Вик. Борьба за жизнь.

      Прижавшееся тело согревало, легкие мальчишеские пальчики, скользящие по его торсу, дарили удовольствие. Невесомые поцелуи желанных губ уносили в безоблачную даль. Легкость в теле… нега… Неизъяснимая нежность к этому мальчишке пронзила Претора. — Ты… Не в силах сдержать желание, нежно приник к его губам. Лаская, уложил на спину. Страсть… Исследовать всё тонкое тело губами. Заставить стонать от удовольствия, а затем, затем войти, и, обладая, унестись вместе с ним ввысь, за облака, к наслаждению! Болезненный вскрик как таз холодной воды оглушил Претора. Что с ним?.. Поднеся светильник, увидел. Стыд… Сел рядом. Ласка, которой он никогда никого в своей жизни не баловал, даже Релееш (мысль о которой мелькнула и исчезла). Наклонившись над наложником, мужчина смотрел ему в лицо, не зная, что он хочет сам и что хочет от него. Сон не выходил из головы. И тут мальчишка стал его ласкать. И как ласкать! Отдышавшись, Претор сел на кровати, вытянув ноги, и посадив перед собой на колени Вика, испытующе заглянув тому в глаза, спросил:  — Почему? Мужчина не мог понять, почему этот мальчик-раб, которого он только что жестоко изнасиловал, так ласкал его, ласкал сам, не по принуждению, не под угрозой плети, а САМ. Подарил такое наслаждение, которое не всякий любовник даст любовнику. Мальчик, опустив глаза, молчал. Претор нетерпеливо поднял его голову и снова спросил, с неожиданным для себя страхом ожидая ответа: — Почему? Неожиданно Вик открыто, как равный, встретил взгляд и спросил: — А вы, господин, действительно желаете получить ответ? — Конечно! — Претор замер. Мальчик покраснел и тихо произнес: — Потому что я… вас… люблю. «Он любит!!!» О боги… он любит меня! У Претора закружилась голова. Он так давно не слышал этих слов. Уже не думал, что когда-либо ещё их услышит. И вот. Он любит меня! И в тот момент мысли о том, что мальчишка раб и любить раба господину не к лицу, показались такими мелкими, такими ничтожными в сравнении с тем, что Вик его любит! Мужчина вскочил и, подняв мальчика на руки, закружил его по комнате. — Сладкий мой, желанный мой, — целуя, шептал воин. Подойдя к кровати, положил его на спину. Покрывая тело длинными поцелуями, Претор приблизился губами к мальчишеской палочке. Вик, догадавшись, что сейчас произойдет, подался бедрами назад, впечатываясь в кровать и, обхватив голову господина ладонями, потянул вверх. — Нет, пожалуйста, господин! Не надо, умоляю вас. — Что с тобой? — недоуменно спросил мужчина. — Господин, я ваш наложник, — Вик, сильно покраснев, продолжил, — я ваш раб и господин не может так ласкать своего раба. — Глупости, — несколько раздраженно проговорил Претор. — Ты принадлежишь мне и я сам определяю, что должно мне делать с тобой, моим рабом, или не должно! Сейчас я решил ласкать тебя так, как я хочу! Мужчина наклонился и взял в рот ту часть тела, к которой в своей жизни раньше прикасался только руками. «А ведь совсем не противно, даже какое-то чувство интересное…» Мужчина, плотно охватывая губами палочку, двигал головой вверх вниз. Очень скоро он почувствовал, как мальчишеское тело под ним стало содрогаться. Вик громко застонал, его голова моталась из стороны в сторону. Вцепившись в волосы Претора, мальчишка выгнулся, стараясь проникнуть ещё глубже в рот господина. Затем его тело расслаблено опало. Мужчина, выпустив палочку из губ, поднялся к нему и, обняв, лег рядом. — Спасибо, мой господин, — прошептал мальчик и поцеловал воина в губы. — Спи… Претор, прижав его, сам заснул. Думать о том, что сегодня произошло, он будет завтра. Вику солнечный луч упал на ресницы. Мальчик крепко зажмурился, не желая просыпаться. Озорной лучик не отставал, настойчиво скользя теплой лапкой по расслабленному лицу. В закрытых глазах у мальчика расцвели радужные круги. Вик осторожно повернул голову и, приоткрыв глаза, посмотрел на мужчину, не выпустившего его из объятий даже во сне. Претор спал… Во сне черты воина утратили жесткость и непреклонность, приобрели непривычно мягкое выражение. Таким Вик его ещё никогда не видел. Взгляд мальчика блуждал по широким бровям, крепким скулам, скользнул по гордому носу, губам, подарившим вчера такое невероятное наслаждение, волевому подбородку… Ласково провел ладошкой по широкой груди, заросшей жестким курчавым волосом, затем пальчики шаловливо пробежались по кубикам мышц живота и опустились ниже, нежно охватывая то, что по утрам у мужчин (и у мальчиков тоже) бывает тверже камня. Ресницы господина дрогнули. Не прекращая осторожных движений ладошки там, внизу, Вик прикрыл глаза и притворился спящим. Лицо мальчика было невинным и умиротворенным и если бы не те приятные ощущения там, внизу, проснувшийся