Вик. Борьба за жизнь.

      Сумерки постепенно переходили в ночь. В очередной раз, продумывая в деталях свой дальнейший маршрут и слова, с которыми он будет обращаться к властителям гарнизонов по пути в столицу, тысячник не заметил, как провалился в крепкий сон. Разбудили жизнеутверждающий крик петуха, скрип ворота колодца во дворе трактира, озорной солнечный луч, нахально норовивший забраться под закрытые веки. Претор потянулся, и следуя многолетней привычке не залеживаться, сел на кровати, спуская ноги на пол. И тут же отдернул, попадая в мягкое и живое. Откатившийся от кровати мальчишка встал на колени: — Простите, господин. Я не решился вас будить. Вы так крепко спали, — он виновато опустил голову, помня слова гостя о том, что понадобится ночью. А вместо этого впервые за долгое время проспал ночь спокойно, без пинков и ударов, без насмешек слуг и наказаний хозяина. Претор оглядел комнату. Аккуратно сложенная, выстиранная и высушенная одежда, почищенные сапоги, мальчишка, с ожидающими в испуге глазами. — Ну… Если я так крепко спал, то ты не понадобился. Впервые за последние дни тысячник выспался и проснулся с хорошим настроением. Отдохнувшее тело тут же напомнило о себе урчанием в желудке. — Завтракать я буду здесь. Мальчишка вскочил, просияв лицом: — Сейчас, господин, — стремглав бросившись из комнаты. Встав и надев наборный пояс с ножнами, Претор занялся комплексом упражнений мечника, благо размеры комнаты позволяли делать необходимые движения без риска зацепить стены. Скрип двери заставил обернуться, описав дугу мечом. Держащий в руках парящий кувшин и чистое полотенце, мальчишка восторженно смотрел на тысячника, переводя взгляд с обнаженного меча на ровно вздымающиеся дыханием мышцы груди. Точным движением отправив меч в ножны, Претор подошел к чану, сделав знак рабу. Отфыркиваясь, с удовольствием умылся под струей воды из кувшина. Приняв полотенце, вытирался, играя мускулами, растирая докрасна тело, пока служанка, принесшая поднос с едой, расставляла на столе посуду. За столом тысячник со скрытым удовлетворением следил за мальчишкой, подливавшим вино в кубок, подкладывающим в тарелку лучшие кусочки и довольно успешно справляющимся с ролью личного раба. Убеждаясь, что возникшая вчера мысль правильна, и его стоит купить. Насытившись, Претор встал из-за стола и, поймав голодный взгляд мальчика, скользнувший по недоеденному мясу и лепешкам, спросил: — Ты сегодня ел? — Нет, господин, хозяин кормит рабов вечером, после работы, — он, стараясь сделать это незаметно, сглотнул слюну. Тут мужчина понял, что и вчера мальчишка остался без еды, выполняя его распоряжения. — Ешь, — кивнув на стол, тысячник стал одеваться. Не дожидаясь повторного приказа, мальчик подошел к столу. Бросив быстрый взгляд в сторону воина, не обращавшего на него теперь внимания, запустил пальцы в тарелку и, выудив кусок мяса, отправил в рот, торопливо жуя. Не дожевав, с усилием проглотил и тут же отправил в рот другой. В своей недолгой жизни мальчишка мог по пальцам пересчитать те разы, когда ему доводилось попробовать мяса, да и то хватило бы пальцев одной руки. А тут еще и со свежей, сохранившей тепло лепешкой… Претор специально не торопился, давая возможность рабу наесться. От сытого больше пользы, да и всё равно, остатки пищи трактирщик, скорее всего, скормит свиньям. Подчистив тарелки, мальчик поклонился: — Спасибо, господин, — выпрямившись, замер в ожидании и его вырвало. Вся съеденная только что пища выплеснулась наружу, между делом, запачкав одежду воина. Дрожащей рукой мальчик куском оторванной от своего куцего наряда материи вытер господина, а уж потом и себя, после, опустил глаза, надеясь на быструю, безболезненную смерть. Осмотрев себя ещё раз и поправив ремни, Претор кивнул на сумку: — Иди за мной, — спустившись по лестнице в общий зал трактира, пустой с утра, жестом подозвал трактирщика: — Сколько с меня, любезный? Хитро прищурив глаза, тот, загибая под фартуком пальцы, стал перечислять: — Комната, горячая ванна, ужин, завтрак, мальчик