Вик. Борьба за жизнь.

      Возлежащий на огромном ложе Эрхакак молча разглядывал мальчиков. Наконец он сделал знак рукой, приказывая подняться с колен. — Услада, — последовал властный зов. Стоящий в середине мальчик, семеня ногами, приблизился к своему господину, и опустившись перед ним на колени, склонил голову. Эрхакак, опираясь одной рукой о ложе, другой сдернул с мальчика покрывало. Подняв пальцами его склоненное лицо, внимательно вгляделся. — Разденьтесь! — кинув взгляд на стоящих у входа, приказал принц, и снова, держа в ладони подбородок Услады, всмотрелся в лицо, любуясь совершенными чертами. — Скучал, сладкий? — голос Эрхакака был обманчиво мягок. Наложник тонким голосом ответил: — Да, господин… Принц сел, и поставив перед собой мальчика, стал неспешно раздевать. Сняв с узких плеч кафтан и отбросив в сторону, зацепил пальцем ворот легчайшей рубашки, с силой повел его вниз, разорвав на две половины. Затем, положив руку на голову мальчика, заставил его снова встать на колени и склониться к паху, другой высвобождая свое копье. Услада, не дожидаясь приказа, нежно обхватил орудие принца губами и стал вбирать его в рот, скользя по стволу. Эрхакак глубоко вздохнул, расслабляясь и отдаваясь ласке умелых губ. Его затуманившийся взгляд обратился к стоящим с опущенными головами мальчишкам, успевшим всё с себя снять и поглядывающим украдкой на Усладу, мерно двигающего головой между ног принца. — Ты… Да, ты, — Эрхакак ткнул пальцем в Вика. — Встань на колени и возьми у него в рот писюн, — мужчина махнул рукой в сторону Кириника. Вик вздрогнул, подняв голову, посмотрел на принца. Немного помедлив, мальчик решился и отрицательно покачал головой. Стоящий рядом Кириник испуганно сжался, переводя в ужасе взгляд с Вика на своего хозяина: — Ты что?! Давай… Ну пожалуйста, я же чистый… Становись быстрее, пососи, это же не страшно, ну давай… Шепот испуганного до смерти мальчишки нарушил гнетущую тишину, разлившуюся в шатре. Голова Услады замерла. Принц удовлетворенно кивнул, и, хлопнув в ладоши, снова положил руку на голову наложнику, заставляя того продолжить ласку. — Пусть принесут кангу! — приказал появившемуся Микеру. Евнух попятился из шатра. Мерно двигая рукой, задавая ритм и глубину проникновения в рот, принц, прищурив глаза, рассматривал строптивого мальчишку, стоящего перед ним. «Как я и ожидал… Нет, так гораздо интереснее… — с некоторым удовлетворением думал Эрхакак. — Ну что ж, посмотрим, на сколько хватит его упрямства. А мальчишка-то возбужден…» Принц скользнул взглядом по вызывающе торчащему членику Вика. Вошедшие в шатер евнухи, умудряющиеся одновременно кланяться и тащить разделенную на половины доску, встали не разгибаясь, ожидая приказаний. — В кангу вон того! — Эрхакак холодно ткнул рукой в сторону Вика. Установив доску, закрепив её в небольшой станине, евнухи кинулись к мальчишке и, схватив за ноги и за руки, поволокли к ожидающей жертву колодке. Один ударом кулака в живот заставил его согнуться, и, не давая времени отдышаться, евнухи быстро поместили конечности раба в отверстиях доски, закрепляя их вертикально: сначала одну ногу, над ней другую, затем руки и, наконец, шею. Щелкнул замок. Рабы снова низко склонились, ожидая дальнейших приказаний. — Вон! — принц знаком указал на выход. Пятившиеся евнухи исчезли. — Уверен, что это происшествие не помешает продолжать забаву, — голос Эрхакака снова был мягок. Принц отстранил Усладу и