мужчина прозакладывал бы голову, утверждая, что крепче сна его наложника ни у кого сейчас быть не может! Он глубоко вздохнул и, изучающее поглядывая в лицо мальчишке, большой ладонью осторожно сжал его ягодицу. Тот «крепко спал». Неслышно усмехнувшись, Претор, погладив одну половинку, уделил внимание другой, так же осторожно и ласково пройдясь по ней. Мальчик, не удержав судорожного вздоха, не открывая глаз, лукаво улыбнулся. — Ты давно проснулся, мой сладкий? — мягко спросил мужчина. — Да-а-а… — на выдохе почти простонал мальчишка. Его палочка, казалось, сейчас окаменеет от той потрясающей нежности, с которой широкая ладонь ласкала сейчас его так пострадавший вчера зад. Претор бросил взгляд в сторону окна. «Уже скоро полдень, я и не помню, когда в последний раз вот так поздно просыпался… Боги, я совсем забыл, что с утра хотел пойти на воинский двор, поговорить с сотниками». — Пора вставать, мышонок, — с сожалением высвободив себя из рук наложника и оторвав от столь увлекательного занятия свою ладонь, мужчина сел, поставив ноги на ковер, устилавший пол опочивальни. Дважды хлопнув в ладони, он приказал появившемуся в комнате евнуху: — Пусть в купальне нагреют воду. Хорошо вымой мальчика и пошли за лекарем. Пусть он осмотрит наложника и приведет всё в порядок, не жалей расходов на лечение, я хочу, чтобы он был готов вечером к забавам. Да, с сегодняшнего дня этого раба будут кормить с моего стола. Малир низко поклонился и выжидающе поглядел на Вика, натянувшего до подбородка одеяло при его появлении. Мальчик встал, подобрал клочья одежды, лежащие у кровати и, не поворачиваясь спиной к господину, попятился к дверям. Остановился, стараясь не морщиться от боли, опустился на колени и, не поднимая головы, произнес тусклым голосом: — Господин позволит рабу идти на место? Пристально посмотрев на коленопреклоненную фигурку, взмахом руки дав Малиру знак оставить их, мужчина приказал: — Подойди ко мне, — он, поднявшись с колен, приблизился, не поднимая головы. — Посмотри мне в лицо. Мальчик, не отрывая глаз от пола, приподнял голову. — Что случилось, сладкий? У тебя там сильно болит? — Претор, притянув, поставил его между разведенных коленей и легонько сжал ладонями ягодицы. — Нет, хозяин… Ресницы мелко дрожали. Внезапно воин вспомнил, что тот ещё ни разу не называл его хозяином. Мужчина видел, что мальчик на что-то обиделся и искренне не понимал, на что. Ещё вчера он не обратил бы ни малейшего внимания на чувства наложника, но сегодня, сейчас, после этой ночи его почему-то задела эта обида. Он не понял, что случилось. Ведь проявил большую милость, приказав вымыть мальчика в горячей воде, привести к нему лекаря, пользовавшего свободных и знатных. Ещё большую милость, граничащую с невероятностью, повелев кормить раба со своего стола! А Вик чувствовал себя преданным. Он помнил слова рабов о том, что рано или поздно хозяин продаст раба и чувства никак не интересуют хозяев. Он совершил глупость, полюбив господина, и ещё большую глупость, признавшись в этом. Вот теперь, только сейчас мальчик почему-то понял со всей неизбежностью, какая пропасть отделяет его от мужчины. Раньше он надеялся, верил, что рабство — это ненадолго, это не навсегда. Он будет свободен, он вырвется, или даже его, возможно, отпустят. Рабству противилось всё его существо, и он в душе не считал себя рабом, лишь подчиняясь обстоятельствам, выполнял всё то, что должны делать рабы. Его не смогли сломить в доме торговца невольниками: побои и унижения лишь научили скрывать свои чувства. А сейчас, после того, как показал любовь, после того, как был готов за любимого человека даже умереть, ему бездушно указали на его место. Что он действительно не больше, чем вещь, чем всего лишь игрушка для удовольствия хозяина. — Что случилось? — голос господина стал холоден. Слезы потекли из глаз мальчика. — Я думал… Я хотел… Я думал, что я теперь… теперь нужен вам не как раб, — наконец, выдавил он из себя. Претор внезапно всё понял. Злость поднялась со дна его души. — Ты посмел решить, что ты уже не раб? — в голосе мужчины клокотал гнев. — Ты посмел думать, что могло что-то измениться после того, как я ласкал тебя? — Он вдруг вспомнил, какие ласки подарил рабу ночью. Пелена ярости стала застилать глаза. — Ты дерзок, раб, и я просто не понимаю, почему тебя уже сейчас не порют у столба, позади дома! Поди прочь! Мальчишка опрометью вылетел из комнаты и попал в объятия Малира. — Стой! Стой, дурачок. Пойдем, — евнух, взяв его за руку, повел в купальню. — Ты глупец, как ты вообще мог посметь думать, что хозяин тебе равен?! — Малир укоризненно качал головой. Лежа в горячей воде, мальчик постепенно успокаивался. Слезы уже перестали