Особняк шепчет проклятия и улыбается чужими зубами

      

Я здесь. Меня нет. Я у Черной дыры в горизонте событий.

Время на паузе. Пространство рвется для новых открытий.

      

В скафандре пробоина и мне остались минут гроши.

Я слышу космос, у него нет голоса. Мы оба теперь этим хороши.

      

Размеры одного сознания целой Вселенной глубины.

Под ребрами цветы и Нимфалиды, а не ножи.

      

Хвостатую комету я теперь поймаю,

Язык звездных рыб отныне понимаю.

Proxima 14.04.22

Где-то между XIX и XXI веками

Все началось с особняка. Он родился в необузданном воображении чудесной молодой женщины, где-то между ее дневниковыми записями в детстве и встречей с медовыми глазами будущего мужа. Они познакомились в саду на приеме у общего знакомого, будучи юными и уже сиротливыми, за случайным разговором о лилиях и тройной звездной системе Альфа Центавра. Уже тогда нашли друг в друге дом и поселились в горячих сердцах. Удивительная привязанность и любовь, перспективная возможность брака, полная обеспеченность. Разве так бывает? Особняк отстраивался долго, ведь каждая деталь рассматривалась под микроскопом. Его рождение пришлось на солнечный день мая. Тогда, среди весеннего танца Нимфалид, молодожены отворили входную дверь, охранявшуюся двумя статуями львов, и поселились среди сказочной идеальности. Вслед за особняком родились и двойняшки: Лилз и Проксима. Самый удивительный цветок и самая пронзительная звезда. Родители обожали своих девочек, излишне не баловали, но безумно любили. Детство протекало волшебно. Дочки росли, делали успехи, радовали родных. Порой доводили свою совсем молодую гувернантку Оливию до нервных тиков, но что с них взять? Она их тоже в каком-то смысле любила, даже когда рассаживала заниматься по разным комнатам. Вместе они теряли способность к сосредоточению на дне Марианской впадины. – Юные леди, вы сведете меня в могилу. Что здесь снова происходит? – Оливия театрально припала к стенке с глубоким вздохом. – Всего лишь играем в суфражисток. Не говори нашему дворецкому, что мы одолжили его штаны и перекроили их под себя, – выражение лица Лилз будто бы говорило, что подобного рода занятия вообще-то вполне повседневные. – Она фальшивая суфражистка, Оливия. Представляешь, Лилз уже хочет выйти замуж за первого встречного, хотя ей всего шестнадцать и считает, что это самое важное в ее жизни, – Проксима пускала радиоактивные лучи от возмущения. – А ты вообще переобулась после появления нового семейного врача. Влюбилась, как дитя. Где твои принципы? – Ах ты, безсоромна баба. – Проксима надела Лилз на голову штанину и повалила в пуховые подушки. – Ты вообще была влюблена в этого старика дворецкого пару лет назад. – Юные леди, прошу без выражений, – со вздохом произнесла Оливия эту фразу, кажется, уже в миллионный раз. – Почему нашей двоюродной бабушке можно использовать такие выражения, а нам нет? – заныла Проксима. – Потому что она русская. А теперь прекратили революцию со штанами и разошлись готовиться к вечернему приему. Родители этих вредительниц никогда не упускали возможности дать дочкам проявить себя. К тому же показывать действительно было что. Лилз чудесно рисовала, Проксима любила балет. И сегодня они должны были оформить выставку и отрепетировать выступление. Но сестры могли устроить революцию и выполнить все важные дела в один момент, поэтому Оливия никогда в них не сомневалась.       

