Вик. Борьба за жизнь.

      Слушая Шамира, с горящими глазами рассказывающего о местном пантеоне богов, он вспоминал всё то, о чём говорила ему баба Зоя, и что он сам пытался понять. Как само собой разумеющееся, он принимал объяснения бабушки, что бог есть. Что он во всем и всегда, и в Вике тоже есть частица бога, как и в каждом разумном и неразумном. Но тогда, слушая тихие поучения бабы Зои, он с трудом удерживался на месте. Гораздо интереснее было сорваться с приятелями на реку или пойти разорять птичьи гнезда, или даже залезть с пацанами в малинник бабушкиного соседа. Ведь всем известно, что соседская малина гораздо вкуснее своей! Но произошедшее с ним ночью не давало просто так отмахнуться от рассказчика. — А что делают на Дальних полях? — подавив воспоминания, спросил Вик. — Там ничего не делают, там просто ждут новой жизни, думая о прошедшей, пока не забудут о ней, — ответил Шамир. — А вот и не так! — тихо сказал Услада. — Там всё почти так же, как и здесь. Тот, кто умер рабом, и там будет рабом, пока снова не родится. Тот, кто свободен, там тоже будет свободен и будет господином. И так, пока не начнется новая жизнь, и ты не придешь в мир младенцем, который ничего не помнит и не знает. Именно поэтому все рабы мечтают умереть свободными! — Нет! — прямо-таки взвился с места Мирховали. — Там тебя ждут все те, кто тебя любит и кто тебя помнит. Там тебя ждут все твои предки. И врагов и хозяев там нет. Там нет плеток и нет смерти! — Да, так может быть, — задумчиво проговорил Коралловые губки, — если ты не нарушаешь установленного, если ты хороший, то на Дальних полях нет боли. Только радость. А вот если ты плохой, то там будет всё, как говорит Услада. А совсем плохие, те, кто убийцы или воры, или же плохие рабы, они там мучаются. Знаешь, как сильно? — Коралловые губки смотрел широко открытыми глазами, — они постоянно, раз за разом испытывают всё то, что они делали другим! И они сидят на кольях, и с них всё время сдирают шкуру, а она снова и снова нарастает. И нет смерти… Мальчики снова притихли, задумавшись. Тягостную тишину нарушил голосок Кириника, осторожно тронувшего пальцем Вика:  — Ты, пожалуйста, не сердись на меня, ладно? За вчерашнее… Я не мог по-другому, — мальчик искательно заглянул в глаза и продолжил горячим шепотом: — Я очень-очень боюсь колодок и ещё плетки… — Кириник робко улыбнулся. — Хочешь, я тебе сделаю так же, как ты мне? Вик густо покраснел: — Ты что! Не надо! Я и не обижаюсь совсем… Я же понимаю. — Да ладно тебе, я умею, я хорошо умею, не так, конечно, как Коралловые губки, но вот они не дадут соврать! Правда же, у меня хорошо получается? — Кириник повернулся к остальным наложникам. — Точно, у него здорово получается, попробуй, — открыто улыбнулся Барсёнок. — Ты не думай, никто ничего не скажет. Мы все так забавлялись, когда были во дворце, и сейчас, и в дороге тоже. — А евнухи? — ещё не веря, спросил Вик. — А что евнухи, им всё равно, да и господин не запрещает. Он сам нас заставляет играть так при нем. Ты же вчера видел. Только он запрещает это делать в попу с Усладой. А всем остальным можно забавляться, как они захотят. Ты не думай, он не такой злой. Вик промолчал. Кириник, приблизившись на четвереньках, протянув руку, раздвинул покрывало и взял двумя пальчиками его висящий член. Ласково провел к основанию, осторожно натягивая крайнюю плоть. С горящим лицом Вик понял, что он не сможет безучастно сидеть. Его писюн с готовностью стал расти и напрягся. Склонив набок голову, Кириник, рассматривая открывшуюся бордовую головку напряженного уже не писюна, а члена, восторженно вздохнул: — Он у тебя красивый… Мальчик придвинулся ещё чуть ближе и наклонился, выпятив зад. Лизнув язычком по головке и проведя им вокруг неё, Кириник, облизав губы, мягко накатился ртом на член, хитро посматривая снизу в лицо. Тут уже пришел черед вздохнуть