для удовольствий, всего шесть хараников, мой господин, шесть ханариков за мм-м-м… какого нежного мальчишку и самую лучшую комнату в моем заведении! — Ты, верно, умом тронулся, любезнейший… — последнее слово Претор брезгливо выплюнул. — За то, полное жил, пережаренное мясо осла, издохшего от старости на ужин, за клопиную обитель, которую ты, верно, по ошибке назвал лучшей комнатой, и за ту лохань, почему-то именуемую гордым названием ванны, ты просишь шесть монет?! Да ещё этого тощего бездельника, о чьи мослы уставший путник только набивает себе шишки, называешь мальчиком для удовольствий? Да ты не трактирщик, а разбойник с дороги, грабящий беззащитных путников! Нет, я наведу справедливость в этом вертепе! — мужчина положил руку на рукоять меча. — Два и только два ханарика стоит твое гостеприимство! Трактирщик побагровел: — Ваша доблесть, неужели вы оставите моих детей голодными? Видит Безликий, я ещё не включил в счёт ночь на конюшне для вашей прекрасной лошади, и тот отборный овес, который она всю ночь жевала! Но в безмерной своей щедрости и бескорыстии, любви к путникам, я даже снижу сумму счёта — всего-навсего, вы должны нашему заведению пять ханариков и ни полушкой больше! — Хорошо, я согласен заплатить тебе даже десять ханариков, если в придачу ты дашь мне этого никчемного мальчишку, который будет нести мою сумку, пока моя лошадь будет отдыхать! — О Безликий, этот гость все-таки решил лишить моих детей и меня куска хлеба! — трактирщик горестно качал головой, силясь выжать слезу из зажмуренных глаз. — Этот чудесный мальчишка, такой умелый и расторопный, такой послушный, великий искусник на ложе, я столько вложил в него! А сколько ханариков я потратил на его обучение? А сколько на его лечение, когда он болел? А сколько еды, пока его вырастил? Нет, высокий господин, я не могу с ним расстаться. Разве что, вы к названной вами сумме добавите ещё девяносто ханариков. Претору стал надоедать этот спектакль. Холодно глянув в глаза трактирщика, он произнес: — Ты смеешь поминать всуе имя Безликого? Когда ты не дал этому рабу имени! А это твоя прямая обязанность, как владельца! В вашем селе нет жрецов? Тогда я, властью, данной мне повелителем, сам начну расследование о святотатстве! Хозяин побледнел. Обвинение в святотатстве могло стать очень серьёзным. И та игра, которую он затеял, приняла неожиданный оборот. Он прекрасно знал о мстительности жрецов Безликого, а ещё, более чем был уверен в их жадности. И его процветающий, приносящий хорошую прибыль трактир пострадает из-за какого-то никчемного приемыша-раба? Нет! — Что вы, что вы, господин, я же пошутил, такой сегодня хороший день, впереди у вас дорога, и я просто хотел развеселить вас! Конечно, забирайте этого мальчишку, десять ханариков — и он ваш! И, конечно, вы не откажетесь все-таки заплатить за ночь в моем заведении? Претор рассмеялся: — Хорошо, шельма, вот пятнадцать монет, — отсчитывая звенящие кружочки. — Пусть приготовят мне в дорогу сушеного мяса, свежих, но охлажденных лепешек, и не посоветуешь ли ты, в вашем селе продаст кто крепкого мула? — Конечно, конечно, господин, сейчас всё будет готово! — трактирщик облегченно перевел дух. — А мула вы можете купить у Курлака-возчика, у него сейчас в сарае стоят три мула, я знаю. И он недорого возьмет. — Теперь передай мне мальчика. Хозяин, вздохнув, поманил мальчишку: — Подойди, раб. Встань на колени! — тот повиновался. Трактирщик положил ему на голову ладонь и произнес: — Я, хозяин этого раба по кличке Ублюдок, найденного мною на пороге трактира четырнадцать лет назад и являющийся его собственником, продаю его… — он вопросительно посмотрел на воина. — Претору. — Продаю его Претору, получив за него полную цену! — продолжил тот, после подсказки тысячника. Закончив говорить, отступил на шаг. — Я, Претор, заплатив за этого раба полную цену, купил его в свою собственность. Да будет так! — произнес воин старинную формулу, так же положив ладонь на голову мальчика. Отступив, скомандовал: — Пойдем, мальчик. Выведя