***

Вечером Проксима выглядывала из-за лиловой шторки на собирающихся гостей в зале, прижимая к груди самые любимые пуанты. – Да вон он, смотри, – раздался неожиданный голос Лилз. – Где? – Я же говорила, ты помешанная, – сестра постаралась скрыться быстрее, чем балетные туфли превратятся в оружие. Камнем преткновения и шуток был юный врач, отправленный в этот небольшой город после завершения медицинского обучения. Дело было далеко не в помешанности, а в неком восхищении внутренним миром. Джейк появился как раз в тот день, когда Проксима потянула ногу во время балетных занятий. Он представился, как Джейк Хэнбок. Почти как ханбокно больше, как «счастье» на корейском. А после весь осмотр рассказывал что-то о науке и медицине, отвлекая от ноющей боли в ноге. Это было до чертиков интересно юной девушке. Ведь мечтой ее жизни были путешествия и изучение еще неизвестных вещей для будущего написания книги, какой бы она не была в итоге. Ужин протекал по-взрослому медленно, осветившись на миг творчеством Проксимы и Лилз. Оливия чувствовала в воздухе какую-то угрозу и напряжение. Она постоянно искала глазами девочек и думала только об одном: – Надеюсь, это просто паранойя. Но будьте аккуратнее. Сестрам скоро наскучило общество взрослых, поэтому они сбежали по темным коридорам в самую высокую башню. Это было их любимое место во всем особняке. Здесь они соорудили свой домик из запыленных деревянных стульев, старых белых простыней и лилового матраса с маленькими подушками. Вокруг всегда стояло много свеч с подсвечниками, залитыми воском, и стаканы с засохшими остатками какао. Проксима первая пробралась в домик, накинула на себя пуховый платок и окликнула Лилз. Она вытянула из складок платья какие-то большие старые карты. – Что это? Откуда ты это взяла? – удивленно спросила Лилз. – У двоюродной бабушки Розы. У нее и так проблемы с памятью. Она даже не вспомнит, что они у нее были. Это карты Таро. Давай посмотрим будущее, – Проксима заговорщически стрельнула глазами на сестру, тасуя колоду. Зима крепчала, воздух за окнами скрипел под яркой холодной луной. На лиловый матрас упал старший аркан и девочки замерли. – Лилз, башня – это карта большой беды… Стоит сказать, что было в этой истории черное пятно. Сестра матери и все ее семейство ненавидело эту сказочную идеальность и девочек, в том числе. Ее ненависть кипела черной смолой и обжигала горло. Все, что она желала заполучить – этот особняк и семейное золотое предприятие. С каждым днем это желание росло и уродовалось все больше. При удачном стечении обстоятельств именно ее семья и свита могли прибрать все наследство к рукам. Был ли край у этого безумия? Нет. Ведь он пошел ко дну в чаше с ядом вместо фруктового напитка, смешиваясь с психопатией. Особняк родился солнечным майским днем, но умер холодным февральским вечером, когда молодая служанка нашла утром в кровати два бездыханных трупа хозяев. Где-то там, на границе этого мира, они неосознанно ведут бесконечную беседу о лилиях и звездах в прекрасном летнем саду. Белый хаос, белый шум. Джейк мчится по белоснежным сугробам в белом халате, который он забыл снять. Шокирующие новости и невообразимый холод. Пальцы заледенели до онемения, полного бесчувствия. Забегая в комнату, он первым делом замечает, как на его месте работы хозяйничает какой-то незнакомый врач с пышными седыми усами. – Добрый день? – Джейк явно не понимает присутствия этого человека здесь. – Я врач этой семьи. А Вы, позвольте узнать? – Доктор Джонсон. Семейный врач новой хозяйки этого особняка. Вам незачем находиться здесь более, – скрипит неприятного вида мужчина. – Новой хозяйки? – Джейк прищуривается. – Прошло меньше часа после известия о смерти, о какой новой хозяйке вообще может идти речь? Что здесь случилось? – Сердечный приступ. – Что? У обоих? Вы шутите? Джейку эта ситуация начинает здорово надоедать. Поэтому он решительно направляется к кровати и тут же останавливается этим чертовым выросшим из-под