Особый Случай (Человек)

Артур спит… самозабвенно. Будто ему платят за этот сон. С такой отдачей, которая, по слухам, бывает только из-за АК-69 — в плечо. Будто бы борется с одеялом: обнимает руками кончик, а ногой, наоборот, спихивает вниз. Проснётся он, скорее всего, без одеяла вовсе. И — Таль надеется — не свалившись с дивана. За этим безобразием он наблюдает около часа. Заснул Артур разочаровывающе быстро — сложно ему, что ли, понервничать? С Талем-то в его квартире-студии. После того, как они целовались (целовались!) в машине. Сложно ему? Таль не может уснуть. В смысле — совсем. Что-то в нём безвозвратно стёрлось пару часов назад, на трассе. Был «Таллер», а потом рухнул по буквам, превратился в «Таль». Никак не может привыкнуть, что кто-то его таким странным образом зовёт по имени — вроде и ужасная манипуляция, как не поддаться. А вроде — и сам виноват, реагировать так на Артура. И стирается дальше, каждая преграда рушится, опадает буквами, слогами, расходится кругами по воде и тает. А Талю что с этим делать? После того, как они отсмеялись над рубашкой с котами, пришлось ехать дальше. И молчать было сложнее, чем обычно, отчасти потому, что Артур тоже не говорил. Только улыбался, как идиот, и за улыбку эту Таль бы продал родного… кота. И собаку. Всех бы продал. И почку, и вторую, и сердце вдогонку. Потому что Артур, улыбающийся не криво, набок, будто бы забыл радоваться в полную силу, а на обе стороны — дорогого стоит. Всего стоит. Всех неслучившихся поцелуев и за эти поцелуи оправданий. Таль трезв, как стеклобетонная линза. Таль не врёт. Никогда. Вранье — против его принципов. Как показало время — нарушение принципов возможно в особых случаях. Особенных. Проблема в том, что Артур, как Таль себя убеждает, лёжа на его кровати, особенным случаем не является. И позвонил он ему только потому, что нельзя было ни в коем случае писать, ему же Таль Здравомыслящий посоветовал! Таль Здравомыслящий всегда прав. Даже когда Таль звонит, а не пишет, и оказывается, что не по работе он звонить разучился, как и разговаривать. Таль Здравомыслящий прав всегда — даже когда говорит, что у Таля нет оправдания, а потом обиженно молчит после хриплого «Я пьян», которое и оправданием нормальным не назовёшь. Как называется, когда перед собой же отрицаешь что-то? Как называется? Таль не знает. Таль Здравомыслящий — тоже. Так они и молчат в квартире-студии, которая уж точно не может принадлежать сыну аристократов, и этим только добавляет вопросов относительно машины. Так они и молчат. А квартирка уютная… Светлая, маленькая, со смежной кухней и гостиной, абстрактными картинами на стенах и, неожиданно, растениями. Ни одного цветка, но по несколько горшков с зеленью на каждой из поверхностей. И как только Артур за ними умудряется ухаживать? И почему тут совсем нет цветов? Чем дольше Таль убеждал себя задать вопрос, тем сложнее это было. «Ты из мафии?» заставило бы Артура подавиться кофе. Это — худший вариант. «Твои родители, случайно, не аристократы?» звучит как пикап. Больше в духе Артура. «Чем ты зарабатываешь на жизнь?» вообще похоже на допрос. Таль не хочет, чтобы Артур думал, что Таль его допрашивает или оценивает по заработку и машине. Таль не хочет, чтобы Артур думал, что он о нём вообще думает. Потому что он не думает. Талю на Артура вообще всё равно. Он ему не нравится — как не нравятся коты, собаки, почки и сердца, как он терпеть не может заметки на полях книги, как не имеет слабостей или особых-особенных случаев. Так же всё равно, как оправдание, являющееся самой настоящей ложью. И Таль сам не знает, почему продолжает… что бы между ними сейчас ни происходило. И этот поцелуй! В конце концов, он же не подросток, что за порывы? Возможно, бармен всё же добавил ему алкоголя в коктейль. Да, должно быть, так и случилось. Потому что других вариантов здесь нет. Других объяснений тому, что Таль всё ещё в его квартире, нет. Тому, что, когда