Вик. Борьба за жизнь.

      Мысли лениво текли в голове. И вдруг он ощутил что-то, чье-то присутствие в себе. Любовь… Нежность… «Не нужны мне никакие украшения…» «Что это?» — метнулись мысли мужчины. Лукавая улыбка, ласка, как будто ладошкой погладил по щеке… Претор оторвал голову от груди мальчишки и тот встретил его прямым взглядом. С некоторым сожалением он почувствовал, как что-то такое теплое и невесомое, как крыло бабочки, покинуло его. — Это был ТЫ? Я слышал тебя?! — он с изумлением смотрел в глаза наложнику. Тот кивнул. — Как это у тебя получилось? Ты умеешь говорить без помощи рта? — Не всегда, господин, только тогда, когда мне хорошо, — Вик и сам не знал, почему так сказал. — А что ты ещё умеешь делать? — Претор заинтересованно привстал с мальчика и расположился вместе с ним на кровати, не обращая внимания на такую мелочь, как то, что он лег в рабскую постель. — Немногое, господин. Иногда я вижу, что происходит далеко, иногда то, что ещё произойдет. Тут Претор резко приподнялся на локте: — Ты можешь читать мои мысли? — Нет, господин, нет. Не могу, я не читаю ничьи мысли, у меня только получается сказать без слов, да и то не всегда. Мужчина обнял наложника, у него появилось желание сделать что-то хорошее этому мальчику, так безоглядно любящему его, как он чувствовал: — Я разрешаю тебе попросить всё, что ты хочешь. — Я не смею, господин, Вы можете сильно рассердиться на меня, и боюсь, Вы не сможете это сделать, — Вик искательно заглянул в глаза тысячнику. — Я не буду сердиться, проси, я выполню всё. Мальчик, подумав несколько мгновений и решившись, произнес: — Я хочу, чтобы этого не было на мне, — Вик зацепил пальцем ошейник. Мужчина раздраженно встал с кровати: — Ну почему, почему ты просишь именно это! Ты хочешь, что бы я тебя освободил? — Претор прошел по комнате. — Тебе плохо со мной? Ты сыт, одет. Ты живешь под крышей моего дома… Ты ешь с моего стола! Чего ещё ты хочешь? — гнев охватил мужчину. — Неблагодарное животное! Верно говорят, что раба надо держать в железе и побоями напоминать ему его место! — Господин, пожалуйста, выслушайте меня, — Вик, прямо глядя в лицо мужчине, умоляюще протянул к нему руки. — Мне очень хорошо с Вами. Я вас люблю, но я хочу любить, а не бояться, я хочу дарить наслаждение, а не выполнять рабскую повинность. Я мечтаю отдавать себя Вам сам, а не повиноваться из страха порки или пытки. Мальчик сполз с кровати и встал на колени. Слезы текли из его глаз. — Неужели вам больше нравится униженное повиновение, а не моя любовь? Ведь я люблю Вас больше жизни… Но если вам это не надо, я… — мальчик опустил голову, — буду Вашим рабом… Но тогда — только рабом. Слова откуда-то сами приходили к нему, говоря их, он чувствовал, будто что-то выходит из него и обращается к мужчине, выходит на уровне физического ощущения. Мольба тронула сердце воина. Он подошел к коленопреклоненному наложнику и, подняв его, поднес к кровати. Сел, усадив мальчика себе на колени. — Я могу дать тебе свободу… Но тогда уже не смогу обладать тобой и должен буду отдалить тебя от своего ложа. По законам Заребшана свободный мужчина, возлегший на ложе свободного мужчины, подлежит посажению на кол, и не зависит это от того, кто был берущий и кто дающий ласки. Только раба мужчина может взять в постель и тогда должен надеть на него покрывало. Я не в силах отказаться от твоего тела… — Претор, опустив лицо к шее мальчика, глубоко втянул его запах. — И не в силах отказаться от твоей любви! Поэтому ты будешь носить это, — воин провел ладонью по шее мальчика. — Но на моем ложе ты не будешь рабом, нет! Ты будешь моим любимым. И там, на ложе, ты будешь свободен, не будет господина и раба, будут только любовники. Но запомни! Вне моей спальни ты всё равно раб и к тебе будут относиться как к рабу, тому, кто под покрывалом! И будешь вести себя как раб, под страхом наказания! И ничего не изменится. Я сказал! Претор жестко посмотрел в лицо мальчика. Эрхакак Светлейший, принц Эрхакак, наследник трона повелителя Заребшана, повелитель стотысячного войска, управитель морской торговли, управитель горных и равнинных