Вик. Борьба за жизнь.

      Тряска фургона и щелканье бича возницы разбудили мальчика, не понявшего, сколько он проспал. В стенах фургона не было окон, единственные щели, пропускающие свет, были впереди, в дверях, и понять, какое сейчас время дня было просто невозможно. Сон совсем не освежил Вика, да и какой сон может быть, когда тело скрючено и болит все сильнее и сильнее. Ступни ног и кисти рук онемели, а поясница, да и спина тоже, казалось, сейчас разломятся или разорвутся. Некоторое время он даже развлекался, пытаясь классифицировать боль, но это быстро наскучило, да и стало страшно, что вот так он умрет, всеми позабытый. Тут к мучениям неподвижности добавилось желание облегчиться. Прислушиваясь, мальчик некоторое время терпел, ожидая и мечтая, что сейчас, вот-вот кто-нибудь заглянет к нему. Но никто не приходил… Через некоторое время, не в силах уже терпеть, тем более к малому желанию присоединилось и большое, он разозлился. Ведь те, кто посадили его так, должны были отдавать себе отчет, что он всё-таки живой, и его тело должно избавляться от отходов. И несмотря на то, что он закован, удержать в себе долго просто не сможет! Не выдержав, краснея от злости и ещё более от стыда, мальчик стал писать, изо всех сил сдерживая струйку, так и норовившую попасть ему в склоненное лицо, и ещё более прилагая усилий, удерживая в себе то, что должно было выйти сзади. Но делать сразу два дела, контролируя себя, да ещё в таком положении, не получилось, и Вик со страшным стыдом и невыразимым облегчением не выдержал, издав громкий стыдный звук, заполнивший фургон вонью… Вот тут страдания мальчика достигли апогея. Смердящая липкая мерзость, склеившая его ягодицы, сначала немного, а затем всё сильнее и сильнее стала раздражать его кожу. Вонь, затекшее тело, боль в спине и в ногах, раздражение, горящее огнем сзади — привели его в состояние полусознательного животного отупения. Часы шли за часами… Все рано или поздно кончается. Наступил вечер. Караван остановился на очередную стоянку. Ревели непоеные быки, чувствуя близкую воду. Щелканье бичей надсмотрщиков, гогот воинов, ржание лошадей. Щелканье замка отпираемой двери фургона. Микер, заранее брезгливо прикрывая рот и нос тряпицей, смоченной благовониями, заглянул внутрь, не заходя в фургон. — Вымойте это… — приказал старший евнух гаремным рабам, кидая одному из них ключ от колодок. — И в фургоне тоже! Двое вошли, высвободили члены пленника. Предварительно кое-как обтерев его сзади, вынесли наружу и положили на стылую землю. Мальчик лежал, согнувшись, не замечая промозглости погоды и холода земли, безучастно глядя остановившимися глазами перед собой. Один из рабов стал поливать его водой, смывая всю грязь, второй растирал тряпкой. Потом, перенеся мальчишку на кошму, вытерли насухо и попробовали выпрямить скрючившуюся фигурку. Тут Вик застонал и, не выдержав боли, закричал — наконец разошедшаяся застоявшаяся кровь иглами колола и колола его руки. И ноги, и спину. Затекшая шея не слушалась, и голова мальчишки бессильно валилась набок. Микер, разложив его на кошме, не обращая внимания на слабые попытки сопротивления, уверенными сильными движениями принялся массировать его всего, от кончиков пальцев ног, до ушей и затылка. — Терпи, сейчас станет легче! Постепенно, под руками евнуха, кожа и тело обрели чувствительность, боль… не ушла, нет, но стала не такой сильной и острой, куда-то отодвинувшись. — Можешь встать? Вик боязливо попробовал и, убедившись, что может двигаться, шатаясь, поднялся на ноги. — Иди за мной! — Микер повернулся и повел мальчика к одному из фургонов. — Залезай. Сейчас тебя покормят. В фургоне Вика встретили шесть пар любопытных глаз. Мальчик, шипя сквозь зубы от боли, ещё гнездившейся в его теле, опустился на кошму у входа и настороженно замер, осматриваясь. На подушках, в беспорядке разбросанных по полу, сидели шестеро мальчишек, ярко разряженных в цветастые одежды, прикованных за лодыжки тонкими цепочками к полу фургона. Они с интересом разглядывали новичка. У