встал. Потянувшись, не спеша подошел к несколько наклоненной назад доске канги, рассматривая, как из её отверстий торчат босые ступни, кисти рук и голова, плотно охваченные деревом. — А сейчас? Ты снова будешь отказываться пососать у моего наложника? — почти прошептал принц, донельзя возбужденный видом беспомощного мальчишки, сверкающего ненавидящими глазами, и зрелищем испуганно дрожащего Кириника, широко открытыми глазами смотрящего на происходящее. — Кириник! — мальчик вздрогнул и повалился на колени. — Встань и подойди, — раздражаясь, приказал Эрхакак. Подтянув подошедшего наложника ближе, принц одной рукой взял безвольно висящий членик и, направив в лицо Вика, другой подтолкнул за ягодицы. Писюн скользнул по носу, губам, глазам. Вик попробовал увернуться, но края доски плотно стягивали шею. — Пихай ему в рот! — приказал принц и, повернувшись: — Услада! Сидящий на протяжении всей этой сцены, на пятках, наложник поднялся, и, подойдя, поклонился господину. Не давая ему выпрямиться, Эрхакак положил руку на спину и, развернув к себе задом, мазнул между ягодицами пальцами другой, проверяя готовность мальчишки, затем одним движением овладел им. Двигаясь и слушая стоны наложника, принц не отрываясь смотрел, как Кириник все пытался и пытался проникнуть в рот наказанному. Пухленькие ягодицы мальчика сжимались и разжимались, членик отвердел и тыкался всё усерднее в плотно сжатые губы Вика. — Если ты не засунешь ему в рот, я прикажу посадить тебя в колодки рядом с ним! — громом прозвучали для Кириника слова Эрхакака. Мальчик умоляюще заглянул в глаза Вика. Выдохнув и с ненавистью бросив взгляд в сторону принца, он приоткрыл губы, приняв Кириника. Бедра мальчика задвигались, сначала робко и несмело, а затем всё быстрее и быстрее, и Кириник, тяжело дыша, схватился за доску. Вид извивающегося в наслаждении наложника подстегнул принца, он, вцепившись в бедра мальчика, яростно долбил внутри копьем. Наконец, не выдержав ритма и напряжения, с утробным рычанием кончил, заливая семенем вздрагивающее там внутри жаркое, нежное. Выскользнув и приказав Усладе не выпрямляться, Эрхакак, отойдя на шаг назад, присел, с интересом наблюдая, как трепещет и «дышит» открыто зияющее, натружено-красное по краям и розовое в глубине мальчишеское отверстие. Как струйка семени вытекает из него и скатывается по стройному бедру, покрывшемуся пупырышками. Услада терпеливо ждал, уперевшись руками в колени и предоставив хозяину любоваться следами его забав. Дождавшись, когда зев потаённого отверстия, судорожно вздрагивая, закрылся, принц встал, и повысив голос, позвал: — Микер! Приказал склонившемуся в поклоне евнуху: — Всё убрать! Этого, — кивнул в сторону Кириника, — отведи в гарем. Этого, — ткнув пальцем сторону Вика, — до утра оставить в канге! Услада тоже останется здесь. Услышав слова принца, мальчик опустился на колени и благодарно поцеловал руку хозяина. *** Снова колодка… Снова боль затекшего тела… К онемевшим рукам и ногам прибавилась боль от согнутых в неудобном положении шеи и спины. А главное… Мальчик снова чувствовал сильнейшее унижение, заставлявшее его сердечко клокотать от бессильной ярости. Нет, не на Кириника, конечно же, нет. То маленькое, бедное, беззащитное и забитое существо ни в чём не виновато. Не виноват мальчишка и в том наслаждении, которое получил, насилуя рот Вика. Зная боль колодок, он совсем не хотел, чтобы этот, симпатичный, в общем-то, мальчик, испытывал её по