он просыпается, в его мыслях всё ещё нет ни капли сожаления. Когда они вчера пришли домой, всё было… скомкано. Сбито, как птица в полёте, как поезд, сошедший с рельс на середине пути: Артур, совершенно выбитый из колеи (в хорошем смысле) и Таль, всё ещё не в состоянии переварить свои же действия (в них нет смысла, совсем никакого смысла). Сбито: сбито зайти за Артуром, закрыть за собой дверь, разуться, сбито ответить «Нет, всё в порядке, ты не обязан ложиться на диване, я…», сбиться протестом Артура и всё же спать на кровати. Отказаться от чая и смотреть через полуопущенные ресницы, как Артур ворочается минут пять, а потом засыпает — как убитый. Как поезд, рухнувший на обочине и вздыхающий паром в небо — устал. Не находить себе места, потому что все американские горки — те самые, которые опасны для сердца — помещаются в три предложения. Потом вымученно задремать. Но утром… утром всё по-другому. И Артур, в другой домашней рубашке (Он успел переодеться? Теперь на ней лохматые собаки из какого-то мультфильма), тоже совсем другой. Другой на цвет небольших мешков — дамских сумочек, скорее — под глазами, как у выспавшегося человека даже. Другой на запах? Запах кофе-и-чего-то-цветочного. Совершенно обычный, должно быть, это аромапалочки или благовония какие-то. Так почему Таль не может успокоить шторм в черепной коробке? Может, иной на ощупь, когда они сталкиваются локтями за завтраком? Да нет же, Артур совершенно обычный. Но у Таля невыносимо тянет под ложечкой. Что-то изменилось. Необратимо. Так, может, проблема, в кои-то веки, не в Артуре? Ответы искать негде, ответы не поддаются классификации и порхают в архиве, не даваясь в руки, всё время изменяя местоположение… Это невозможно. Кто бы вообще в этом разобрался? Мэдди. Она — мастер взаимоотношений. И разговоров. И с бумагами она неплохо справляется, просто организовывать их не может, но зато разбирается в этом хаосе, может, и ответ найдёт, и по телефону она, кстати, сносно говорит… Мэдди. Она должна помочь. Потому что сам себе Таль, очевидно, уже не поможет. Рабочий день начинается через полчаса, но вспоминает об этом Артур. — У тебя сегодня рабочая суббота? Таль вскидывает голову от чашки с остывающим кофе. Отпивает, чтобы выиграть себе время на лихорадочное копание в памяти. Кофе на удивление вкусный, хочется зажмуриться от удовольствия. В сравнение не идёт со всем нечто в бумажных стаканчиках, что Артур ему таскал со всех кофеен города ежедневно. — Э… вроде? То есть, да? Не самое впечатляющее выступление. Артур кивает: — Я тебя подкину. Это не вопрос, утверждение. И Таль не имеет ничего против — он не дурак, чтобы спасать свою (… что? гордость?) совесть от ещё одной уступки. Уступки ценой неприятной поездки в по-утреннему забитом метро. Таль не дурак. Он кивает и отпивает ещё кофе. У него нет ни одной причины быть таким вкусным, правда. Что Артур в него добавляет вообще? Поездка до работы не неловкая: они говорят о погоде и группе, которую, как оказалось, оба слушают. Артур обещает на следующую поездку поставить играть альбом. Всё спокойно! В смысле, абсолютно. Но потом Таль вылезает из машины, прощается. Видит, что Артур будто бы хочет ему что-то сказать, что-то очень-очень… непогодное. Что-то, что может сбить Таля на остаток дня. Может, задать вопрос или предпринять попытку назначить свидание (трёхсотый дубль). И из-за этого Таль только ускоряется. Заходит, наконец, в здание. В его родное, милое здание, с его кабинетом, и организованностью, и клиентами, и рутиной… И быстрым шагом, в непривычном с самого утра темпе, торопится в кабинет Мэдди. Пожалуйста, только бы она сегодня не опоздала! Но она на месте, сидит за заваленным, как обычно, столом и что-то агрессивно печатает, нет даже — впечатывает. — Мэдди, мне нужна твоя помощь. Мэдди, только услышав это, улыбается и с облегчением отстраняется от клавиатуры, прямо посреди впечатывания: — Ну наконец-то! Но если