кого-то кривились пренебрежительно губы, кто-то смотрел, хмурясь, кто-то выжидающе. — Не бойся, иди сюда, — проговорил, открыто улыбнувшись, большеглазый худенький мальчуган, сидевший в самой глубине фургона. Вик, не вставая, на четвереньках придвинулся ближе. «Какой здоровенный», — думал он, садясь в кругу мальчишек и оглядываясь. Фургон действительно был большим. В передней части, у входа, где больший участок пола был свободен от кошмы, стояла с левой стороны загородка, поднимающаяся до потолка. Доносящийся из-за её плотно прикрытой дверцы слабый запах недвусмысленно говорил о её предназначении. У противоположной стены в полу виднелся закрытый люк и сток, расположенный над висящим на стене умывальником. Вошедший следом за Виком чернокожий евнух, звеня цепью, надел на его ногу браслет и скрепил замком другой конец цепи с кольцом в полу. Мальчики немного оживились, оставшись одни. Большеглазый, судя по всему, самый старший по возрасту из мальчишек, ему Вик на глаз дал бы лет четырнадцать, не вставая, обернулся назад и, выдернув с приоткрытого сундука, стоящего в углу фургона, плотное покрывало, протянул его Вику. Мальчик, благодарно взглянув, тут же закутался, стараясь сдержать дрожь, сотрясающую тело. — Как тебя зовут? Откуда ты? А правда, что ты побил телохранителей господина? — вопросы посыпались со всех сторон. — Ты, наверное, голоден? — смуглый, юркий, похожий на куницу мальчишка сунул в руки Вика блюдо с разломанными хлебцами, облитыми медом. Не дожидаясь повторного приглашения, мальчик тут же впился зубами в мякоть. Придерживая рукой кусок, взял в другую небольшую чашу с напитком, протянутую тем же мальчиком. — Я их не побил… Не успел, только двоих ударил, — с набитым ртом ответил новичок. — Потом меня ударили по голове… Мальчишки с изумлением рассматривали новенького. В их головах совершенно не укладывалась мысль, что кто-то вот так взял — и не побоялся оказать сопротивление таким страшным и жестоким воинам хозяина. Тем, которыми их пугали, и попадание в руки которых они страшились до завораживающего ужаса! Запивая и глотая куски, Вик назвал свое имя. — А меня зовут Коралловые губки, меня привезли с Турмана, — доброжелательно проговорил большеглазый. — Его, — кивнув на юркого, — Шамир, он с гор. Шамир, улыбаясь, кивнул в ответ. — Это Кириник, он родился в Хааране, — продолжал Коралловые губки, — рядом с ним сидят Барсёнок и Мирховали. Они братья, тоже из Хаарана. Названные мальчишки, младше Вика года на три, робко улыбнулись, изучая новенького. — Вон того, надувшегося — Услада, — Коралловые губки указал на невероятно красивого мальчика лет двенадцати, чья кожа. казалось, светилась изнутри матовым светом. — Он самый любимый наложник господина. Не думай, он не всегда такой надутый. Но господин не призывал его уже две ночи, и он боится, что наскучил ему. Услада, вздернув презрительно носик, отвернулся. — Ты теперь наложник господина? — спросил Шамир. — Не знаю, — запив проглоченное, ответил Вик, — по-моему, он хочет не меня, а просто сделать плохое моему господину. — А я знаю, — высокомерно проговорил Услада, снова повернувшись к мальчикам, — его господин — предатель, и наш хозяин, когда поймает его, отдаст палачам, а тебя телохранителям. Они-то знают, что делать с такими как ты! Они привяжут твои руки к ногам и будут пользоваться тобой все по очереди! А потом отдадут слугам! — Ах ты! — Вик сжал кулаки. — Что ты знаешь про моего господина! Он самый сильный, он смелый, он хороший! Он твоего хозяина побьет, а меня заберет отсюда! А тебя отдадут в самый дешевый веселый дом! Будешь там ублажать нищих и сосать вонючие члены! Услада скривился и размахнулся, пытаясь ударить Вика по щеке, но мальчик, перехватив руку, дернул её на себя и навалился на смазливого мальчишку, выворачивая пойманную руку за спину. Тот сопротивлялся, стараясь пнуть противника свободной ногой, куда попадет. Остальные мальчишки, отодвинувшись к стенкам фургона, криками азартно подбадривали дерущихся. На шум заглянул евнух, быстро разобравшись в