Вику. Нежный и горячий, с бойким язычком, вытворяющим невообразимое, рот мальчика двигался вверх-вниз. Вик положил руки на голову Кириника, бездумно лаская его волосы. — Ты не будешь против? — придвинулся ближе Шамир. С трудом сфокусировав зрение, Вик непонимающе посмотрел на него. Тот кинул выразительный взгляд на выпятившуюся попку, провел по ней рукой. — А он? — мальчик заглянул в глаза Киринику. Тот, не прекращая своих движений и не выпуская Вика изо рта, умудрился согласно кивнуть. — Ну, тогда давай, раз он не против… Шамир, деловито пристроившись сзади, потянул в сторону накидку, оголив попу наложника, чьи смуглые пухленькие ягодицы вызывающе дразнились. Собрав во рту слюну, горец поплевал между ними и, размазав пальцем, одним медленным уверенным движением ввел свой небольшой членик в мальчишку. Кириник, увлеченно ублажая Вика, только вздохнул. Выждав мгновение, Шамир начал двигаться, постепенно наращивая темп. Мальчик тихонько застонал и, выпустив Вика изо рта, стал облизывать его яички, уже начавшие покрываться редкими волосиками. Посасывая одно, затем другое, он всё поглядывал вверх, в лицо Вика, следя за выражением сладкой муки. — А можно, я тебя вот так, в попу? — Вик немного отстранил голову Кириника от себя, боясь, что сейчас забрызгает ему лицо. — Давай, — Кириник оглянулся на Шамира. Тот, с некоторым сожалением остановившись и вытащив, попросил: — А у меня сейчас пососешь? — Давай! — повторил он. Развернулся и, подставив попу Вику, поймал ртом головку писюна Шамира. Тот тут же простонал: — Ум-м-м-м. . . — и, вцепившись в уши Кириника, активно задвигал бедрами, пользуя рот наложника. Вик, стараясь сдержаться и не ворваться с разгону в соблазнительно подставленное, прижал головку к розовому колечку мышц, уже немного расслабленное предыдущим вторжением и, надавив пальцем на нее, вошел. Тут же, потеряв голову от нахлынувшей страсти, не в силах остановиться, резко двинул бедрами, раздвигая твердеющим членом нежное нутро… Коршуном сжав пальцами смуглые бедра, Вик сильно подался вперед, назад, снова вперед и снова, и снова, раз за разом… Впервые испробовав чувство обладания кем-то, чувство власти над этим, таким сладким телом, он совсем потерял голову в заполнившем его наслаждении. Стиснув зубы и сдавленно закричав, мальчик, потянув на себя наложника и из-за всех сил двинувшись вперед, неожиданно для себя кончил. Тело содрогалось, изливая семя в зад маленького раба. Волосы прилипли к потному лбу, струйка пота щекотно пробежала по спине. Но Вик ничего не замечал, замерев, хрипло дыша, не выпуская мальчишки, невидящими глазами уставившись в грудь тяжело дышащего Шамира, всё двигающегося и двигающегося перед ним. Наконец и тот простонал, задрожав. Кириник в последний раз облизал уже опавшую головку и, повернувшись к Вику, лукаво спросил: — Тебе понравилось? — ДА! — выдохнул он и, притянув к себе мальчика, провел ладонью по его спине. — А тебе не было больно? — Что ты, нет, конечно. Мне было хорошо, — Кириник снова лукаво улыбнулся. Только сейчас Вик заметил, что развлекались в фургоне не только они. Обнаженное тело Услады, лежащего на Мирховали, ритмично двигалось вверх-вниз. . Извивающийся под ним наложник тоненько постанывал, поднимая свою попу навстречу проникающим движениям любовника. Сидящий с широко расставленными бедрами Барсёнок положил ладони на мерно двигающуюся между его ног голову Коралловых губок, бездумно перебирая пальцами густые волнистые волосы… Чмокающе-хлюпающие звуки врывались в скрип колос пошатывающегося в движении фургона. Запах свежего семени перемешивался с запахом распаленных мальчишеских тел… *** Дни шли за днями. Всё так же медленно двигался караван, всё так же ржали лошади и ревели ослы, всё так же щелкали бичи, заставляя двигаться меланхоличных волов. Всё так же по вечерам повелитель призывал к себе наложников… Но