Вик. Борьба за жизнь.

      Претор в тот день, месяц назад, покупая мальчишку, решил, что наложник скрасит ему оставшееся до отъезда время и затем, когда придет время посольству возвращаться на родину, он продаст раба на торге или в какой-нибудь из веселых домов. Однако, овладев его телом в первый и второй раз, мужчина испытал такое яркое, неожиданно сильное наслаждение, что, сам того не сознавая, стал уязвим для чувств. И раньше он укладывал на ложе невольников, во время воинских походов выбирая молодых и красивых пленников. После этого, насытив плоть, отдавал их своим воинам, не интересуясь дальнейшей судьбой подарков. Но этот мальчишка каким-то образом смог затронуть тот уголок души, который ранее всецело принадлежал его ненаглядной Релееш. . . Весь прошедший месяц Претор с усилием давил в себе чувство, отблески которого зародились в тот день, когда он в первый раз овладел мальчиком. Ведь это всего лишь раб, его собственность, вещь, кукла для удовольствий, ночная игрушка. Разве можно что-то испытывать к стулу или, к примеру, щиту? Всё воспитание воина противилось этому. Рабов замечают только тогда, когда те плохо выполняют свои обязанности и требуется их наказать. Конечно, были у хозяев и любимые рабы, которых ценили за красоту или какое-либо умение, многократно повышающие их стоимость, но и те, по своему положению, не многим отличались от остальных. Испытывать чувства к рабу, низшему, к тому, кто сам не принадлежит себе, у кого по определению нет и не может быть гордости, своего я, по меньшей степени глупо. Любить невольника? Можно, конечно, любить в какой то мере свою лошадь или верного пса, но это же не делает их равными хозяину и достойными ЛЮБВИ. Тем более любить того, кто восходит на твое ложе не по своему желанию, а по обязанности. Кто знает, что если ласки не понравятся хозяину, раба ждет неотвратимое наказание. Но. . . Снова и снова его глаза ловили малейшее движение ладного, такого желанного тела. Снова и снова ноздри мужчины трепетали, едва аромат кожи наложника касался их, плоть каменела и рвалась погрузиться в тугое, горячее, нежное. А когда мальчик, спустя срок, сам стал получать удовольствие от близости, безуспешно пытаясь скрыть это от проницательности хозяина, страсть Претора ещё более окрепла, возникло необоримое желание снова и снова ласкать это тело. Следить, как оно трепещет в его руках. Как выступают бисеринки пота на приоткрытых, издающих сдавленный стон губах. Как наступает момент, и мальчишеское тело выгибается, губы сжимаются, и наложник, не в силах сдерживаться, мотает головой из стороны в сторону в экстазе. Пытаясь подавить в себе чувство, Претор никогда не заговаривал с мальчиком, использовав его тело, отсылал, не оставляя на ночь в своей опочивальне. И всё же в те дни, когда он не уходил по нуждам из дому, то любил сидеть за столом у окна рабочей комнаты, разбирая свитки и поглядывая как мальчик ходит по саду, как сидит, задумавшись в беседке. Тогда, он, не удержавшись, выказывал знаки милости, посылая мальчишке сладости, на которые здесь, в Хааране, такие мастера, или горячее питье. Наблюдая, как тот принимает их, как, оставшись один, приоткрывает лицо и аккуратно грызет орехи, вареные в меду или изукрашенные глазурью конфеты, как, согревая замерзшие ладони, крепко обхватывает ими чашу и, сделав трубочкой губы, дует, перед тем как отпить и едва заметно улыбается, украдкой глядя на закрытые окна, словно догадываясь, что хозяин тайком подсматривает за ним. В один из дней, случайно подслушав разговор раба с кухонным слугой, Претор с трудом сдержал гнев на глупца, дерзнувшего не только заговорить с наложником, но и посмевшего покуситься на него, его собственность, хотя бы на словах! Ответ мальчика поразил вежливым тоном, который должен соблюдать низший