ситуации, вытащил засунутую за пояс плеть и стал хлестать ворочающийся перед ним клубок. Взвизгивая под ударами, мальчишки расцепились. Тяжело дыша, уставились друг на друга ненавидящими глазами. — Кто начал драку? — евнух холодно оглядел насупившихся драчунов. Те, зло сопя, молчали. — Хотите отведать моей плети? Пригрозив рукой, приказал:  — Садитесь подальше друг от друга. Если ещё раз будете драться, обоих посажу в колодки и получите по десятку плетей! — затем, развернувшись вышел. В фургоне наступила тишина, нарушаемая доносящимся из-за его стен шумом лагеря, готовящегося к ночной стоянке. — Нас всех ждет это, зачем драться? — тоскливо проговорил Коралловые губки. — Вы же знаете, те, кто наскучивает господину, попадают или на торг, если повезет, или к его телохранителям, если он будет гневаться. Мирховали хлюпнул носом, Барсёнок приобнял его и что-то зашептал, успокаивая. Вик внезапно понял, что, собственно, делить ему с Усладой нечего, и тот просто напросто боится той судьбы, которую пророчил ему самому. — Мир? — Вик протянул Усладе руку. — Спасибо, что не нажаловался на меня. Мальчик непонимающе поглядел на протянутую руку и, взмахнув длиннющими ресницами, вскинул невозможно зеленые глаза, испытующе глядя в лицо новенького. Вик понял, что мальчику неизвестен этот жест, и он, не опуская руки и глядя тому в глаза, стал говорить: — У нас, где я родился, когда с кем встречаются, кто не враг, или мирятся после ссоры, протягивают руку, чтобы дать пожать её. Это знак примирения, — потом, улыбнувшись, повторил: — Мир? Услада настороженно протянул ладошку и, мягко взяв в неё ладонь Вика, пожал. — Какая она у тебя твердая, — прошептал он, беря кисть в обе руки, стал разглядывать и ощупывать её. — Как деревянная, и такая теплая… И тебе спасибо, что не нажаловался на меня. Вик немного возмущенно проговорил:  — Нажаловаться на тебя? Как можно! Ведь это западло! — А что такое «западло»? — заинтересовался Коралловые губки. Вик смутился. — Ну, ээ-э-э-э, так говорят мальчишки у нас дома. Это когда нельзя делать что-то или поступать так, как не принято, что делать стыдно… Ну, по-дурацки, понимаешь? — Как напИсать в постель? — спросил Кириник. — Да, наверное, так, — Вик немного поёжился, вспомнив, как он сегодня наложил под себя. — А где это — у вас? Ты совсем не похож на наших мальчиков, — Шамир с интересом смотрел на новенького. — У нас… — тут он внезапно понял, что ему очень трудно рассказывать этим мальчишкам про его родину и его мир. Ведь они ничего подобного представить не могут, и его рассказ вызовет только недоверие, а возможно и насмешку. Ссориться с ними совсем не хотелось. Мальчику нравились новые знакомые. Нравился Коралловые губки, несмотря на дурацкое имя, которым, как понимал Вик, его наградил хозяин, и, как подозревал, за вполне определенные качества. Нравился своей рассудительностью и доброжелательностью. Нравился Шамир, с его живостью и юркостью, желанием помочь. Нравились младшие и даже Услада. Такой красивый, что хотелось обнять и смотреть, смотреть, не отрывая глаз. — У нас… — повторил Вик. — Мой дом очень далеко, так далеко, что до него не доехать ни за год, ни за два. Мальчик вздохнул. — Ух ты. А я никогда не был дальше Хаарана, — заворожено сказал Кириник. — А как ты попал в наш город? — Извини, мне трудно об этом говорить, я потом расскажу, как-нибудь, ладно? Кириник понимающе кивнул: — Понятно, мне тоже трудно вспоминать, как меня отдали ростовщику за долги. А тот выставил меня на продажу на базаре. В разговор робко вмешался Барсёнок: — А так драться ты научился дома? Говорят, что Рамузкин теперь не сможет овладеть никем и никогда, после того, как ты его ударил в то место! — Барсёнок, переглянувшись с братом, захихикал. — Дома, меня учил друг моего отца, он наставник воинского искусства. — Так ты из знатных, из семьи воинов? — спросил Мирховали, восторженно рассматривая мальчика. — Я ещё не видел мальчиков-рабов из знатных! Барсёнок отвесил подзатыльник брату: — Не обижайся на него, он сначала говорит, а