это по поводу клуба роботехники или религии, то у нас уже всё забито. — Она стыдливо отводит глаза. Таль вздёргивает бровь: новые клубы? Зачем ему туда? — Мне не нужен клуб. Мне нужен, — мнётся долю секунды, — совет. Это по поводу Артура. — Твоего недохахаля? Заминка перед неуверенным «д-да?» прерывается ещё одним всплеском: — Понятно. Садись и рассказывай. Кофе будешь? Да что это за мода пошла — перебивать его? Таль осторожно сгружает с одного из стульев объемную папку — на другой стул, и садится, начиная пересчитывать большим пальцем правой руки костяшки левой. — Понимаешь… тут всё сложно. Ну, с рассказом. Он… — Может, чай? — Нет, спасибо. — Сбивается со счёта, начинает заново и продолжает ровным голосом, — Он… Нет, опять не так. С начала. Мы поцеловались. Или это конец?.. Да, это определённо Конец. Когда ты меня вчера бросила в клубе, я ушёл почти сразу. И выпил только один коктейль. Безалкогольный. И я хотел ему написать, чтобы он меня подбросил до дома. Артур. Такси заказать не мог. В смысле, вообще. Но написать — плохая идея, и я поступил умнее. Глупее. Я ему позвонил. И у него голос был, будто он только проснулся, и слышать его в динамиках ночью вообще не то же самое, как разговоры по дороге к метро. У него такой голос… Им убивать можно. Не смейся! Вот лучше бы я шутил. Это — оружие массового поражения, он что-то говорит, а я чувствую, как у меня одна за другой отмирают мозговые клетки. Я ведь даже не пьян был — и всё равно. Позвонил ему. А потом я стал творить хрень полную. Мэдди откидывается на спинку кресла и округляет глаза, Таль останавливается на третьей костяшке и смотрит в ответ: — Мне уже плевать. О-о, он на меня плохо влияет… — а ведь даже Мэдди его не толкнула на скользкую и позорную дорожку ругательств. Что дальше? Пиво в подворотнях? Баскетбол? Какое будущее ждёт Таля теперь??? Он утыкается взглядом вниз, меняет руки и начинает с четвёртой костяшки правой — немыслимая хаотичность. Хорошо, что Мэдди ещё молчит. — У меня же всё по плану. Всегда. А потом появляется Артур, и логика начинает вытворять какие-то невообразимые кульбиты. Я сказал, что не помню, где живу, и ему пришлось предлагать остаться у него, — после этого в голос пробивается волнение, которое Таль как-то подавляет к концу фразы. — Я напросился остаться у него на ночь, значит! Мало того, он мне кровать уступил. Кто так вообще делает? Никто не делает! Впрочем, я и на ночь особо не оставался… Но это была какая-то дикость, Мэдди, честно! А по пути туда я его вообще… Я… Боже. Он двигает к себе стакан воды Мэдди и мнётся перед тем, как отпить из него. Как же невероятно у него пересохло в горле! Не горло, а наждачка. Наждачка. Наждак. — Я его поцеловал, — Таль кается во всех грехах, но Мэдди не выглядит впечатлённой, и он пытается донести. — Прямо в машине! Он хотел что-то рассказать, у него, может, собака умерла, или кот, или… почка… не знаю… А я его… поцеловал. Но как он целуется, Мэдди! Я думал, живым из машины не вылезу! А потом я вообще… вообще соврал. Не-е-ет, я наврал. Прямо по всей программе. И неубедительно. И Артур знает, что я наврал, точно знает. Потому что я сказал, что я пьян, и Артур не мог поверить в это. Я сам бы не поверил, что я могу быть пьян. Тем более, настолько, чтобы целовать практически незнакомого человека в машине! — Ну, он за тобой, так-то, несколько месяцев уже таскается. Таль отмахивается — это ничего не значит. Они едва знакомы! У них нет общих воспоминаний! Знакомых! Нормальной истории знакомства! У них ничего нет! Совсем ничего! Мэдди не понимает. — И сейчас я вдруг узнаю, что он варит вкуснейший кофе! А всё это время таскал мне что-то из кофеен! Да я теперь в жизни на эти бумажные стаканчики нормально смотреть не смогу. И, Мэдди, это Конец… Потому что Артур мне не нравится. Он мне так не нравится, что я дышать рядом с ним спокойно не могу, так не нравится с этими его глупыми привычками. И всем. Он не имеет