Putting the Commander to bed

Когда две враждующие группы устраивали драки, часто было сложно определить, с кого всё началось. Каждая сторона будет настаивать на том, что противоположная сторона их спровоцировала. Но это было неважно, потому что драка в конце концов всё равно состоялась. Лучше всего эта тенденция прослеживалась в день Кумской Долины, когда между собой дрались тролли и гномы. Они хотели драки, и им нужен был любой повод, чтобы её начать. При этом обе стороны считали эти стычки своим неотъемлемым правом, в то время как Стража в их мировоззрении была чужеродным и лишним элементом. Сегодня, однако, у стражников не возникло никаких проблем с тем, чтобы постановить, кто начал первым, поскольку когда все остальные были уже убеждены аргументом «А ну-ка, прекратите нахрен!», эта троица продолжала возню. И как они при этом кричали. — Эй… — гном с вмятиной на шлеме и приблизительно одним зубом меньше, чем у него было сегодня с утра, сделал неуверенный шаг вперёд, — достаточно уже, дружище. Пора опустить топор. Ваймс едва успел оттащить говорящего гнома в сторону, прежде чем упомянутый топор рассёк воздух там, где только что стоял последний. Моркоу набросился на метателя топоров, и оба рухнули на землю. Подбежали ещё трое стражников, отбросили топор в сторону и скрутили гнома. Он продолжал кричать и вырываться, а его безумный взгляд метался туда-сюда, словно ему мерещилось то, чего нет. В канаве у ближайшего дома Детрит снял с Ангвы ещё одного кричащего и вырывающегося гнома. Она зарычала, когда отскочила в сторону и встряхнула мокрую, грязную шерсть. Её морда была в крови. Гном, яростно пинающийся в руке Детрита, выглядел не менее одичавшим, чем она. Из переулка вышло ещё двое стражников, держа третьего, такого же яростного гнома. Тащить его им помогали тролль и гном, которые, судя по всему, и сами недавно дрались между собой. Устрашающая ярость и подобное мании безумие, охватившие этих трёх гномов, отбило желание сражаться у всех остальных. А учитывая вмешательство стражи, все они вскоре мирно разошлись. Безумных гномов пришлось связать и нести в Ярд, чтобы они не навредили себе или кому-нибудь ещё. Они кричали и изворачивались, а те немногие слова, что они произносили на Овцепиковом диалекте гномьего, лучше было не переводить, если верить Моркоу. Чуть позже Ваймс наблюдал за тем, как всех троих запирали в камерах. Его одолевало дурное предчувствие. Старый седовласый гном накинулся на решётку и схватился за прутья, пытаясь их вырвать, крича что-то неразборчивое на Шелли, которая отступала назад с широко раскрытыми глазами. Они только вчера поймали господина Серебруна. Тот во время задержания вопил древние боевые кличи и пытался в одиночку ворваться в троллий кабак. Как позже выяснилось, это всё происходило потому, что он сошёл с ума и искренне считал, что принимает участие в битве в Кумской Долине. Если с этими тремя происходило то же самое, они могли быть первыми из многих. Они столкнулись с какой-то гномьей чумой? Или кто-то просто опять продал отравленных крыс? — Сначала господин Серебрун, теперь вот это, — обратился Ваймс ко всем присутствующим, — кто-нибудь из вас видел что-нибудь похожее раньше? — он посмотрел на Шелли, Моркоу и констебля Щитолома, единственных гномов в помещении. — Это какой-то ритуал? Кровь в голову ударила? Наркотики берсерка? Они сражаются до последнего, ищя славной смерти, надеясь, что после неё попадут в великие залы под землёй? Гномы покачали головами. — Это довольно невежливо, господин Ваймс, — сказал Моркоу, не особенно обидевшись. — То, что вот этот, — Ваймс кивнул в сторону одной из камер, — пытался сделать с Ангвой, вот это было невежливо. Если вы знаете хоть что-то, что может объяснить происходящее, я хочу услышать это сейчас, пока нас не разнесли в щепки одичавшие гномы. Шелли глядела на гнома в самой дальней камере. У него были чёрные волосы, в том числе на бороде, и он выглядел относительно молодо. — Вот этот отреагировал на имя господина Серебруна. В его глазах на мгновение снова зажглось внимание. Ваймс подошёл ближе. — Ты знаешь господина Серебруна? — спросил он. Гном уставился на него, фыркая. Его глаза были широко раскрыты, а зрачки сильно расширены. Вайму пришло в голову, что он боролся против чего-то, пытался