потом думает. Ему всего девять лет. — Не буду. Нет Мирховали, не из воинов. Мой отец сначала был воином, давно, а потом стал чиновником. — А мой отец был горшечником, — загрустил Мирховали, — самым лучшим, мы знаем, правда, Барсёнок? А потом был мор, и все наши умерли, а мы выжили, и старшины цеха горшечников нас продали. Хорошо, что ты так здорово ударил Мергена, он совсем злой и плохой. Другие телохранители просто пользовались наложниками, а он своим здоровенным копьем так делал, что разрывал всё сзади, и потом, после этого, никакой хороший хозяин не купит в гарем или в слуги, одна дорога, в веселый дом или на солеварню! Но теперь уже не сможет! В голосе болтающего малыша зазвучало торжество. За стенами фургона послышались приближающие голоса, голос старшего евнуха, раздающего приказы. — Сейчас нас будут готовить для господина, — сказал Вику Коралловые губки. Двери фургона открылись, и заглянувший вовнутрь Микер окинул взглядом наложников: — Снимайте одежду, — приказал он. Мальчики торопливо стали раздеваться. Несколько евнухов втащили в фургон бадью с парящей водой, поставив её на свободном месте у входа, где был умывальник. Чернокожий отомкнул браслеты на лодыжках, и освободившиеся мальчики стали заходить по очереди в загородку. Облегчившись, подходили к бадье, где евнухи, расстелив маты, вязанные из камыша, стали обтирать их с головы до ног влажными полотенцами. Когда мальчишки закончили туалет, евнухи, уложив наложников на расстеленные покрывала, принялись умащивать тела наложников ароматными маслами. Ходивший между ними Микер внимательно следил за работой слуг и рассматривал тела мальчишек. — Этому надо всё сбрить! — он указал на Коралловые губки, у которого на лобке пробилась щетина ранее сбритых волосков. Потом старший евнух осмотрел Вика, удовлетворенно кивнув головой, повернулся к другим мальчишкам. — Встань, наклонись и раздвинь ягодицы, — приказал Усладе. Когда тот повиновался, Микер, достав из складок пояса баночку с мазью, тщательно смазал его отверстие, проникая пальцем далеко вглубь. — Теперь ты, — евнух указал на Барсёнка. — Так… Осмотрев и подготовив всех мальчишек, Микер приказал: — Одевайте их, пора украшать. Евнухи, сбиваясь с ног, стали одевать их в тонкие, яркие цветастые одежды, изукрашенные золотой вышивкой и расшитые бисером. Закончив одевание, мальчиков по одному усаживали у открытого для этой цели окна, дающего свет заходящего солнца, где старый, со сморщенным лицом евнух, разложивший на принесенном столике кисточки и баночки, со всей осторожностью и искусностью принялся украшать их лица. Кому подводя глаза, кому добавляя румянца щекам, кому накрашивая ресницы, кому губы. Наконец подготовка наложников закончилась. Их под руки осторожно усадили на подушки, заставив сидеть с выпрямленными спинами и настрого запретив двигаться, дабы не мяли одеяния. Оставив мальчиков под присмотром двух евнухов, Микер, сопровождаемый слугами, вышел. — А теперь что? — шепотом спросил Вик у Услады, сидевшего к нему ближе всех. — Теперь нам надо ждать, кого призовет на сегодня господин, — Услада вздохнул. — Можно тебя спросить? — снова прошептал он. — Ты так хочешь, чтобы он тебя позвал только потому, что взаправду боишься, что наскучил ему? — Что ты понимаешь, — с досадой буркнул тот. — Кажется, я понимаю тебя, — вздохнул теперь уже Вик. Услада удивленно посмотрел на новенького. Мальчики замолчали. Спустя некоторое время вошедшие евнухи подняли мальчиков и, накрыв им головы покрывалами, прятавшими фигуры и лица, под руки вывели из фургона. В сопровождении евнухов и десятка телохранителей, караулом ожидающих у фургона, вышли из круга личных фургонов принца и проследовали гуськом по лагерю. Проскользнув мимо костров, наконец, дошли до центра лагеря, где находился самый большой шатер. Остановив процессию у входа в шатер принца, Микер, заглянув туда на несколько мгновений, вышел и, знаком дав команду войти, посторонился. Наложники вошли и, низко поклонившись, встали на колени, ожидая дальнейших приказаний.