Вик. Борьба за жизнь.

      Оставшийся один, Вик прислушивался к своим ощущениям: «Интересное дело… боль совершенно прошла…» — подумал он с тихой радостью. Потом вспомнил всё произошедшее и настроение упало. Пока все приказы господина выполнялись без изменений. Кухонный слуга принес в обед на подносе жирную похлебку с кусками мяса и жареную рыбу. Мальчик кушал, не совсем веря происходящему. Такую человеческую, нормальную пищу он не ел уже больше полугода. И, конечно, результат не заставил себя ждать. Спустя час его так пронесло, что он боялся увидеть в сливе свои кишки. Малир, ругая дурака повара, приславшего сразу жирное, и мальчишку, накинувшегося на еду, снова смазывал его мазью, давал пить укрепляющий отвар каких-то вяжущих рот плодов. И пришел вечер. С начала сумерек Вик сидел в комнате, прислушиваясь к происходящему в доме. Вот господину накрыли ужин. Вот он пошел в опочивальню… Не позвал! Мальчик не знал, радоваться ли ему, что сегодня у него появилась возможность хоть немного заживить рану или бояться и печалиться, что господину он уже наскучил и не нужен и его теперь продадут… Прошла седмица. Мальчик мучался неизвестностью. Каждый день он гулял в саду, Малир водил его в купальню, где неизменно ждала горячая вода. Кухонный слуга, почтительно кланяясь, трижды в день приносил мальчику вкусную еду и сладости. Зад давно перестал болеть и мальчик уже мог не кривясь не только садиться, но и, занимаясь тренировками, делая растяжку мышц усаживаться на шпагат. Мрачное настроение ни на минуту не покидало Вика. Всё это время господин не призывал его к себе. Казалось, про него просто забыли. Голос господина временами раздавался из пиршественной комнаты или опочивальни, мальчик слышал его во дворе. Но ни разу он не услышал повелительного — Вик… «Неужели он решил меня продать? Продать в веселый дом?» — неотступно преследовавшие мысли отравляли всё. «Нет уж, лучше умереть, чем вот так, потерять его и стать игрушкой для всех…» Перебрав несколько способов лишения себя жизни и откинув большую часть, как отвратительные, мальчик остановился на одном, наиболее быстром и безболезненном, по его мнению. Он подобрал в саду палочку, длиною с две его ладони, очистив от коры и высушив, спрятал её в комнате под матрасом. Этот способ он придумал сам. Когда за ним придет работорговец или его захотят увести из дому, он успеет достать её и, всунув в нос как можно глубже, ударит другим концом о стену или пол, так, чтобы она проникла в мозг. Живя в своем мире, Вик много читал, и однажды ему попал в руки учебник судебной медицины. Тогда, просматривая его, он чувствовал постоянные позывы к рвоте. Но сейчас те знания неожиданно пригодились. Мальчик боялся смерти, ему было очень СТРАШНО. Но ещё страшнее для него стать тем, кто будет прихотью похотливых покупателей его тела. Ещё страшнее было потерять себя. В его глазах поселилась тоскливая гордость, гордость волчонка, которого схватили стальные зубья капкана и который скорее отгрызет себе лапу, чем будет дожидаться удара дубины охотника. В тот день гнев долго не отпускал Претора. «Как он мог? Как посмел?! Щенок, принял мое расположение за то, что может посметь быть равным мне, своему хозяину!» Только проведя время с воинами, следя за их занятиями, приняв участие в нескольких учебных поединках, мужчина почувствовал, что может видеть этого мальчишку без желания схватиться за плеть. Вернувшись домой, он позвал Малира и подробно расспросил его, что говорил и сделал лекарь. Приказав не спускать с наложника глаз, решил для себя, что сегодня его не позовет. Пусть пройдут следы его грубости. И пусть раб помучается неизвестностью, в ожидании наказания за дерзость. Неожиданно размеренная