земли врачом. – Я же сказал, Вам не за чем находиться здесь. Теперь это моя работа. Уходите. – Я просто так отсюда не уйду. Вы ведете себя слишком подозрительно. Дайте мне взглянуть на них! Юный врач решительно отталкивает постаревшего, однако получает оглушающий удар по голове. Он погружается в кисель, обмякает, падает в ноги хладным трупам. Его куда-то волокут по полу, запирают в темноте. – Избавься от него, пока он не очнулся и не побежал доносить до нас! – где-то вдалеке слышится жестокий голос. – Но, Госпожа, как? – Вывези его в чащу леса. Сегодня самый холодный день в году. Он даже замерзнуть не успеет, как сбегутся оголодавшие волки. Бедный-бедный мальчик. Заплутал в лесу и был растерзан зверями. Ну, а если потребуется, убей. Джейк Хэнбок. Почти как ханбок, но больше, как «счастье» на корейском. Он не был растерзан волками, а бился до последнего. С легким сотрясением и помутившимся рассудком. До тех пор, пока не почувствовал удар ледяным металлом. Как нелепо и неправильно. Ведь закон Вселенной гласит: юноша должен чувствовать в животе бабочек или птеродактилей, но никак не ножи. Больно. Холодно. Несправедливо. Время замедляется и сужается до размеров одного сознания, пространство искривляется. Я прозреваю, вижу ниточки жизни. Потяну за одну и окажусь в детстве. Всё сущее в жизни марионеточные куклы и я, получается, тоже. Нитка за ниткой, воспоминание за воспоминанием. Путешествие по бессознательному и сознательному, ведь им больше не за что конфликтовать. Теперь понятно: размеры одного сознания – целая Вселенная. Кто я? Звездная пыль умершей звезды или будущая звезда после смерти Галактики? Я здесь, меня нет. В черепной коробке взрываются сверхновые. Черная дыра притягивает все ближе к горизонту событий. Хвостатая комета… Потянусь и поймаю, я уже не просто тело. Слышу космос, у него нет голоса, у меня теперь тоже. В скафандре пробоина и мне остались гроши минут. В моих глазах отражаются миллионы звезд, и я больше не боюсь. Я всегда спасал всех, но вот себя не смогу. Остановить бы время полностью и забраться по снежинкам к небу. Уже не холодно. Снег согрелся горячей кровью. Из надутых посеревших туч сбегают крупные белоснежные хлопья.        Белый хаос, белый шум. Две девочки в ночных платьях в самой высокой башне особняка среди белых простыней и рек слез. Нужно было сжечь этот аркан сразу же, но теперь жизнь выжгет их самих. Им уже предрешили будущее. Его просто больше не будет. Не будет балетных туфель, грифельных карандашей и домика из простыней. Не будет писательницы и самой лучшей мамы на свете. – Из-подо льда выбраться практически невозможно. Скидывай! Связанные руки, ноги, сбитые колени и локти, вкус накрахмаленной ткани во рту. Утром они скажут, что девочки не пережили горе от потери родителей и сбежали на встречу со смертью. А этим вечером скинут их в прорубь формы слепого глаза и будут топить, как ненужных котят. Ледяная вода обжигает, как пламя. Съедает конечности и душит трезубцем Посейдона. Дети должны играть с солнцем и похищать соседскую клубнику, глупо влюбляться и разбивать коленки об асфальт, а не захлебываться смертью. Лилз, возьми мою руку, хотя бы мысленно. Мы теперь одно целое и всегда им были. Пуповина не перетянула нас в утробе, но смерть застала снова в воде и душит жестокостью взрослых. Нам так холодно, мы не чувствует ни рук, ни ног. Течение несет вслед родителям, разбивая головы о толстый лед. Легкие уже горят, как должна была гореть наша юность. В голове шум, мы слышим каждый капилляр. Кровь молодая и горячая стареет и леденеет. Я боюсь вздохнуть, Проксима. Давай вздохнем вместе. У нас вырастут жабры, перепонки и чешуйчатые хвосты. Мы поделим полнолуние и наденем полукруглые кратерные диадемы. Будем петь ночами вместе со звездами и искупаемся в Млечном Пути. Мы больше не самый удивительный цветок и самая пронзительная звезда. Мы превратились в русалок, что плывут среди звезд вместе с рыбами. Раз. Два. Три…       