прихоти чудовища, наслаждающегося унижением и болью других. В другой обстановке Вик, возможно, сам с огромным удовольствием доставлял бы ему наслаждение. А вот Эрхакак… Сидя в полумраке шатра, слушая возню и стоны, доносящиеся с ложа, Вик мечтал о том, как он, взрослый, сильный и умелый, дерется с принцем. Как ставит ему синяки, и как тот, избитый, умоляет о пощаде, валяясь в пыли и грязи, как плачет, размазывая слезы по щекам, испачканным кровью из разбитого носа. Совсем не жестокий по натуре, скорее добрый, но вместе с тем и гордый, мальчик, уже наученный ненависти этим миром, с каким-то наслаждением представлял ту месть, которой он подверг бы Эрхакака. Или как принц, попав в мир Вика, был бы избит его отцом, как его бы посадили в тюрьму. Увлекшись мечтами, мальчик на какое-то время забыл про боль и унижение. Донесшийся с ложа стон заставил вернуться в действительность. Приглядевшись, Вик увидел переплетенные призрачные тела, мерцающие в колеблющемся свете светильника, стоящего в дальнем углу шатра. Огромное мужское тело ритмично двигалось, лежа на извивающемся под ним тонком. Белеющие в полумраке стройные ноги, обнимая, охватывали талию принца. Изящные ступни лежали на волосатых ягодицах, мощно двигавшихся вверх-вниз. Тонкие руки мальчишки беспорядочно метались, то запрокинуто уходя за голову, то вцепляясь ладонями в волосы любовника. В такт движениям мужчина выдыхал: Ус-ла-да-а… Мальчик же, яростно двигая бедрами ему навстречу, всхлипывал и тонко постанывал, временами бессвязно что-то шепча… Видя и слыша любовников, так самозабвенно занятых друг другом, Вик вспомнил о Преторе и об ИХ ночах… О его сильных и таких ласковых руках, его голос, запах… Тоска и обида на весь мир затопила мальчика. Чувствуя, что сейчас не сдержится и будет плакать, он сжал зубы и решил приложить все силы, чтобы остаться сильным. Не сдаться. Его слез здесь не увидят, и уж тем более не услышат его мольбы или просьбы! «Надо отключиться от всего. Надо попробовать уйти в себя. Я же могу! У меня получится», — убеждал себя Вик… Собрав все свои внутренние силы, он стал отключать сознание от действительности. Сначала надо перестать обращать внимание на звуки. Забыть про боль… Это трудно, но… Уже пропали ощущения рук. Нет ног. Нет спины… Тела НЕТ. Вызвать в себе осознание света, чувство любви… Ласка мамы, добрая сила отца. Радостные улыбки друзей. Крики детей, несущихся на перемену. Холодный носик лисенка, которого кормил лепешкой в зоопарке. Запах ландыша, цветущего под открытым окном в летнюю ночь… Собрать всё-всё в точку, в ослепительную, сверкающую, ЯРКУЮ точку. Приблизить её к себе, пойти навстречу, войти в неё! Раствориться… «Я» мальчика искало, металось, билось в этом белом и вот, да — оно! Сознание скачком расширилось, и он вдруг понял, что уже не там. Там? Да, там, внизу. Там, внизу, осталась эта дурацкая канга. Остался самодовольный и жестокий принц, остался Услада, счастливый и наслаждающийся сейчас желанием своего господина. Всё это неважно… И не интересно!!! Вик рванул-ушел выше, ещё выше, понимая вдруг, как откровение, что он поднимается не только вверх, но поднимается и… вглубь? По уровням сознания… Походя, он черпнул, а по-другому и не мог назвать, что сделал, от страсти тех, внизу. Черпнул от светлого сна молодого воина, купающегося с любимой в море. От сна погонщика, ласкающего дочь и сына. И от многих других… Выше, шире. Дальше! Огромная, холмистая равнина. Горы