жизнь посольства резко изменилась. Правитель Хаарана наконец нашел время в череде пиров и развлечений, устраиваемых совместно с принцем Эрхакаком, для подписания Вечного Договора о дружбе между странами и соглашения о торговле. Глава гильдии мореходов сам нашел Претора и с незначительными оговорками соглашаясь с предложениями о морском сотрудничестве, подписал договор. Собственно, посольству принца в Хааране делать было больше нечего, и его светлость приказал готовиться к возвращению домой. В эти дни на тысячника сразу же навалилось множество дел. Нужно было с сотниками обговорить режим работы охранной тысячи и распланировать по карте места стоянок и привалов. Нужно было вытрясти все задолженности с управителя казны принца, заставив того погасить векселя. Нужно было провести смотр тысячи, убедиться, что все готовы к долгому двухмесячному пути на родину. Ещё сотни дел, которые требовали его неусыпного внимания. Нужно было, в конце концов, решить, что делать с домом, который Претор снимал, и со всеми прислужниками, работающими в нём. И ещё… Нужно было решить, что делать с наложником. Вот сейчас, казалось бы, настал момент, когда мужчина может вырвать его из сердца и свести на невольничий торг. Но невыносима была сама мысль о том, что к этому любимому, такому желанному телу будут прикасаться чужие руки. Что то лицо, которое он так любил целовать, будет радовать своей красотой кого-то другого. Что стонать мальчишка будет в чужих объятиях. Решать… Взять его с собой? Везти два месяца в повозке, подвергая риску дороги. И дома… Ведь дома ждет любимый сын. Не будет ли ревновать парень, его радость, его наследник, к мальчишке-рабу, которого он введет в опочивальню и положит на ложе, на котором когда-то зачал сына… Или убить, разом избавившись от всех мыслей? Это ведь так просто — взмахом кинжала перерезать тонкую шею и всё, никто больше не будет обладать этим телом. Только могильные черви. А за чертой, на Дальних Полях, после смерти Претора этот мальчишка будет служить ему вечно. Не придя ни к чему, Претор решил оставить решение на последний день перед отъездом. Сегодня, вроде бы, дел было меньше, подготовка к отъезду шла своей чередой, по накатанной колее. Сегодня у тысячника появилось время вернуться домой днем. Разобрал скопившиеся свитки на столе. Следуя приобретенной в последний месяц привычке, выглянул в сад. Не увидев мальчика, решил пройти к его комнате, в которой ни разу не был после первого осмотра дома. Не торопясь пройдя по коридорам, Претор остановился около двери комнаты наложника. Тонкий слух война насторожился. Резкие, ритмичные выдохи, какое-то движение за дверью. Черная ревность залила глаза яростью. Он там не один! Он с кем-то! И что он там с этим кем-то делает?! Резким ударом распахнув дверь, воин ворвался в комнату. Представшая перед глазами картина заставила замереть. Обнаженный мальчик, расставивший ноги так широко, что его яички касались пола, наносил сжатыми кулаками удары по воздуху перед собой, сопровождая каждый удар резким выдохом. Увидев ворвавшегося господина, тот одним тягучим движением поднялся на ноги и затем опустился на колени, опустив глаза. — Что ты делал? — внезапный взрыв ярости прошел: Претор увидел, что мальчик один в комнате. Не поднимая глаз, Вик ровным безжизненным голосом ответил: — Я делаю упражнения для тела, господин. — Для чего они, и кто тебя им научил? — Научил мой духовный отец, господин. Когда я ещё не был рабом. Эти упражнения служат большей гибкости тела, господин. Претор внезапно подумал, что совершенно не знает своего наложника и никогда не интересовался его прошлым. Словам про упражнения для гибкости тела он совсем не поверил. Сам с раннего