территорий, высочайше следящий за исполнением законов повелителя, справедливейший заступник обиженных, грозный защитник венца Заребшана, развалившись и широко расставив ноги, сидел в кресле в своей опочивальне. Лениво перебирая пальцами длинные волосы склонившегося над его чреслами наложника, стоящего на коленях между ног господина и усердно ублажавшего его, Эрхакак размышлял. Никто в Заребшане не мог сказать, что знает принца. Нет, все видят и знают изнеженного, сластолюбивого, полного страстей юнца. Но чтобы кто-то именно ЗНАЛ! Может быть, только рабыня, его няня, вскормившая его молоком и до двенадцати лет ухаживающая за ним. Но она уже давно никому ничего не скажет, да и если бы осталась жива до сих пор, не сказала бы и под пытками. Как Эрхакак думает, она была единственным человеком, который его любил, не боясь, не льстя и не ожидая от него каких либо милостей. Няни давно уже нет. Едва мальчику исполнилось двенадцать, как-то странно быстро его кормилица отошла в мир иной. Он до сих пор порой думал, кто приложил к этому руку — отец? Которому не по вкусу было то влияние, которое могла бы иметь на мальчика какая-то рабыня. Или мать? После того как в день двенадцатилетия Эрхакака объявили наследником, внезапно вспомнившая, что у неё есть сын и ни с того ни с сего ставшая задаривать его подарками и баловать вниманием, которым практически со дня его появления на свет никогда не злоупотребляла. Его мать… До того он её видел всего столько раз, что пальцев на одной руке хватило бы перечесть. Несмотря на то, что жили они под одной крышей, за одними стенами дворца и гарема. Детство Эрхакак провел в обществе кормилицы, евнухов-стражей и евнухов-учителей. А мать, мать блистала в гареме, все её дни и помыслы были направлены на интриги, на то, чтобы занять, а затем и удержаться в положении первой, любимой жены повелителя. На то, чтобы не упускать власть над весьма немалым гаремом, содержащим восемь жен повелителя и три сотни наложниц и наложников. Эрхакак рос умным, но замкнутым ребенком, рано понявшим, как тонка ниточка жизни мальчишки — сына повелителя, одного из многих сыновей от жен и наложниц. Пусть даже первенца от его первой и законной жены. Повелитель признавал своими сыновьями не сразу и не всех детей-мальчиков. После рождения назначал воспитателей и учителей, затем нисколько не интересовался им до достижения десяти лет. Как шептались евнухи, у сыновей повелителя в гареме была до странности короткая жизнь. Мальчишки умирали от несварения желудка, падали с крыш дворца, подхватывали какие-то непонятные болезни. Те же, кто доживал до десятилетнего возраста, представали пред глазами повелителя и уже тот решал дальнейшую судьбу мальчика. Как правило, повелитель назначал наставником одного из своих воинов, затем, спустя пятилетие обучения или объявлял своим указом мальчика своим сыном, назначая его по достижении совершеннолетия правителем одной из провинций, или же… Мальчик исчезал. Представший в свое время перед повелителем, десятилетний Эрхакак знал, что от того, как он сейчас поведет себя, зависит его дальнейшая судьба. Устав бояться, устав выживать во дворце, он после поклона гордо выпрямился и посмотрел в лицо отца, не опуская глаз. Не ожидавший подобного, Эрхиа заинтересовался мальцом. Побеседовав, поразился стройности и смелости суждений, после чего не отослал его от себя, приказал обучать мальчика во дворце, тем самым косвенно подтвердив его первородство. Первым подарком матери после объявления сына наследником, был маленький кусиларец, доставленный в Заребшан в числе многих тысяч пленников после победоносной войны. Восьмилетний мальчишка, первоначально предназначавшийся в гаремные рабы и подготавливаемый для кастрации, повелением владычицы ночной половины был вытащен буквально из-под ножа. Он стал первым наложником Эрхакака. Наследнику нравилось смотреть, как трясущийся от страха раб, глотая слезы, выполнял все его прихоти, покорно принимая всё то, что делает с ним господин. Он дал ему имя Микер, что означает мышонок. Спустя год наложник наскучил господину и уже не избежал ножа. Теперь Микер