идти, хотя на душе и оставалась тяжесть обиды. Теперь его все больше и больше стало беспокоить, что после происшедшего сделает с ним господин. Вик знал, что слова о наказании плетьми были не просто словами. За свой, в общем-то, небольшой рабский опыт мальчик уже не раз убеждался в этом, и знал — хозяева всегда выполняли свои угрозы. Теперь он с надвигающимся ужасом ждал, что господин вспомнит о своей угрозе, и его вытащат из купальни и поволокут ударами на задний двор, где стоял столб для наказаний рабов. Этот двор и столб мальчику в первый же день пребывания в доме показал Малир. Но пока евнух мягкой губкой тер кожу наложника, осторожно, ладонью смывал сзади следы ночных утех господина. Закончив, он вытер мальчика досуха, укутал в захваченное покрывало, и сводив в коморку для облегчения, отвел в комнату, приказав быть в ней и никуда не выходить. Вик в каком то ступоре сидел на кровати. Ему было страшно и не осталось сил даже о чём-то думать. Раздавшиеся за дверью шаги заставили его сжаться. Вот и за ним пришли. Стиснув зубы, изо всех сил сдерживая слезы, он решил, что ни одного стона или крика от него не услышат. Дверь распахнулась, и в комнату вошли Малир и сухонький, одетый в бесформенный, расшитый блестками балахон, старик. Из-за спины последнего выглядывала голова худющего мальчишки-раба, на что недвусмысленно указывал висящий на шее ошейник. Вик быстрым движением спрятал лицо в складках покрывала. — Вот этот мальчик, господин. Его доблесть просил осмотреть его. — Наложник… — презрительно скривился лекарь. — Я не лечу рабов. — Господин платит за лечение полноценными ханариками, и если вашей учености не нужны эти деньги, то я уверен, они с радостью будут приняты другим лекарем, к примеру… достопочтимым Орикалазом. Малир с наивным видом взвесил в ладони туго звякнувший мешочек. Старик ещё более скривился, услышав имя конкурента, немало попортившего ему крови и перехватывающего клиентов, зачастую, прямо перед носом. — Тем более, — не торопясь продолжал евнух, — этот мальчик — любимый наложник, и господин не постоит за ценой, если он сегодня вечером будет готов для утех. Лекарь брезгливо приказал Вику повернуться спиной и встать в кровати на колени, выпятить попу. Осматривая подставленное больное место, покачивая головой, лекарь бормотал про себя: — Сначала рвут, как будто туда пихали бревно, затем вытаскивают из дому и по холоду тащат лечить какого-то раба. Меня, чье имя известно каждому от берегов Хаара до гор Занебеша! А ты, бездельник, чего стоишь, выпучив глаза, никогда не видел раньше задницы? — эскулап повернулся к мальчишке-рабу. — Если ты сейчас не будешь шевелиться, твоя станет выглядеть ещё хуже! Тот, очнувшись, бегом бросился к столику, распаковывая мешок, который тащил за стариком. Доставая из него связки трав, баклажки, баночки, раб с любопытством поглядывал, как лекарь, укоризненно покачивая головой, осторожно прикасался длинными худыми пальцами к припухшему отверстию мальчика. — Так, корень штриклабира, тысечеглазик, дорожную траву, масло гор… — бормотал он, раскрывая баночку и легкими, неуловимо-неощутимыми движениями смазывая наложника. — Расслабься, сейчас будет немного больно, — пробурчал лекарь и, густо смазав палец, ввел его вовнутрь. Вик вздрогнул, не издав и звука. — А расслабляться ему и не надо, — продолжал старик, — если этим постоянно пользуются… Наконец, закончив смазывать, он, вытерев руки поданной рабом тряпицей, повернулся к евнуху: — Конечно, чтобы всё это хорошо зажило, нужно смазывать вот этой мазью мальчика три раза в день и три раза в ночь, — лекарь протянул баночку с мазью. — И не пользоваться им хотя бы сегодня и завтра. Но кому интересны мои советы. Вот, это надо накапать в чашку — три капли, и дать перед тем, как его призовет господин, он тогда не будет чувствовать большой боли, — и дал евнуху маленький бутылек. — Да хранят вас боги, ученейший, — Малир низко склонился. — Сколько я должен заплатить за лекарства и за ваш труд? Старик задумался, шевеля губами: — Пятьдесят ханариков, — наконец, произнес он. Не споря, евнух отсчитал тридцать серебряных монеток, затем, добавив ещё пять, приглашающе повел в сторону двери рукой. Заметно повеселевший лекарь, направляясь к двери, обратился к Малиру: — Если снова потребуется лечить в вашем доме, можете посылать за мной. А ещё у меня есть чудодейственное средство, разжигающее желания и делающее мужскую силу неодолимой. — Спасибо, ученейший, обязательно обратимся к вам за помощью, как только господин решит, что ему необходимо это средство, — благодарил Малир, кланяясь, уводя того по коридору. «Ну да, вот не хватало-то — разжигать желания. У господина они и так не тухнут каждую ночь…»