дотянуться до какой-то мысли или слова, но ничего так и не случилось. В конце концов Ваймс сдался. — Это ненормально, сэр, — сказал констебль Щитолом, — судя по тому, что они говорили, они все видят то, чего на самом деле нет. В его голосе была слышна тревога. Всем существам становилось не по себе перед лицом безумия. Значит, это не какая-то обычная гномья болезнь. Они не пересидели в шахтах и не перегрелись на солнышке. Проклятье. — Сможешь их как-нибудь проверить? — спросил Ваймс у Шелли. — На предмет какой-нибудь болезни, бешенства, например. — Я постараюсь, сэр, — твёрдо сказала она. — Моркоу, кто эти трое? Моркоу пожал могучими плечами. — Я не знаю, сэр. — Ты не знаешь? Ты не знаешь их имён? — Нет, сэр. Они, наверное, приехали недавно. Они могут быть связаны с господином Северуном. Он тоже гном из Овцепиков и прибыл в город всего несколько недель назад. Они могут быть его семьёй, ну или они хотя бы жили рядом. Ваймс кивнул. — Этому стоит уделить время. Если это одного рода безумие, они могли подцепить его в одно время или от одного источника. Ну ладно, Шелли, посмотри, что тут можно сделать. И надо, наверное, показать их врачу. Я начинаю подумывать о том, чтобы позвать нашего старого друга Джимми Пончика. Эти парни сейчас больше походят на животных, чем на гномов. — Я хочу, чтобы это дело расследовалось тщательно, капитан, — сказал Ваймс, пока они поднимались по лестнице, — нам надо со всем разобраться, пока не начался суд над Серебруном. Моркоу посмотрел на него с любопытством, когда они направились к столовой. — Но к чему спешка, сэр? Суд будет длиться неделями, и я не думаю, что лорд Витинари его повесит, даже если бы гном действовал по собственной воле. Он ведь так никого и не убил. — А если он невиновен? — сказал Ваймс. — Что, если он находится под действием какого-то проклятия или чем-то болен? — Тогда он будет оправдан и сможет отправиться по своим делам, — пылко сказал Моркоу. — Это, конечно, замечательно, Моркоу, но если его станут судить за убийство, не будет никакой разницы, виновен он или нет. Слухи сделают его виновным. Он станет изгоем. — Не станет, если люди узнают правду, — сказал Моркоу. Его словно задели за живое. Они остановились, зайдя в столовую. Ваймс посмотрел на него. И сдался. — Правда — редкая птица в этом городе, — наконец сказал он, садясь на скамью, — тебе кажется, что ты успел заметить её проблеск, но позже оказывается, что это был всего лишь голубь. На шею господина Серебруна, может, и не накидывают верёвку, но его жизнь всё равно висит на волоске. К тому же, господин Кривз выступит прокурором, и чем меньше мы вынуждены будем слушать его речи, тем лучше. — Сэр, можете принести мне иголку и нитки из моего шкафчика? — спросил Редж Башмак, сидевший за соседней скамейкой. Его ноги покоились на столе. — У меня сегодня ночная смена, и мне срочно надо их пришить. — Ноги тебе незачем, ты всё равно дежуришь за столом, — поддразнила Ангва. Она сидела за соседним столом, обрабатывая раны антисептиком. Моркоу сел рядом с ней и забрал пинцет с хлопковым шариком из её рук, чтобы помочь ей. — Я принесу тебе нитки, Редж, — откликнулся Ваймс, — я всё равно ещё здесь задержусь. Надо настрочить рапорт его сиятельству. — Вы хотите, чтобы я отправил послание её светлости? — спросил Редж. — А, да. Всё как обычно. С любовью. Моей, разумеется. — Сделаем, сэр. Ваймс оглянулся и увидел, что Ангва положила голову на плечо Моркоу. Он с содроганием вспомнил сосредоточенность на лице парня, когда тот набрасывался на гнома, пока Ангва совсем неподалёку лаяла и тревожно скулила. Ни разу Моркоу даже не дёрнулся, даже не подумал о том, чтобы повернуть голову и проверить, в порядке ли она. Ваймс знал, что Моркоу был Моркоу. Что его невероятная сила позволяла ему давать Ангве выполнять свою работу, при этом ничуть не беспокоясь о ней. Он мог расставлять приоритеты, чтобы держать ситуацию под контролем, а не терять голову и получать серьёзные ранения из-за того, что оглядывался на неё. Просто его пробивал озноб, когда он наблюдал за этим. Если бы те, кого Ваймс любил, оказались посреди того месива, он не знал, что бы сделал. После того, как он отнёс Реджу нитки, Ваймс вышел на улицу, чтобы закурить сигару и похлопать уходящих со смены стражников по