смысла, Мэдди, я не могу предсказать ни одно его движение! Слово! Взгляд! Вот мы идём, и я думаю, что всё в порядке, а вот он между делом роняет, что я выгляжу усталым и что он может, если я хочу, оплатить мне отдых. Это что вообще такое, Мэдди? Это бред какой-то! Да и вообще, когда я выглядел усталым? Я не устаю. Иногда только, немного, на работе, а так я полон сил и энергии. Я же в самом расцвете сил… Мэдди смотрит не то с осуждением, не то с удивлением, пока грудь Таля вздымается из-за внезапного освобождения от великого множества, лавины, цунами слов, которые там копились… месяцами? Правда, месяцами? Но Мэдди молчит. А потом поджимает губы и сгружает на Таля своё независимое экспертное мнение. — Во-первых, по плану у тебя всё перестало идти на моменте с наручниками и кляпом. А, значит, с самого начала. Во-вторых, почка умереть не может, только отмереть, и это называется некроз. Никогда не думала, что буду тебе это говорить, — Таль Здравомыслящий ей поддакивает и излучает такое довольство, что его прихлопнуть хочется. Пусть отражает свои некрозы в сплюснутом состоянии. — В-третьих, сама идея отдыха, оплаченного другим человеком или нет, звучит не так плохо. Ты уже пашешь на износ, и сил в тебе, как в дохлом котёнке. Не надо было от отпускных отказываться. В-четвёртых, мне кажется, что ты в Артура втрескался по уши, — она позволяет себе смешок, — и лучше бы тебе с этим разобраться, потому что, как я поняла, ты его поцеловал и за всё это время никак это действие не прокомментировал. Разберись, пожалуйста, со своими чувствами, а потом с Артуром. Желательно. Таль возражает, потому что Мэдди, кажется, его не слушала. Он несколько раз сказал, что Артур ему не нравится. Уж Таль бы понял, если бы. — Разбираться не с чем! Он не может мне нравиться, даже теоретически. Он же… — Таль делает странные пассы руками, но всё не может подобрать слова, что случается редко, и в итоге просто медленно моргает, будто бы это сделает всё понятнее. — Поверь мне, судя по тому, что я наблюдала и что ты рассказал, если сейчас Артур исчезнет со всех радаров, ты на этой почве с катушек съедешь. Мэдди кивает сама себе, потом поднимается и хлопает Таля по плечу: — Погуляй сегодня или вроде того. Я вызвоню кого-нибудь. И Таль принимает это, как, должно быть, Боги принимают нежеланные дары, как у ребёнка берут поданный камень и говорят: «Спасибо! То, что мне сейчас было нужно!», а потом сами тянутся за отвёрткой. Таль принимает эту заботу Мэдди. И возвращается домой. О, дом, милый дом… Таль будто бы не был тут вечность, хотя на самом деле — только со вчерашнего утра. Но со вчерашнего вечера прошло слишком много времени. Событий. Слишком много мыслей в пустоту было потрачено со вчерашнего утра. Следуя совету Мэдди, как умный мальчик, Таль только — наконец-то — переодевается в нормальную одежду и идёт гулять. Или вроде того. У Артура бы, кажется, случился приступ, если бы он его сейчас увидел, потому что у Таля сложилось такое ощущение, что тот его вне рабочего и послерабочего времени толком и не встречал. Он, наверное, и не подозревает, что Таль, как и все нормальные люди, периодически натягивает брюки и не рабочую рубашку. Или ругается. Ладно, и сам Таль узнал, что может ругаться, совсем недавно, буквально час или полтора назад. А о не рабочей рубашке… м-да, тут он Артуру, конечно, проигрывает. Но это был заведомый проигрыш, ничто не поборет безумие его нескончаемой коллекции странных принтов. Ничто не поборет безумие Артура. Хочется стряхнуть с себя офисную суету, замученную перепроигрыванием пластинку мыслей (на одну и ту же тему, одну и ту же, и имя этой теме — Артур, конечно же), всё хочется стряхнуть. Не думать хотя бы денёк. Но подобной роскоши Таль себе позволить не может, поэтому он гуляет в парке и… думает. Какое раздражающее слово. И всю следующую неделю, на которую его и вовсе выдернули в командировку вместо кого-то, слёгшего с