***

Когда стоишь на пороге рядом со Жнецом, то постоянно оглядываешься в надежде зацепиться хоть за что-то. Джейк, Лилз и Проксима цепляются за ненависть и отмщение. Они падают на колени, молятся, держатся одним мизинцем за последнюю, еще не перегоревшую лампочку сознания. Вводят Проводника в ужас, торгуются со смертью где-то на границе этого мира. Космонавт с пробоиной в скафандре и две русалки с запутавшимися рыбами в звездных волосах. И именно тогда они пришли с зимой. Зима пришла с ними. Зима в них. Вырвавшееся древнее безумие из цепей непробудного сна. Они будто черный бесформенный дым, тянут свои когтистые лапы и сверкают демоническими глазами. Скрипят клыками и истерически смеются. Потрошитель, Сердцеед и Соглядатай. – Мы Вас слышим. Теперь Вы наши. Они летят вместе с вьюгой, насылают кошмары, пугают до онемения ног. – Мне нужна кровь, – рычит первый Дух Потрошитель. – Люблю вырывать сердца вместе с аортой, – хихикает второй Сердцеед. – Проглатывать их души, – поддерживает третий Соглядатай. Абсолютное безумие и разрушение. Скоро они заглянут на пир. Насытятся сами, накормят своих подчиненных. Сыграют с мышами, закидывая чужие зубы в их норы. Духи поднимаются выше в ночное небо к самой луне и затягивают свою песенку звериными голосами.       

Ты меня призвал.

Я твой, ты мой.

      

Я все глотки за тебя порвал,

Победную песню пой.

      

Ты проклят теперь

      

И во веки веков.

Спасет тебя Солнца любовь, поверь.

Но ты не станешь свободен от оков,

      

Ведь это твое бремя.

Спасай проклятых отныне все время.

Они разражаются демоническим смехом, давятся им и разлетаются по лесу. Пугают волков в чаще, ныряют в прорубь в форме слепого глаза, ищут и находят.       

Ты мой, я твой.

Тела пронзают электрические разряды и боль. Много боли. Ее больше, чем они могли бы вытерпеть, но они больше не наполнены жизнью. Откуда-то из сердца разрастаются черные щупальца. Они захватывают все тело, душат шею, колют глаза, расползаются по коже. В горле застревают Нимфалиды Траурницы, трепыхаются, стучатся в зубы.       

Ты проклят теперь

И во веки веков.

Джейк встает на ноги из розового от крови сугроба. Больше нет боли и холода, будто больше нет и тела. На нем кровавый халат, развивающийся от снежной бури. И он просто начинает идти, гонимый инстинктом. В глазах только демонический огонь и ничего больше. Воскресший бредет через весь лес, рычит на волков, сверкает зрачками. Он бы полз, если бы они отгрызли ему ноги. Должен найти, вытащить из-под земли. Вот он – прорубь в форме слепого глаза. Джейк идет вдоль реки, скрипит снегом, трещит льдом. Срывается на бег. Так близко… Падает, расшибает мертвые колени. Бьет кулаками лед. Разбивает их всмятку из крови и снежной трухи. Достать любой ценой. Только это существует в его голове. Звериная сила и рев. Лед получает удары под дых кулаками, локтями, ногами и сдается. Он отдает то, что прятал. Две девочки-русалки, зацепившиеся за старую корягу и по-чудесному связавшиеся лоскутами белой простыни. Они уже сверкают глазами, улыбаются. Ждали. Джейк запускает руки в ледяную воду, бережно тянет белые канаты ткани. С триумфом освобождает и тихо скалится: – Наконец-то я вас нашел, мои маленькие монстры.       