теперь принц не заставлял Вика участвовать в действе. Сразу же, как мальчика приводили в шатер, его сажали в колодки и оставляли так до утра, делая невольным свидетелем развлечений повелителя. Чаще всего Эрхакак проводил ночи с Усладой, реже призывая других наложников, ещё реже заставлял разыгрывать перед собой сцены любви. Но всегда Вик был рядом, сидя в колодках. Мальчика больше не били, принц уже не заставлял его принимать участие в его развлечениях, единственное, ему не давали спать, заставляя быть зрителем всего происходящего. По утрам относили в фургон, массировали тело и оставляли до нового вечернего вызова. Днем Вик отсыпался, принимал участие в забавах наложников, научившись много новому для себя, тренировал тело, отшучиваясь на недоуменные взгляды мальчишек и их подначки. Наконец, евнух, принесший очередной обед, сказал: — Завтра, если на то будет воля Безликого, мы войдем в стены благословенного Заребшана, да простоят они тьму и тьму лет и зим! Взволнованные мальчики долго обсуждали, что их ждет по приезду. Услада говорил, что они будут жить во дворце повелителя, на его ночной половине; Барсёнок беспокоился, что их продадут, ведь в дороге они всё же утратили какую-то часть своей красоты, и только Вик отмалчивался, не понимая, зачем он нужен принцу. Ведь его должны были ещё два месяца назад казнить за сопротивление воинам и за дерзость с новым хозяином. *** Выбравшись из шатра, Претор крадучись побежал мимо палаток воинов своей тысячи, стараясь не обращать внимания на шум и вопли, доносящиеся сзади. У коновязи навстречу ему метнулась чья-то тень. Не задерживаясь, Претор полоснул в ту сторону мечом и, не обращая внимание на булькающее, повалившееся под ноги тело, отвязал лошадь. Взметнулся в седло и, пришпорив, рванул прочь от лагеря… Второй день тысячник, не останавливаясь, скакал в сторону Заребшана. Гнев полностью затопил его сердце. Этот щенок, этот безмозглый мальчишка, возомнивший себя повелителем страны… Этот сластолюбец, считающий, что сможет удержать в руках великую страну?! Да что он возомнил о себе? Разве его, любителя лишь ночных забав, примет Заребшан? Его, в жизни не держащего в руках окровавленного меча и не слышавшего шума битвы? Не видавшего ложа тверже постели на ночной половине дворца! Нет!!! Только Марил может быть достойным продолжателем дела отца. Только он может твердой рукой править воинственным и беспокойным Заребшаном. Его примут древние рода, и только он, сидя на троне, сможет удержать страну от смуты. Претор невольно поежился, вспомнив, как мальчишкой он видел бунт черни, зарево пожаров, слышал вопли насилуемых жен и дочерей белой кости. Как чудом спасся, когда толпа озверевших от крови и насилия издольщиков ворвалась в поместье его отца… Тогда Претор, ещё десятилетний мальчишка, забился в угол за полусгнившей бочкой в старом погребе и, дрожа от страха, стиснув зубы, не давая вырваться стону страха, сидел, слушая, как убивают и насилуют обитателей его дома. Как постепенно стихают, захлебываясь кровью, вопли наложников и наложниц на ночной половине дома, как трещит, разгораясь, огромный костер на месте поместья… Много лет он верой и правдой служил повелителю, достигнув того положения, которым по праву гордился сейчас. Тысячник войска, доверенное лицо повелителя, глава мастеров тайных дел… Четырнадцатилетний сын, гордость, краса и надежда отца. Особняк в столице с двумя десятками рабов и десятью наемными слугами, три поместья в цветущей долине Чингузармаха, обрабатываемые шестью сотнями рабов. Нет, ему есть что терять, и он приложит все силы, чтобы не допустить слабого сластолюбца к власти… В гневе Претор как можно глубже загонял мысль о том, кто дал ему возможность спастись. О том, кто будучи невольником, смог подняться до любви и поднять к её высотам его, с жестким и отвердевшим сердцем. Так больно было