при разговоре со свободным, и вместе с тем тщательно выверенной и хорошо скрытой угрозой, прекрасно понятой слугой и заставившей его проявить уважение к рабу! Претор решил перед тем, как примерно наказать недостойного, выпоров и выгнав из дому, посмотреть, как поведет себя наложник. Вечером же, когда мальчик пришел на зов господина, он был так же как и всегда молчалив, послушен и ласков. Закончив любовные игры и знаком разрешив удалиться, мужчина следил взглядом за мальчиком, ожидая, когда тот обратится к нему с жалобой. Но мальчик, как всегда низко поклонившись, молча вышел из опочивальни. «Он не захотел жаловаться. У него есть какая-то гордость? Или пожалел? Или причина в другом?» — думал перед сном мужчина и затем, устыдившись, что он снова думает о рабе, подавил в себе мысли и заснул. На следующий день кухонного слугу, по приказанию господина, выпороли на заднем дворе дома. Едва стихли крики наказываемого, его, отвязав от столба, пинками вышвырнули за калитку. Дни проходили один за другим, сменяясь вечерами и жаркими ночами. День с самого начала пошел не так. С утра призвал и заставил присутствовать при его одевании принц. Затем пригласил к себе за стол завтракать, многословно рассказывал о том, как хорош оказался приобретенный вчера новый наложник. Претор, с трудом делая вид, что внимательно слушает молодого господина, удерживая на лице любезное выражение, думал о своем. Он в который раз удивлялся, как всё же сын отличается от отца. Отец, великий правитель, сильный, умный, за двадцатилетие своего правления одержавший множество побед, присоединивший четыре соседних страны, строивший города, наполнивший казну государства — и двадцатипятилетний сын. Недалекий, раб своих страстей, изнеженный сластолюбец с рыхлым телом. «Да-а-а-а, как всё же несправедлива судьба, позволившая появиться на свет первым, сделавшая наследником Эрхакака. И навсегда сделав вторым его младшего брата Марила. Вот он… Он достойная копия отца. Уже сейчас, в свои двадцать лет — доблестный воин, не боящийся тягот походов. Хороший повелитель пятидесяти тысяч. А его учителя до сих пор говорят о пытливом уме юноши. Остаётся надеяться, что он когда-нибудь наследует брату. Судя по всему, у этого вряд ли будут сыновья». Претор знал, что евнухи гарема Эрхакака, по тайному приказу отца внимательно следили, чтобы в питье наложниц принца регулярно добавляли зелье, не дающее им понести. — А ты, Претор, говорят, ты тоже купил себе мальчика для утех? Неужели наш железный тысячник всё же подвержен сладости зова плоти? — в размышления воина ворвался насмешливый голос принца, обгрызавшего ножку куропатки. — Да, светлейший, — склонив голову, ответил воин, — я купил его на базаре. Мужчина прекрасно помнил, что во дворце никому не рассказывал про то, что у него есть наложник. Все знали, что он никогда не держал постельных рабов. «Интересно, кто у меня дома шпионит для принца? Язык вырву и посажу на кол!» — решил он. — Говорят, он у тебя необычен? — Эрхакак глумливо засмеялся, сделав глоток сладкого зурейнского вина. — Ну не сердись, мой воин, я знаю, как ты твердо придерживаешься принципа однолюбия. Если ты решишь, что он тебе наскучил и будешь продавать его, скажи мне, я найду, кому сделать дорогой подарок! — Благодарю, светлейший. Твоя милость для недостойного твоего слуги не знает пределов, — Претор снова склонился. Тут к уху принца склонился слуга и что-то прошептал. Выслушав, принц, окинув взглядом присутствующих, громко сказал:  — Следопыты докладывают, что видели следы большого стада сайралаков. Мужчина про себя вздохнул. Охота, это интересно, но дела посольства снова будут отложены, а главное, принц будет отдыхать ещё два дня, жалуясь на то, что его тело разбито и только ласки обитателей гарема его спасают. А значит, ещё