спине, благодаря их за хорошую работу и желая спокойной ночи. К нему ненадолго присоединился Шнобби, который не выкурил полностью ни одной сигареты, но по разу затянулся с трёх разных бычков, словно надеясь, что так они прослужат ему дольше. Наконец он затушил третий бычок о кирпичную стену, положил его себе за ухо и сказал: — Если мне можно высказаться, господин Ваймс, я подумал, что вы круто показали сегодня патрицию. — Спасибо, Шнобби, — ответил Ваймс. — А ошейник выглядит довольно модно. Может, вы с сержантом Ангвой начнёте задавать тренды, — он глумливо захихикал, — можете представить себе, как всякие леди из сливок общества будут разъезжать по Анк-Морпорку с собачьими ошейниками на шеях? — он всё ещё продолжал посмеиваться, пока уходил прочь. Ваймс подождал, пока человечек скрылся из виду, и тут же сорвал с себя ошейник, о котором он совершенно, ну точно, не забыл. Чёрт. Он потрогал шею кончиками пальцев и обнаружил, что синяки болят и готовы жаловаться. Чёрт. Ошейник остался у него в руке. Он отдаст его Ангве, когда пойдёт обратно. Он наблюдал за тем, как лучшие стражники Анк-Морпорка отправлялись по домам, все уставшие, в синяках и царапинах. Он знал, что каждый их них уносит с собой историю, припрятанную за щекой, выглядывающую из-за зубов. Проблема со слухами состоит в том, что они принадлежат всем. Слухи не являлись привилегией женщин, или богачей, или рыбаков. Слухи были связями, они были валютой. Они были самым интересным, что могло с тобой произойти, и чтобы ты при этом оставался в одежде. Хотя, если подумать, и одежда была необязательной. И их нельзя было остановить. Слухи простирали свои щупальца куда угодно, и им для этого даже не нужны были рты. Но сёстры слухов, зовущиеся сплетнями, распространялись столь же быстро и неизбежно, но были прикованы к ртам, к скольжению языка по зубам, к прикосновению зубов о край чайной чашки, к шевелящимся губам, выдающим сплетни, и с не меньшей готовностью жаждущие произнести ответное: «Ах!.. Ах, да что вы!» Стражники сплетничали, как жёны рыбаков. Жёны рыбаков сплетничали, как светские дамы. Светские дамы сплетничали, как их садовники. Все сплетничали. И, как правило, на этом и основывалась работа Ваймса. Ничто так не помогало найти преступника, как небольшие истории, рассказанные сначала семьёй и друзьями, затем их соседями, а там уже и всем городом, до тех пор, пока маленькая птичка не нашепчет об этом Ваймсу. Но сегодня ему бы очень хотелось, что сплетни в Анк-Морпорке запретили под страхом смертной казни. Боги, он уже мог их слышать. «Сам патриций наведался сегодня в Ярд». «Может, ошейник это что-то навроде… новой формы? Ну, знаете, типа гончие патриция? Может, основали новый отряд?» «Командор так близко подошёл к его сиятельству. Поверить не могу, что он вообще посмел. Я чуть в штаны не наложил, когда смотрел». «Говорят, ну, знаете… Терьер Витинари…» »…Показалось, что его сиятельство смотрел на него почти что с нежностью». «Ты же не думаешь, что… слух о командоре и патриции правда?» «Неее, господин Ваймс не такой. У него жена и всё такое. Все знают, что он любит госпожу Сибиллу». Но ростки сомнения уже посажены. Когда сплетни и слухи соберутся вместе, история неминуемо примет куда более искажённые и отвратительные формы, и Ваймс ничего не мог с этим поделать. Проклятый Витинари! Неужели он не видел, что делает? Это ведь он во всём виноват! В конце концов Ваймс потянулся, потёр уставшие глаза и поплёлся назад. Он оставил ошейник Ангве, пожелал ей и Моркоу спокойной ночи и отправился наверх, в свой кабинет. В Псевдополис-Ярде наступило относительное затишье. Анк-Морпорк никогда не спал, но всё же имел достаточно совести, чтобы вести себя чуть тише после таких масштабных инцидентов, в знак почтения или просто из страха перед уставшими, раздражительными стражниками. Ваймс неторопливо написал рапорт для завтрашней встречи с Витинари. Он всё аккуратно записал на стопке бумажек. Всё, что только смог вспомнить. Потом он пошёл к гномам в каталажке и вслух прочёл им написанный рапорт, сопровождаемый в унисон храпящими пьяницей в камере номер пять и стражником на посту. Гномы относительно успокоились, и длинный отчёт навёл на них сон, что, несомненно, было показателем качественно написанного отчёта. Затем командор