детства воспитываемый воином и знающий множество упражнений для развития тела, он про себя согласился, что широко расставленные ноги, может быть, и служат повышению гибкости, но вот как быть с теми резкими и сильными, как он успел заметить, ударами по воздуху, сопровождаемыми выдохами, как когда-то его самого учили рубить мечом, включая в удар и движение руки и бедра, и выдох в момент концентрации. Претор прошел вовнутрь, сел на кровать и знаком показал, чтобы Вик подошел ближе. Притянув приблизившегося наложника, посадил себе на колено. Свежий мальчишеский пот, ещё не такой резкий, как станет через несколько лет, а пахнущий морем и солью, заставил затрепетать ноздри. Глубоко вдохнув носом, мужчина почувствовал, как его плоть быстро налилась и отвердела. — Твой духовный отец, кто он? И что это — духовный отец? — воин, придерживая мальчика одной рукой за талию, другой приподнял лицо, заглядывая в глаза. Увиденное там поразило мужчину обреченностью и непримиримостью. Такое выражение Претор видел у воинов, уже перешедших последнюю черту и потерявших страх смерти. Этот взгляд ожидаем от мужчины, но никак не от мальчишки, который по возрасту, и уж тем более по положению своему не должен так смотреть! «А ведь ожидание того, как я с ним поступлю, даётся ему очень нелегко. Он готов к смерти! И он примет её не колеблясь, а то и сам будет искать. Этот наложник снова смог удивить меня», — думал мужчина. Нежность, так тщательно изгоняемая из души все последние дни, затопила грудь. Вик увидел, что выражение глаз господина изменилось, в них пропала корочка льда. На лице мальчишки медленно проявился и застыл вопрос. Не отводя взгляда, он стал рассказывать: — Он друг моего отца. По нашему обычаю, когда рождаются дети, их несут показать богу и познакомить с ним. А духовный отец, его у нас называют «крестный отец», — это тот, который принимает ребенка от бога и принимает обязанность помогать его духовному росту. Друг моего отца — учитель воинов, они знакомы с детства, вместе сражались, а затем, когда нужда в них как в воинах исчезла, он стал учить сражаться других. — Странный духовный отец, долженствующий помогать духовному росту и обучающий мальчишку приемам боя. И, вообще, странные у вас обычаи. Я про страну с такими обычаями никогда не слышал. Далеко она? У Вика перехватило дыхание. Сдерживая предательски подкравшиеся слезы, мальчик шепотом сказал: — Далеко, к сожалению, очень далеко. Претор нежно поцеловал мальчика в один и другой глаз, сцеловывая выступившие слезы. — Не плачь. Значит, тебе богами предначертано оказаться здесь. Мужчина опустил руку и, лаская, провел по ягодице. Вик напрягся. Воин нежно сжал одну половинку рукой, другой провел по плоскому животу. Палочка мальчика буквально подскочила. Взгляд огнем ожег Претора. Воин даже представить не мог, как много могут сказать человеческие глаза: и неверие, и предвкушение, и огромная любовь, озаряющая, казалось бы, всё вокруг. — Я тебя хочу, — прошептал он. — Возьмите меня, господин, — ответил Вик, не веря в происходящее и тем более не веря себе. — А ты? Ты хочешь меня? — Претор затаил дыхание в ожидании ответа. — Да, — одними губами ответил мальчишка. Да — ответили его глаза. Да — потянулись губы. — У нас с тобой нет смазки, — улыбнулся мужчина, — но я не могу ждать, я хочу тебя здесь и сейчас. Мальчик, соскользнув с колен господина, встал перед ним на колени. Ловкими пальчиками расстегнув пояс, приспустил штаны, и, добравшись, высвободил копье тысячника, гордо возвышавшее головку в потолок. Оглядел и, убрав прилипший волосок, лизнул, ещё… Ещё… Облизал его всего, вокруг и по бокам, снизу и сверху. Старательно покрыл слюной. — Вот, теперь можно обойтись