старший евнух, и сам обучает наложников, подготавливая их к удовольствиям господина. За ним были другие… К четырнадцати годам Эрхакак имел уже немалый гарем, в основном составленный из подарков матери. Мальчик прекрасно понимал, что и для чего делает его мать. Но он ни словом, ни взглядом не выказывал этого понимания. Ведь пусть даже он и наследник, но в его спину буквально дышит Марил. Его младший брат. Тот, которого мать не отдавала кормилице, тот, которого она сама вскормила и воспитала. Тот, который займет его место, случись что с Эрхакаком. Он умел скрывать свои чувства. Внимательно слушая и умея слышать несказанное, он видел интригу и сам мог строить её. В течение всех этих лет он выстроил образ недалекого, слабого, неумного сластолюбца. Нет, он не против радостей плоти. Отнюдь. И стоны красивого наложника горячат его кровь. Но образ, созданный им, прекрасно помогал ему выжить, сейчас же помогает занять то место, которого он так устал ждать! Все эти годы осторожно, незаметно он собирал доверенных людей, расставляя их на местах незначительных, но важных для нормального течения жизни государства. Все последние месяцы в посольстве Эрхакак ждал, ждал известий с Заребшана. Ещё три месяца назад он мог склонить Хааранского правителя принять все условия посольства, но зачем торопиться. Пусть будет так, как будет. И когда повелитель (даже в мыслях он не называл его отцом), заболеет, мучаясь желудком после трапезы в гареме, в покоях любимой жены, Эрхакак будет далеко и даже тень не коснётся его имени. Пусть расхлебывают это мать и Марил! А я посмотрю издалека. Череда увеселений, три десятка новых наложников, купленных в Хааране не давали ему сильно скучать, позволяя тянуть время в ожидании предопределённого. Единственное, что отравляло жизнь — верный пёс повелителя, Претор. Его внимание Эрхакак чувствовал ежеминутно. Его шпионы, его советы… Принц выходил из себя, вынужденный играть роль глупца, и из-за кого? Из-за какого-то тысячника, волей повелителя назначенного его советником и получившим власть следить за ним! Из-за него Эрхакак был вынужден две недели назад всё же подписать соглашения с правителем Хаарана. «Пусть даже он из древнего рода воинов, но кто он и кто я!» Принц с трудом терпел присутствие тысячника, сохраняя улыбку на лице: «Рано, ещё рано показывать ему, кто здесь господин. Ну ничего, осталось немного до того момента, когда я сяду на трон!» Эрхакак с нахлынувшей ядовитой злобой представил, как он ввергнет в опалу этого упрямца, как посадит его в железо и сделает ещё больнее, приблизив к себе его сына «Говорят, мальчишка красив. Интересно, как он будет выглядеть в моей постели?» Он позволил себе немного помечтать, как прикажет надеть покрывало на сына Претора, а затем, натешившись своим новым наложником, продаст его. «Жаль, древние рода на поймут меня», — с сожалением подумал принц. — «Обратить в рабство мальчишку без веских оснований не удастся. Ладно, о нём я подумаю позже.» Двери опочивальни распахнулись. В проеме мелькнуло испуганное лицо старшего евнуха. Вошедший в комнату гонец опустился на колени. От его пропыленной одежды разносился запах конского пота. — Светлейший, прошу простить мою дерзость, но Ваше повеление — доставлять Вам вести, невзирая на время дня или ночи. Эрхакак, не отрывая ожидающих глаз от лица гонца, сжал в волнении ладони в кулаки. Дернувшийся от неожиданной боли в волосах мальчишка-наложник нечаянно царапнул зубом по копью господина. Втянув с шипением в себя воздух, он дернул голову мальчишки назад, отрывая его от покорябанных чресл. — Как ты посмел?! Грязный раб! Микер! Возьми этого раба и дай ему десять плетей! Мальчик с рыданием пал ниц: — Господин, умоляю Вас, простите, пожалуйста, господин… Я не виноват, я больше не буду… — умоляя, плачущий мальчик обхватил ноги принца руками. Холодно глядя на него сверху вниз, Эрхакак с силой толкнул раба ногой в лицо так, что тот отлетел на два шага. — Пятнадцать плетей и приковать за руки к стене в темнице! Старший евнух, схватив мальчишку за волосы, поднял его с пола и, не давая выпрямиться, бегом поволок вон.