думать о том, что его в тот вечер убили, но ещё страшнее, что не убили, а сделали игрушкой телохранителей принца. Нет и нет!!! Только не это… Жадные руки, трогающее любимое тело, его беспомощный стон, изломанное, тонкое, такое родное уже тело… От картины, предстающей перед глазами, Претор скрипел зубами и загонял как можно глубже всё это. Пытаясь цепляться за мысль, что это всего навсего раб, что его удел и судьба — страдать и жить в боли. Но… Претор помнил, что мальчик так и не стал рабом по сути, только сейчас понимая всё это со всей полнотой… Въехав в небольшое село спустя третий день скачки, безошибочно определил в доме, стоящем на центральной улице трактир. Бросил поводья измученной лошади подбежавшему мальчишке: — Расседлай, вытри, напои, задай овса, — бросил мелкую монету, тут же исчезнувшую в грязной ладошке. — Завтра получишь столько же. Вошел в закопченный зал, судя по всему не избалованный обилием посетителей. — Мясо, хлеб, — коротко приказал подошедшему кряжистому мужчине, чей несвежий фартук, прикрывающий старую рубаху и потрепанные брюки, недвусмысленно представлял трактирщика. — Что господин будет пить? — неприветливо спросил тот. — Холодное Заресское, если оно есть в этой дыре. И если ты его разбавишь, твои потроха протянутся от этого стола до порога! Трактирщик коротко оценивающе взглянул на посетителя и, развернувшись, поманил служку, подпиравшего спиной стену у стойки: — Обслужи господина, лучшее вино и поросячий бок, — сопровождая свои слова подзатыльником. — Господину угодно будет отдохнуть? У нас есть чистые комнаты, можно нагреть воду для мытья. А если господин пожелает, ему согреют постель умелые девочки или искусные мальчики. — Господин желает снять комнату. Горячую воду, я хочу помыться. А всё остальное… Посмотрим. Повеселевший в предвкушении прибыли и резко подобревший трактирщик засуетился, сыпля приказами во все стороны. «Да… Жаркое здесь отвратительно. А вот вино вроде бы недурное. Если комната не хуже вина, можно немного и отдохнуть». Тысячник, привыкший каждую ночь обнимать покорное тело, уже несколько ночей проведший один, несмотря на усталость, почувствовал томление плоти. Сыто рыгнув, Претор потянулся. Оглядев зал трактира, пристально посмотрел на молоденького служку. Ошейник на тощей шее недвусмысленно показывал статус подростка. — Эй, трактирщик, купальня для меня готова? — Да, господин, — просеменил угодливо кланяющийся хозяин. — В вашей комнате поставили лохань и сейчас как раз закончили носить воду. Не угодно ли будет вам проследовать в неё? — А ты знаешь обращение с гостями, — усмехнулся Претор. — Да, господин. Высокого господина всегда ублажат в трактире Умирзала. — А с чего ты взял, что я высокий господин? — подозрительно прищурился напрягшийся воин. Хозяин поклонился, хитро улыбнувшись: — На этой дороге мой отец был трактирщиком, и я, да благоволит Безликий, уже пятнадцатый год держу трактир. Высокого господина сразу видать! — А кто ещё видит во мне высокого? Тот заговорщически подмигнул, тут же втянув голову в плечи, деланно показывая ужас от допущенной наглости: — Только я, Господин, только я. Разве эта деревенщина понимает хоть что-то? — Умирзал пренебрежительно махнул рукой в сторону дверей. — Хорошо, веди меня в комнату. Да, пусть мне прислуживает сейчас и потом вон тот раб, — Претор кивнул в сторону служки. — Всё, что угодно, ваша доблесть, всё что угодно! Мужчина резко повернулся к трактирщику и, схватив стальной ладонью за ворот рубахи, прошипел в побледневшее лицо: — Держи язык за зубами, он, судя по всему у тебя длинноват! — Что вы, что вы, — залебезил перепуганный хозяин. — Я нем как рыба! Поверьте, господин, поверьте! Медленно разжав пальцы, тысячник тяжело пошел к лестнице, ведущей из зала наверх, в гостевые комнаты. С наслаждением погрузившись в горячую воду, Претор отдался мягким прикосновениям