его к колодцу, поставил на колени и, плеснув водой на голову мальчишки, возложив снова руку, проговорил: — Я, Претор, перед Безликим нарекаю этого безымянного раба, принадлежащего мне по праву, именем… — на мгновение задумавшись, тысячник продолжил, — …именем Пилир, что означает найденыш. Встань, Пилир! Мальчик, сдерживая слезы, встал, широко улыбаясь: — Спасибо, господин! Вы так добры! — Я не так уж и добр, мальчик, — произнес Протер. — От тебя я буду требовать много службы. И если ты будешь плохо служить мне, я буду спускать с тебя шкуру, как с барана! А сейчас, вот тебе пятьдесят монет, — он достал из сумки тихо звякнувший мешочек, — купи мула с седлом и переметными сумами. Приведешь его сюда, наполнишь бурдюки водой, и жди меня! Просиявший мальчишка убежал, прижимая мешочек к груди. У него есть Имя. Он теперь тоже может мечтать о лучшей доле — в другой, новой жизни. И у него новый хозяин! Хоть он и выглядит строгим, но он накормил, он дал Имя, он, когда пользовался его телом, не забыл о мальчике, и он увезет его отсюда. Отсюда, где кроме боли, страха и издевательств Пилир не знал ничего. — Пилир, — повторял мальчишка, — Пилир, меня зовут Пилир… *** Заребшан. Ненавистное слово. Всё, всё, связанное с этим городом, вызывало у Вика чувство неприятия и отторжения. Уже три недели, как мальчик жил на ночной половине дворца повелителя. Да, повелителя, ибо десять дней назад бывший принц Эрхакак стал полновластным повелителем. Мечом справедливости, Владетелем страны, Дающим милость. Пять дней длилось празднование. Пять дней из-за стен дворца до его ночной половины доносились ликующие крики горожан. Пять дней слуги и рабы сбивались с ног, прислуживая на пиру, непрерывно длящемся во дворце. Волнение и суета проникли даже на обычно тихую ночную половину. Обитатели гарема обсуждали, оглядываясь, что принесет им новый властитель, какая жизнь и судьба ждет тех, кого лелеяли и растили только для услады взоров и тела. Трое из них исчезли… Те трое, кто были самыми любимыми наложниками прежнего повелителя, кого звали Звездами ночной половины, чьи капризы и пожелания тотчас исполнялись целым сонмом рабов-евнухов, чьи чуть нахмуренные бровки могли вызвать холодок на спине у любого обитателя гарема, чьё неудовольствие страшился вызвать даже сам Гейтар, всесильный управитель ночной половины и доверенный слуга-евнух повелителя! Исчезли в ночь перед похоронами повелителя. Одни говорили, что мальчишек-наложников, следуя древнему закону, отправили вслед за их хозяином, на Дальние поля, пролив их кровь над погребальным костром, чтобы они и там услаждали его и верно служили. Другие шептались, что наложников выкрали, ибо пред их красотой не мог никто устоять, и просто святотатством было лишать мир этой красоты. Шептуны никак не могли сойтись во мнении, у кого они сейчас на ложе и чей взор услаждают их прекрасные лица. И замолкали шептуны при приближении евнухов, но потом снова обсуждали и обсуждали, не в силах прийти к согласию в спорах и страшась признать правоту первых. В тот день, когда караван вошел в город, когда фургон с мальчишками, скрипя колесами, проехал ворота городской стены, когда после долгого следования сквозь толпы ликующих людей, теснящихся на улицах, фургон, в окружении особо доверенных телохранителей, въехал, наконец, под своды крытого двора ночной половины. Вик с каким-то облегчением подумал — вот и всё, наконец, что-то изменится в его жизни. Он готов был принять любые перемены. Только не это, скучное и унизительное, однообразное существование, которое влачил в последнее время. Конечно, Вик за время дороги сблизился с другими наложниками. Он даже незаметно для себя подружился с Усладой. И игры с Кириником были так приятны. Но… Еженощное присутствие при утехах принца, стоны удовольствия, издаваемые ненавистным человеком, еженощная боль затекшего тела и эта отвратительная цепь на ноге! Ну наконец-то всё кончилось, и стало казаться, что не так уж и важно, что будет дальше с мальчиком. Главное, кончилась эта дорога.