ангиной («Надеюсь, это бубонная чума», — кровожадно желал всех благ заболевшему Таль, собирая чемодан), Талю тоже приходится думать. А по поводу командировки… ну конечно же, это всегда Таль. Всегда — Таль. Отличник, потом офисный мальчик, лучший работник, существует в пределах своего кабинета и дома, не умеет говорить по телефону и разбираться в чувствах. А они там есть вообще, эти чувства? …Наверное, да. Скорее всего, да. Расшифровать бы. Он, конечно, пишет Артуру, что до конца недели не в городе, и получает ещё кучу сообщений, которые даже не открывает. Пожалуйста, не сейчас. Абонент занят переживанием эмоционального кризиса. Абонент не имеет понятия, что делать дальше. Пожалуйста, Артур, не сейчас. Не сейчас. Возможно, через неделю. Через неделю Таль обязательно разберётся. Или нет… Или планы Таля разрушатся с лёгкостью карточного домика. Или, когда через неделю он будет стоять с сумкой, только сойдя с самолёта, вдруг окажется, что его встречают. И не кто-то там — Артур. Стоит. С цветами. Талю хочется выругаться, но он просто подходит и… не успевает ничего даже сказать. Сделать. Потому что Таль отвык и количество Артура на квадратный сантиметр кажется невыносимым, чуть ли не ядовитым. Все признаки интоксикации: голова кружится, темнеет в глазах при резком движении, волнение. Артур опасен для нахождения рядом. Однако, если на одну секунду допустить, что… — Привет! Ты… в порядке? Выглядишь усталым, а, это, наверное, после перелёта… Мэдди сказала, что ты будешь не против, если я тебя встречу. И я купил цветы… Держи, кстати, и давай мне сумку, а то в тебе сил, как в котёнке, ха-ха! Голодный? Если не хочешь останавливаться, чтобы поесть, я могу заказать что-то. И заберём по пути! Точно в порядке? Я скучал, кстати. …Артур Талю и в самом деле может нравиться. Это бы объяснило признаки интоксикации. И можно допустить также, что Таль по нему даже… скучал. Тоже. Возможно. Скорее всего. Он скучал. Он так скучал, что хотелось на стену лезть, что ощутимо чувствовалась скорость съезжания крыши и чувствовалось, что съезжает она на северо-восток, куда-то туда, где как раз и остался Артур. Ох. — Я… да. Вполне. Нам надо, наверное, поговорить потом, да? В голосе пробивается надежда, что Артур сейчас отмахнётся, мол, нет, ты чего, всё в порядке. Я всё уже понял. Разбирайся дальше. Глубже. Я подожду. Но Артур вместо этого кивает и обрекает Таля: — Это точно. Но всё же, ты голоден?.. Они говорят через адские несколько дней и одно приключение. Адские, потому что Мэдди не удосужилась озаботиться копящимся на столе Таля в его отсутствие безобразием, а по приезде он нашёл в себе частичку человечности, не позволяющую сгрузить работу на кого-то ещё. Пришлось разбираться. Невероятное количество чего-то на подпись, что Таль перестал читать после восьмого документа; информирование в записках о консультациях, запланированных на эту неделю — ничего сложного, час или два разговоров и объяснений одного и того же; какие-то… газеты и журналы? — Это моё! — динамик на столе восклицает голосом Мэдди. Она что, следила, как Таль разгребает это безобразие, и молчала? Он оглядывается на камеру в углу. — Не отдам. Листает первый попавшийся журнал — что-то о БДСМ. Брошюрка рядом посвящена значению католического христианства в современной жизни. Ладно, возможно, Таль всё же это отдаст. Под её монотонный бубнёж о клубной деятельности Таль складывает всё цветастое безобразие отдельно. — Заберёшь сама. С компьютера открывает календарь и, сверяясь с диким почерком Мэдди (Опять Мэдди! Хоть что-нибудь здесь вообще крутится без её незримого присутствия?) на крошечных записках, вносит все консультации. Перспективы… не радужные. Первая из встреч назначена на завтрашнее утро. А сегодня ему надо закончить с бумагами, забежать к Мэдди и отдать журналы, ответить на скопившуюся почту… И успеть выспаться. Дико хочется есть. И немного Артура, пожалуйста. Но лучше — побольше.