три дня пройдут в этом городе без толку. Ожидания Претора полностью оправдались. Весь день на конях. Пыль, кровь подстреленных животных. Жаренная на кострах печень, взятая из ещё трепещущих туш, возвращение в город, и вот принц разохался, и картинно держась за поясницу, прошествовал на ночную половину дворца. Когда же воин собрался покинуть дворец, его задержал управитель казны принца и долго, нудно жаловался на то, что воины охранной тысячи много съедают провианта, что содержать такое количество лошадей для казны принца накладно. Что солдатам нужно сократить выдачу вина, лошадям надо покупать сено, а не овес, и то, наполовину сократив выдачу кормов. Что казна принца уже не выдерживает всех трат и что Претор не получит на свои, такие непонятные ему, управителю, нужды, в ближайшие дни ни одного золотого. С трудом удерживаясь от желания покрепче взяться за тощую шею управителя и вытрясти из него все золотые, которые тот немало уже прикарманил за время нахождения на этом посту, он огромнейшим усилием воли спрятал за сжатыми зубами слова о том, что если бы следящий за тратами принца поменьше отдавал золотых на невольничьих базарах, где, не торгуясь, приобретал усладу для принца, то и думать об опустошении казны не пришлось бы. Сильно не в духе, Претор вышел в город. Он шагал домой, в груди клокотала ярость — увидев потемневшее лицо тысячника, встречные шарахались в стороны. Оплеуха рабу привратнику, не успевшему освободить проход. Затрещина слуге, накрывавшему ужин на стол и стукнувшему бокалом о чашу. Приказ дать десяток плетей личному рабу за то, что, дурак, подавая полотенце после омовения рук, поскользнулся и опрокинул таз. Ярость не успокаивалась, глухо клокоча в груди. Пройдя в опочивальню, медленно раздевался сам, слушая вопли Саараба, раздающиеся с заднего двора. Наконец, вопли стихли. — Вик, — позвал Претор. Не успел ещё стихнуть голос господина, как в дверях показался мальчик. Войдя, раб опустился на колени. Мужчина несколько мгновений тяжело смотрел на фигурку с покорно склоненной головой. И почувствовал, как темное чувство ломать и подчинять накатило на него. — Подойди, — приказал он. Когда наложник подошел, сорвал с него одежду и грубо взял в рот. Затем, на кровати, не желая сдерживаться, с каким-то животным наслаждением ворвался в его тело. Крик мальчика только подстегнул его. «Так, так, так… Ещё, ещё. Грязный раб…» Претор мстил ему за ту любовь, которую тот пробудил в сердце господина. «Еще… ещё…» Наложник стонал. Желая заткнуть, ловя ладонью его рот, мужчина нащупал мокрые от слез щеки. Рука убежала и снова вцепилась до синяков в бедра мальчишки. «Еще… ещё…» Наконец-то… Разрядка… Без удовольствия излился в содрогающееся тело и волна усталости накрыла с головой. Выдернул себя из него и, отвалив в сторону, притянув дрожащее тело, заснул. Во сне пришел кошмар. Снова мор в городе, уносящий тысячи жизней. Снова страх потерять самых дорогих для него людей — жену и сына, которых любил без памяти. Снова у него на руках умирающая Релееш. Во сне она умирала гораздо страшней, дольше и мучительней. А потом она уходила и уходила от него. Он кричал и звал её, умолял остаться, не уходить. А она, живая, бросала его, а потом её увозили от него, а потом её забирали от него. Снова и снова. Всё повторялось и повторялось — страшнее и страшнее. А потом, вдруг, всё пропало. Боль ушла из груди. Появился Вик, и, протягивая к Претору руки, открыто улыбался. В глазах светилась любовь. И на шее у него не было ошейника, и воин знал, что мальчик свободен и что он любит его. И понимал, что это сон: любить свободного мужчину свободным мужчиной нельзя. Это против всех законов. Это карается посажением на кол обоих любовников. Но во сне он был так счастлив, как не был уже много лет. И тут он проснулся.