слуги, моющего тело гостя. Полежав в лохани до ощутимого остывания воды, встал, позволив ополоснуть себя из кувшина и вытереть. Шлепая босыми ногами к постели, сел и, жестом остановив раба, выносящего скомканную грязную одежду, приказал: — Разденься! Мальчишка, понуро опустив голову и потупив глаза, залившись легким румянцем, стянул с себя грубую серую рубаху без рукавов, прикрывающую его до голых острых колен. Другой одежды и белья на его тощем теле не оказалось. — Помойся! — кивок в сторону лохани. Тот послушно влез в воду и стал отскребать пот и грязь. Откинувшись на локти, Претор разглядывал голенастое, тощее, с крупными кистями и ступнями тело раба. — Сколько тебе лет? — неожиданно для себя спросил он — одиночество дороги не могло не сказаться. — Пятнадцать, господин. — Ты принадлежишь трактирщику? — Сколько себя помню, господин… Мне рассказывали, что я подкидыш, а он меня подобрал и вырастил. — Часто услаждаешь гостей в комнатах? Мальчик покраснел: — Нет, господин, я работаю во дворе и в зале. Для комнат хозяин держит других мальчиков… — отвечая, он закончил мытье и, вытершись своей же рубахой, замер, стоя перед кроватью. Потеряв интерес к разговору, Претор, спустив на пол ноги, сел: — Подойди ко мне! Мальчик медленно приблизился, и повинуясь жесткому взгляду, опустился на колени между ног тысячника. Взяв за коротко стриженые волосы и запрокидывая его голову назад, Претор спросил, глядя в глаза: — Ты уже познал мужские объятия? — Да… — проглотив комок в горле, прошептал раб. От тяжелой похоти, заполнившей тысячника и требующей выхода, глаза потемнели. Наклонив голову раба к паху, он ткнул его губами в головку торчащего колом копья. Подросток вздрогнул и, приоткрыв губы, лизнул головку, ещё раз. Затем принял её и, повинуясь властной руке, стал надеваться ртом на копье… Претор удовлетворенно выдохнул, и зажав в ладонях уши мальчишки, задал темп, заставляя двигать головой по всей длине, почти выпуская ствол изо рта и насаживаясь обратно до самого горла. Из глаз раба брызнули слезы, но он покорно, подчиняясь неизбежности, принимал и принимал то, что делал гость. Тысячнику не понадобилось многого, чтобы прийти к разрядке. Содрогнувшись, он выстрелил первую тягучую струю, заполнив ею горло и рот мальчишки. Не отпуская раба, он выстреливал и выстреливал, заливая семенем щеки и нос, глаза и снова рот, с разочарованием понимая, что долгожданного оргазма он не получил, только тяжесть в покрытых жесткими колечками волос ядрах стала немного меньше… Выпустив мальчика, тысячник перевел дух, расслабленно наблюдая, как по лицу, силящемуся сдержать слезы и пытающемуся робко улыбнуться, медленно стекают белесые потеки. Перед глазами на пару мгновений возникло совсем другое лицо, то освещённое озорной улыбкой, то измененное страстью… То запрокинутое и искаженное от боли… Нет!!! Претор скрипнул зубами. С трудом совладав с собой и загнав воспоминания как можно глубже, он успокаивающе провел рукой по голове испуганного мальчишки, не смевшего пошевелиться перед ним. Собрав с его лица в ладонь семя, приказал, указав на ложе: — На четвереньки, голову положить на руки, — повиновавшийся раб занял требуемую позу. «Не соврал, действительно, шлюшку из него не делали…»  Размазав собранное семя между тощими, с выпирающими косточками суставов ягодицами, мужчина, проведя несколько раз пальцами по туго сжатым мышцам тайной «звездочки», надавил на неё сразу двумя пальцами. Подросток застонал и подался вперед, уходя от проникновения. Чувствительно хлопнув ладонью другой руки по спине, тысячник крепко сжал ею бедро и снова надавил: — Расслабься! Растягивая и подготавливая, Претор несколько отстраненно смотрел на узкую, с выпирающими позвонками и ребрами, с синяками и следами плети спину: «Говорит, пятнадцать, а больше тринадцати и не дашь. Хотя, кто будет хорошо кормить