и без мази, — он смущённо опустил голову. Претор, затаивший дыхание во время всей процедуры, выдохнул. Встал, и подняв наложника с колен, поставил его на четвереньки на кровати, медленно, осторожно входя, овладел. Мальчик всхлипнул. — Больно? — встревожено спросил воин. — Нет… Нет, пожалуйста, продолжай, ещё… Услышав это, мужчина буквально потерял голову. Он медленно начал двигаться, ещё пытаясь сдерживаться. Но видя, как тело подалось ему навстречу, как наложник раскрылся, принимая его всего, Претор, застонав, отпустил себя. Сильные, мерные удары его копья стали размашистей. Орган свободно скользил в тугом, жарком, нежно охватывающем. Мальчик извивался всем телом, стараясь насадиться глубже, ещё больше принять в себя величину и твердость мужчины. Почувствовав, что не в силах остановить приближающееся, он вышел из мальчика. Перевернул легкое тело уверенными руками, положил спиной на низкую кровать. Встав на колени перед ней, закинув тонкие ноги себе на плечи, снова вошел. Мальчик, под напором твердого копья, властно раздвигающего его изнутри, издал стон из приоткрывшихся губ. На чистом лбу Вика выступили бисеринки пота, изящные кисти вцепились в покрывало. Мужчина, выждав пару ударов сердца, начал медленно, а потом всё быстрее и быстрее двигаться в таком желанном теле. Подчиняясь страсти, размашисто тараня нежное нутро, Претор целовал тонкие лодыжки, покусывал узкую, с высоким подъемом ступню, поймав ртом пальчики и нежно сжав их зубами, провел языком, не пропуская ни одного. Мальчишка, изгибаясь, не переставая сдавлено стонать, нащупал ладонью свою палочку и задергал кожицу, обволакивающую почти деревянную твердость, чудесным образом попадая в ритм сильного, движущегося в нём тела. Заметив это, Претор властно убрал его ладонь и сам, обхватив пальцами палочку наложника, стал ласкать её, соизмеряя со своим ритмом внутри. Почти тут же тот выгнулся, его голова заметалась, и — чудо! — его палочка, ещё сильнее напрягшись, выстрелила тягучей струйкой, заляпав грудь и подбородок мальчика. Судорожно сжавшиеся в этот момент мышцы так плотно охватили орган мужчины, что волна наслаждения практически вышибла дух из него! Раз за разом изливаясь в жаркую глубину, Претор издал низкий горловой стон, затем, иссякнув, обессилено повалился на Вика. Их тела им казались одним целым, и не потому, что мужчина всё ещё пребывал внутри тела наложника, и не потому, что пот и первое в жизни мальчика исторгнутое семя соединяли их грудь. Нет, одним целым их делала та нежность друг к другу, которую сейчас они испытывали, удивляясь сами себе где-то на задворках сознаний. Вик, расслабленный и удовлетворенный, усталый и… «И счастливый!» — думал он, лежа под нравившейся ему тяжестью тела мужчины, не замечая неудобств от всё ещё остававшихся закинутыми на плечи господина ног. Мальчик, устало смежив глаза, мысленно заглянул вглубь себя, прислушиваясь к ощущениям и окружающему, подсознательно понимая, что сейчас он не только получил удовольствие. Конечно, ему было очень здорово, но сейчас, после того акта любви, а в этом мальчик и не сомневался, он чувствовал, что что-то в нём открылось, нет, не так — что-то прорвало ту плотину, сломало ту стену, которая раньше была в нём. Вик чувствовал себя так, как будто его что-то переполняет и требует выхода. Он, ещё не веря себе, потянулся мыслью к мужчине… Претор, лёжа на мальчишеской груди, ощущал, как его орган, постепенно уменьшаясь, выскальзывает из наложника. Нежность и любовь к нему искала выхода… «Никому не отдам, никогда… Он мой и только мой. Заберу его с собой. Он будет жить на ночной половине моего дома, ему будет там хорошо. Я подарю ему такие украшения, которых никто не видывал!»