***

Под завывания вьюги и абсолютный минус глаза троих загораются в сторону белого мертвого особняка. Они кровожадно щерятся, подхваченные порывами ветра и огромной черной тучей из стаи ворон. Опаздывают на ужин, как некрасиво. В главном зале столы ломятся от роскошной еды, и вся свита набивает животы – пир на костях. Оркестр играет что-то тошнотворное. Все здесь сплошная смрадная рвота. Оливию мутит. Ее заставили остаться из-за детей новых хозяев. Но она не здесь, она на орбите Нептуна. Всю ее боль и слезы от осознания зверства заморозила бесконечная зима. Оливия в ужасе, ведь она не спасла девочек. Променяла интуицию на паранойю. А теперь торгуется с собой: быть ли ей убитой за правду или… Внезапно порывы ветра сбивают двери и ставни окон, задувают свечи. В зал влетают сотни ворон, забивают легкие своими смольными перьями, оглушают адским карканьем. Люди впадают в панику, как в черный деготь. Главный вход подсвечивается лунным светом и входят трое. – Любишь же ты эффектные появления, нарцисс, – шипят Лилз Сердцеед и Проксима Соглядатай. Джейк Потрошитель останавливается в проходе под истошные крики и захватывает марионеточные нити, заставляя всех сидящих кукол Вуду замереть. Воля и голос больше им не принадлежит. Они будут умирать в полном молчании. – Я даже не хочу ничего говорить этой мерзости, – он брезгливо оглядывается. – Мы отпустим тех, кто не виновен. Но я лишу вас памяти. Уносите ноги. Оливия смотрит на девочек и беззвучным криком молится: –Быть мне проклятой за то, во что они превратились, ведь я не смогла спасти их. Умоляю, заклинаю. Когда нога моего потомка вступит на эту землю, пусть он дарует им прощение. Умоляю. Кто угодно. Услышь. Спаси их. Вселенная всегда слышит самые искренние желания и раскаяния, наполненные верой, и в долгу она не остается. – А вы, ничтожные крысы, – Потрошитель срывается на рев, – живете последние минуты своей паршивой жизни! Я вырву вас из истории этого мира! От вас ничего не останется. Ни-Че-Го. Никто никогда не вспомнит, что вы когда-то существовали. Он дергает за нитки оркестр, гипнотизирует. – Вас никто не тронет, любезные музыканты. Но будьте добры исполнить последний заказ на этом ужине. Вивальди Времена года: Зима. Все виновные должны помнить этот день даже после смерти. В особняке начинается зима, снег падает прямо с потолка и заваливает каждый угол. Из темных углов неторопливо выбираются тени, щелкают зубами, облизываются. Тот, кто набивал желудок, сейчас сам станет едой. – Вперед, песики, – хихикают две сестры-русалки, держа друг друга за руки и кружась в танце. В тот же миг демонические сущности сотрясают стены громким лаем и бросаются на застывших марионеток. Белоснежный снег окрашивается кровавым цветом. Духи ликуют, присоединяются к расправе, поймав в кровавом месиве своих убийц. – Тетя, почему ты нас никогда не любила? Лилз и Проксима, наконец, приближаются к главному герою всех последних событий. – Какая же ты мерзкая, психопатка, – из милых девочек они тут же превращаются в сущий кошмар. – Ты никогда не умела любить. Твоя душа прогнила до черной плесени. И жалко тебя и нет… Твои родители любили тебя так же, как и нашу маму. Но ты решила придумать свою правду. Да черт с тобой. Ты не умеешь любить, поэтому твое ненужное сердце мы скормим милым песикам. Джейк стоит где-то в середине зала, в кровавом одеянии и дирижирует под невероятно сумасшедшую игру оркестра. В один момент дергает за ниточки и все затихает. – Забудьте все и уходите. Остается только тишина, занесенная кровавым снегом, и обглоданные кости. Все вороны разлетаются, остается только один и осматривается черными глазами-бусинами. – Лилз, не соблаговолите ли Вы сыграть со мной в крокет? – Соблаговолю, милая Проксима. Они вытаскивают из сугробов ключичные кости, отбивают ими чьи-то коренные зубы, забрасывая их в мышиные норы. Забавляются жестокости, утомляются. За окном розовеет рассвет. Три человека, которые теперь носят в себе трех духов, сидят за единственным уцелевшим столом. Тайная вечеря ранним утром. Откуда-то появляется кошка цвета конфет «Рачки», оглядывается, мурлычет. А что дальше? Многолетняя зимняя тюрьма внутри мертвого обиженного особняка.