в стороне, позади море. И вместе с тем не равнина. Из-под видимого уровня проглядывает д р у г о й. У мальчика не хватало слов в памяти, чтобы описать то, что он видел. Нет, он мне не нужен! Там, внизу, далеко, всадник. Претор? Провести ласково ладошкой по щеке. Уйти… Не это важно сейчас. А что важно? Выше, ещё выше-глубже! Усилие — и, как звон лопнувшей струны, переход ещё на один уровень… Загремевший в сознании голос, одновременно мужской баритон и мальчишеский дискант. Женский альт и тоненький девчачий и ещё много-много разных и всех:  — МАЛЬЧИК… Голос стал женским:  — МАЛЬЧИК? ЗДЕСЬ СЕЙЧАС НЕТ МАЛЬЧИКА. — НО МЫ СЛЫШИМ ЕГО — произнес мужской. — Кто вы??? Мне больно! Вас много! — из-за всех сил крикнул Вик. — Нас не много, мы один! — прозвучал мальчишеский. Мощь ГОЛОСА-голосов потрясала. Не громкостью, нет, эта категория была здесь не применима. А именно ощущаемая, сдерживаемая сила. Как ощущается напряжение и напор воды в плотине, как ощущается мощь реактора. В языке мальчика не было необходимых определений и опыта. Он просто чувствовал. В своей жизни и такой короткой практике выхода сознания он ни разу ни с кем не встречался и вот… Настолько мощное, невыразимое присутствие! — Кто вы? — собрав всю силу воли, чтобы не свернуться в комок и не заскулить, снова спросил мальчик. И вдруг собрался: «Да какого черта! Не хочу бояться!». — Я-МЫ есть, — ответил девичий голосок. — Вы боги? — Богов в этом сущем нет. Есть я! — Вас можно видеть? — Видеть? Смотри… Всё исчезло. ВСЁ. Была вырубленная в камне комната. Простой деревянный стол, стоящий на нём светильник, чье чадящее пламя прихотливо изгибалось, танцуя без признаков сквозняка. Сидящий напротив мальчишка. Ровесник. Нет, старше. Нет, младше. Черты лица неуловимо менялись, на доли мгновения становись то старческими, то мужскими, то женскими, то девчачьими. . . — Я Вик. А как тебя зовут? — набравшись мужества, спросил мальчик. — Меня не зовут, я сам прихожу куда хочу, и когда хочу, — как-то даже сварливо ответил тот. Качнувшись назад на стуле, Вик огляделся: — А где мы? — Не мы. Я и ты. Там, где ты можешь говорить со мной и видеть меня, — он посмотрел в лицо Вика, и того поразила равнодушная древняя мудрость в глазах, казалось бы, ребенка. — Ты не из этого мира, и я тебя не звал, — безразлично произнес мальчик, тело которого всё время оплывало, утрачивая на мгновение очертания и снова становясь мальчишеским. — Да, я не из этого мира. Я случайно здесь, — Вик подался вперед с внезапно вспыхнувшей надеждой. — Я так хочу домой! Ты поможешь мне вернуться? — Я тебя сюда не звал… — глаза на мгновение полыхнули светом. — Мне скучно помогать тебе. — Но ты же бог? — Я этого не говорил… Живи. Может быть, ты развлекаешь меня, — мальчик шевельнул бровью, и ВСЁ пропало. Сознание возвращалось медленно. Сначала скрип колес фургона. Затем тряска. Чьи-то руки, поменявшие прохладную тряпицу на лбу и подогнувшие покрывало вокруг тела. — Он пришел в себя! — радостный голос Кириника. С огромным трудом поднимаются тяжеленные веки, и первое, что попало в поле зрения — смущённая мордочка Кириника, со сверкающими радостью глазами, нависшая над ним. — А мы думали, что ты уже и не проснешься! — в голосе мальчишки звучало облегчение. — Тебя принесли, а ты как будто умер, только дышишь. Мы и водой брызгали, и Микер приходил, совал тебе что-то под нос нюхать. А ты не шевелился и всё, — взахлеб говорил и говорил, — он даже лекаря