раба?» Остановившись на этой риторической мысли, тысячник, зажав узкие бедра в ладонях, одним медленным движением вошел в закричавшего и извивающегося, но не сопротивляющегося неуклонному вторжению парнишку. Ненадолго замерев в нём, мужчина, просунув ладонь под живот раба, нашел совсем ещё мальчишеское достоинство и, ласково играя им, заставил отвердеть. Начав первоначально осторожные и медленные, постепенно увеличивающие размах и силу движения в покорно отдающем себя теле, Претор, не останавливаясь, теребил, ласкал и сдавливал мальчишескую игрушку. Раб застонал, но в его стоне уже не слышалось боли. Он начал движения навстречу ударам, самостоятельно насаживаясь на твердое и совсем немаленькое копье, сильнее прогнул спину и, выпятив ещё более зад, раскрывая себя, вцепился руками в простыню, комкая и сминая. Некоторое время в комнате раздавались лишь звуки мерно скрипевшей кровати, прерываемые всхлипывающими стонами и тяжелым дыханием… Раб издал протяжный стон, худое тело забилось в руках тысячника, его ладонь оросилась горячим и липким, копье мужчины сжалось подрагивающими стенками и без того узкого зада, и Претор не выдержал. С хриплым стоном, теряя голову от наслаждения, он вбивал себя ещё, ещё, ещё глубже, не слыша протестующих стонов боли и вот… Упав на спину распластанного под ним мальчишки, тысячник медленно восстанавливал дыхание. В комнате разливалась терпкая смесь запахов свежего пота и семени. Выскользнув из измученного тела и перевалившись на бок, Претор в легкой истоме смотрел на такое сейчас беззащитное, окрашенное румянцем лицо, со стыдливо прикрытыми глазами. «Мальчишка недурён… И, судя по чертам лица, не круглый дурак. Не похоже, что его зачали местные крестьяне. Собственно, почему бы не взять себе слугу и спутника? Ночи в пути такие одинокие… А если его немного подкормить, то он будет выглядеть привлекательнее… Если окажется обузой, я всегда смогу продать его. Уверен, что когда он будет не так истощен, за него дадут хорошую цену. А можно будет и оставить… Потом… Решу…» Провел рукой по спине, скользнул пальцами по старым и свежим шрамам. Пробежал пальцами по тощеньким ягодицам… Мальчик вздохнул и немного пошевелился, подставляясь ласке. Толкнул. Раб встрепенулся и с нарастающим ужасом, что что-то сделал не так, слез с кровати. Опустившись рядом с ней на колени, замер, не поднимая глаз. — Как твое имя, мальчик? — У меня нет имени, господин… — мальчишка густо покраснел и опустил голову. — Хозяин и слуги зовут ублюдком. — Тебе не дали имя? — Претор почувствовал гнев, ведь каждый, даже самый распоследний раб имеет право на имя, а как же иначе Безликий примет его после смерти? И как его будут оценивать там, за облаками? Без имени? Душа без имени после смерти остается здесь, неприкаянной и озлобленной… А душа раба, тем более озлобленной и не имеющей возможности упокоения… Справившись с гневом, тысячник продолжил расспросы: — Что ты умеешь делать, мальчик? Раб поднял голову и с внезапной надеждой, ярко осветившей его глаза, быстро заговорил: — Я умею прислуживать за столом, работать на кухне, даже немного умею готовить пищу. Честно! А ещё я умею следить за одеждой: чинить, чистить и стирать. И ухаживать за лошадьми… Господин, — он взмолился, сложив перед собой руки и подавшись вперёд, — купите меня! Вы не пожалеете! Я буду послушным, буду делать всё-всё, что прикажете. Я буду выполнять все ваши желания! — Посмотрим, — Претор лег на спину и вытянулся, закинув руки за голову. — Сейчас приведи в порядок мою одежду, проверь, как размещена моя лошадь, скажи трактирщику, что ты нужен мне весь сегодняшний вечер и ночь… Мальчик, с готовностью кивая после каждого приказа, услышав последний, густо покраснел. Вскочив на ноги, он, взглядом спросив разрешение, быстро смыл с лица и ягодиц следы страсти гостя, споро собрал одежду и мигом выскользнул за дверь.