от заката до рассвета

Птица Олега не любит. Об этом говорят леденящие угрозы, срывающиеся с искусанных губ, пять часто зудящих шрамов от пуль, заживающие следы от смертоносных когтей на грудной клетке и блеск янтарных и прищуренных от злости глаз. У Волкова внутри что-то ворочается, отдаваясь болью под трещащими от удара об стену рёбрами, но упрямо молчит, сжав рот в тонкую полоску и не отводя от Птицы взгляд. Тот крепче сдавливает чужое горло, кончики когтей давят на кожу в опасной близости от шало бьющейся артерии, это должно вызывать тревогу и даже сжирающую панику у любого здравомыслящего человека. Но Олег не из них. — Хочешь жёстче, чем обычно? Ладно, — Волков крепкими плечами ведёт, словно хоть крупица контроля в его смуглых ладонях держится, и усмехается неожиданно по-доброму и тепло. Хочется ему дарить Птице тепло и не понимает даже, когда это желание так сильно обосновалось в сердце, сплетаясь в сеть сосудов и тканей. Выдирать его не желает, это часть Олега, пускай и отравляющая нездоровой привязанностью и готовностью отдаться во всех смыслах в смоляные руки личного дьявола. А тот ведь не откажется, горделиво вскинет голову так, что Волков будет долго вспоминать изгиб бледной шеи в обрамлении перьев, и заберёт преподнесенное без тени сомнения. Олег рад стараться, если птичья душа от этого хоть на долю секунды лучше себя почувствует, на месте своём. — Нет, — голос Птицы льётся хриплой чарующей мелодией, Олег сглатывает от того, насколько его мажет от интонации и тона, — мне другое интересно. Какого хера ты накрыл меня этой тряпкой?! Олегу сказать даже нечего, вернее, трудно объяснить Птице, почему решил накрыть уснувшего его на диване пледом. Сам себе даже не объяснит, просто при взгляде на сопящего пернатого солнечное тепло лениво расползалось в грудине, от чего улыбка возникла. А плед… Птица же комфорт любит, чтобы теплее, Волков подмечал это все время их сожительства, вот и укрыл бордовой тканью, дорогой между прочим. Все, как птичьей душе нравится. Кто же знал, что опасно близко загорятся янтарные глаза, а сам Олег окажется прижат за глотку к стене? — Ты мог замёрзнуть, — Олега будто не волнует почти полное отсутствие кислорода в лёгких, каждое слово миром слетает с пересохших губ, — да, ты не Серёжа, хтоническое существо и далее по списку, но я посчитал это нужным. Доверие — вещь дорогая, и Олег, глядя Птице в глаза и замечая воинственно раскрытые крылья, думает, что между ними его не будет никогда. А предел их отношений — трахаться, потому что пернатому очень уж невтерпёж и нравится доминировать, а Волков хочет дать ему это, специально выводя из себя и оказываясь на постели или где-то ещё с оттопыренной задницей. Если Птица ощущает себя нужным и отдельной личностью в такие моменты, то Олег хоть навеки вечные застынет в таком положении гипсовой статуей. Птицу он любит. Тот его нет. Рука с горла исчезает неожиданно, от чего Волков даже давится резко ворвавшимся в лёгкие кислородом, пару раз кашлянув. В подсознании растерянность вспыхивает ярким знаком вопроса, который начинает орать, когда щеку обжигает поцелуй. Губы у Птицы сухие-сухие, словно нет привычки их облизывать, и это прикосновение клеймом ложится, дорогим для волчьего сердца. Что, зачем, такого не было, почему… Олег путается, замирая, только сердце бьется как птичка в клетке. Иронично, когда оно, собранное не до конца из лоскутов и испещрённое шрамами, отдано Птице. — Границы, Волков, границы, — Птица шепчет, интонации и спрятанные за словами эмоции непонятны совсем, хотя Олег научен различать многие из них. Его в очередной раз отпихивают, пусть неожиданно мягче, но терпение Олега тоже имеет границы. Голову вскидывает, ловя взгляд золотых глаз, сердце грозится рёбра в порошок измолоть, и позволяет давно крутящимся в голове словам сорваться с губ: — Тогда один раз четко обозначь их словами. Мысль, что он может потерять сейчас все, что по кирпичикам было выстроено между ними и склеено тягучей кровью, больнее игры и пяти пуль. В чём-то Олег даже благодарен за них, ебаный придурок, иначе не смог бы познать все извращённое удовольствие в птичьих руках, осознать другую любовь, не как к Серёже. Олег ждёт звона в ушах от удара, тепло от расползающейся раны на теле, да хруста костей, но тишина оказывается страшнее. Уйти, лучше уйти, и Волков с кривой ухмылкой почти делает шаг вперед, но… Даже через рубашку его обжигает жар от прикосновения обсидиановых крыльев, вернее, перьев на них. Птица крылья свои обожает, бережёт как Сережу и Олега никогда ими не касается, пряча и злобно шипя на любое поползновение в их сторону. Наверное, у Волкова глюки или шизофрения, он ошарашено моргает, но перья скользят уже по шее и щеке, оставляя на коже светлые полосы. Ощущаемая щекотка четко даёт понять: настоящие. В груди — ноль кислорода, буря эмоций, в голове — дурдом. Нет, так не бывает, но Олег взгляд на Птицу переводит, тот стоит сам весь напряжённый комок нервов, но с вызовом и превосходством смотрит, хоть в глубине янтаря блестит растерянность. Слова его последующие все ядом пропитаны, но он для волчьей души амброзией становится: — Мозгов хватит понять? И Олег улыбается широко-широко, подушечками невесомо крыльев касаясь и ведя ими по неожиданно мягким перьям. Птицу он любит. Тот его тоже.