[Вы]

Я уже устал. Вся неделя забита консультациями, а всё, чего мне хочется, это отдыха и, может, пиццы.

[Вы]

Ухожу работать, не теряй.

Это не намёк. Не. Намёк. Таль же может упоминать что-то такое между делом? И не ждать, что Артур, как и всегда, увидит это как повод прийти? Может. Но… они едва увиделись, а ему пришлось сбегать на работу. Опять. И Таль самую каплю, но хочет увидеть Артура. Хочет. На почту с громким и раздражающим «дзинь» приходит что-то от Мэдди. Среди строчек глаз выцепляет «консультация до вечера», и даже «двойная оплата» не делает груз легче. «К часу должны прийти», так? Чудесно… Сначала ворчит, что Таль пашет наизнос, а потом подкидывает ему ещё работы. Спасибо, Мэдди. Сюрпризом не становится мысль, что этот день Таль не переживёт. Наоборот — подобное в его голове в последнее время появляется слишком уж часто. Сверившись с другими планами в календаре, он чётко осознаёт: отпуск спланировать возможности нет. Во всяком случае, на ближайшие месяцы. Что же… Однажды обязательно случится. Однажды, как его, Таля, непризнание симпатии к Артуру. Случится всё. И в это поверить на удивление просто, потому что, мать его, Артур стоит в дверях и криво улыбается. Рядом с Артуром случается всё. Рубашка на удивление обычная — просто ярко-желтого цвета. Она Талю даже нравится. Но у него клиент буквально через десять минут… Артура придётся выгонять. — Здравствуй, Артур. Я… — Я выкупил-украл тебя у Мэдди до вечера, мы летим есть пиццу! Талю не послышалось, Артур сказал «летим»? Артур сказал «выкупил у Мэдди?» Честное слово, некоторые люди в разы симпатичнее, когда молчат. Слова замирают в горле, и в итоге их невероятной трансформации из Таля вываливается жалобное: — Что? Не. Впечатляющее. Выступление. Старайся лучше, Таль. Артур, видимо, поняв, что так они ни к чему не придут, несколько секунд что-то усердно ищет в телефоне, а потом показывает Талю два билета. Delta Airlines, в Рим и обратно. Значит, Артур хочет сказать, что выкупил билеты на этот же день (что, скорее всего, было невероятно дорого), оплатил время Таля и сейчас хочет, чтобы он рванул за Артуром в другую страну? Это — безумие. Такого бреда Таль не слышал давно. Он в костюме, в офисе, в компании Артура с какой-то дурной идеей. И он только просит: — Только верни меня, пожалуйста, к вечеру. Ты же меня вернешь к вечеру? Артур, не задумываясь, заверяет: — Конечно верну! Я же про «украсть» образно, ну, знаешь, как принцесс из башен воруют. Я тебя так же краду у работы. Но к вечеру ты будешь в целости и сохранности отдыхать дома, клянусь. Во всём виноваты еврейские корни. Только они не дают отказаться от предложения и билетов, только из-за них невозможно не заразиться радостным возбуждением и нетерпеливостью Артура. Да, во всём виноваты еврейские корни.