приводил, тот тебя ощупывал, что-то слушал в твоей груди, а потом ушел, качая головой! — Давно я так? — Вик попробовал приподняться, с удовлетворением поняв, что тело слушается и почти не болит после ночи, сел, закутавшись в покрывало. — Уже половину дня, — раздался голос Коралловых губок. — Кушать-то как хочется! Вик повернулся к мальчишкам, сидевшим поодаль. Звякнув цепью, Барсёнок снял с сундука и протянул чашу с горкой пшенной каши, обрамленной по краям разводами застывшего жира. — Остыла уже, — с сожалением проговорил он. — Но она вкусная, на, ешь. Подтянувшись к мальчишкам, Вик, кинув взгляд в поисках ложки и найдя её лежащей в куче товарок на другом сундуке, стоящем у стены фургона, принялся есть, запихивая полный рот и проглатывая почти не жуя. Сильнейшее чувство голода, навалившееся на него, не оставило ни малейшей возможности для соблюдения приличий. Наложники молча смотрели. Наконец, набив желудок, Вик, поймав ладошкой неожиданную отрыжку, довольно улыбнулся:  — Уф-ф-ф, как здорово! Спасибо. — А что с тобой было? Тебе было сильно больно? — спросил, блестя глазами, Барсёнок. — Когда меня сажали в колодки, я так не падал. — Нет, было вполне терпимо, — с некоторой бравадой ответил Вик. — Со мной случилась странная штука… И тут мальчик внезапно решил всё рассказать. Рассказать о том, как сидя в колодке, захотел, очень сильно захотел уйти из неё и как кто-то ответил ему, и как он с этим кем-то разговаривал. Наложники слушали заворожено. Когда же Вик поведал о разговоре со странным мальчишкой, Шамир со знающим видом, благоговейно проговорил: — Это был Безликий! Все испуганно поёжились, Услада и Мирховали, сложив пальцы колечками, сделали круговые движения кистями рук. Вик с любопытством глядел на испуганных наложников: — А кто это, Безликий? Шамир, в точности повторив движения Услады, начал рассказ: — Безликий — это бог. Он хозяин Дальних полей, куда все мы попадем после смерти. Там мы будем, пока Мудрая Мериаллана не сочтет, что тебе можно снова родиться. И тогда Великий старец Хронох выпустит тебя в мир младенцем. И от того, как ты живешь сейчас, зависит, кем ты родишься снова, какую судьбу даст Великий Старец Хронох. Притихшие мальчишки, держа пальчики рук колечками, заворожено слушали Шамира, раскачиваясь из стороны в сторону. Так получилось, что за всё время пребывания в этом мире Вик ещё ни разу не сталкивался с местными верованиями. Да и кто будет разговаривать с мальчишкой-рабом? А другие рабы, в чьём окружении он оказывался, как-то не были настроены на разговоры об отвлечённых понятиях, тем более о религии. Их интересы крутились вокруг еды, сна, воли хозяев. Да и не шибко-то они разговаривали между собой. Каждый боялся всех и всего… По натуре трезвомыслящий, с аналитическим складом ума, мальчишка со здоровым скептицизмом относился ко всему религиозному. Он знал, что крещен, знал, что его бабушки регулярно ходят в церковь. И дома у него справляли и Рождество, и Пасху. Но это всё было как-то опосредованно. Празднования никогда не принимали религиозного характера. Просто праздники, нерабочие дни, такие, как Новый год или даже как 23 февраля, всегда отмечавшееся в его семье. Может быть, тут сыграл роль отец, убежденный атеист? Или мама, всегда говорившая, что всё это суеверия, однако как само собой разумеющиеся, принимавшая Дар рода и при необходимости заговаривавшая боль ссадин или разбитых коленок мальчишки. Тут же Вик столкнулся с неведомым.