Ваймс смахнул пыль с полок. И наконец признал, что просто тянет время. Что скажет Сибилла, когда он придёт домой? Синяки уже обосновались на своём месте окончательно, став чудесным красочным зрелищем, но, может быть, она уже легла спать, и он мог бы выскользнуть из постели, прежде чем она проснётся. В начале их брака она часто не ложилась, дожидаясь его, но сейчас она делала так только в те дни, когда особенно волновалась. В любом случае, ему нужно было идти домой. Он был в грязи с головы до пят. На улицах Анк-Морпорка царила грязь после продолжительных дождей. К тому же, им сегодня пришлось повозиться, чтобы разнять толпу. Его форма была вся покрыта грязью и пылью, которая закралась ему под кожу. Ему нужна была ванна и бритва, прежде чем он смог бы предстать перед патрицием. Больше оттягивать было нельзя. Ваймс собрал бумаги, задул свечи, пожелал спокойной ночи Реджу в караулке и направился домой. Он весь вспотел к тому времени, как перелез через калитку садовника и продрался через стену живой изгороди. Он устало прошёл через сад и оказался у дома, отпирая дверь так тихо, как только возможно, стараясь не потревожить Вилликинса, потому что знал, что старый дворецкий дожидался его, вероятно, полируя серебро на кухне, навострив уши. Дверь отворилась с тихим шелестом. В коридоре было темно. Пока всё хорошо. Он поднял ногу и уже был готов переступить через порог, как вдруг чья-то рука схватила его за воротник и оттащила назад. — Сэмюэль Овнец-Ваймс, ни шагу дальше, — прогремела его жена, — ты не будешь топтаться своими грязными сапогами по полу, который Джулия только что тщательно… Ой! — она быстро отпустила его. Он повернулся к ней лицом и увидел, что она, широко раскрыв глаза и прикрыв рот обеими руками, смотрит, не отрывая взгляда, на его шею. — Здравствуй, Сибилла. Всё не… — он попытался улыбнуться, но вышло неловко. — Всё не так страшно, как выглядит. Наверное, — м-да, вот и прокрался незаметно. Она подошла ближе и нежно, осторожно положила ладони на его голову и чуть наклонила её назад, чтобы лучше разглядеть его шею. — Ох, Сэм… — в ужасе прошептала она. — Что случилось? Что ты?.. Вдруг она испуганно убрала руки с горестным выражением на лице. — Ох, Сэм, я не хотела… — в её глазах стояли слёзы. — Это была не ты! — быстро сказал он, успокаивающе кладя ладони на её предплечья. — Это была не ты, дорогая. У меня сегодня случилась стычка с троллем. Она кивнула, словно собственным мыслям, и смахнула невидимую пылинку с его нагрудника. — Я рада это слышать, дорогой, но ты же знаешь… бывают совпадения, а бывают совпадения. Ты ведь сам всегда так говоришь? Сэм Ваймс «всегда говорил» столько всего, что давно потерял счёт, поэтому он просто пожал плечами. Он вполне мог такое сказать. — И я просто подумала, — продолжила она намеренно небрежным тоном, — нет ли чего-то такого, что тебе стоит мне рассказать? — Я не проснулся сегодня утром с мыслью быть задушенным троллем, дорогая, — сказал Ваймс, и это не было ложью. Сибилла посмотрела на него, чуть надув губы, что обычно заставляло Ваймса идти на практически любые уступки, но сейчас он слишком устал, и у него не было слов. — А это? — спросила она, коснувшись его шеи и проведя кончиками пальцев по царапине, которая, наверное, осталась от застёжки ошейника. — Это откуда? — Да я как-то не заметил, — ответил он. И это тоже не было ложью. Она выжидающе смотрела на него. — Это просто царапина, — сказал он, удивляясь, почему ей вообще было до неё дело, — дорогая, тролли с гномами сегодня устроили большую потасовку, ну так обычно всегда бывает в районе дня Кумской Долины. Там стало жарковато. Она разочарованно вздохнула. Ваймс взял ладонь жены со своей шеи и поднёс её к своим губам. — Я не знаю, чего ты от меня ждёшь, дорогая. — Не знаешь? — спросила она. Ему стоило бы прислушаться к предупреждению в её голосе. — Не знаю, — ответил Ваймс с невинной улыбкой. А затем он вскрикнул, когда его подняли в воздух, с бронёй и всем прочим, и перебросили через плечо. — Сибилла! — Что ж, раз уж тебе нечего сказать, то не о чем и говорить, — оживлённо сказала она, — но ты весь в грязи, и я не пущу тебя в дом в таком состоянии, — она понесла его в сторону драконьих загонов, — к счастью, у меня еще осталось немного воды. Мне сегодня пришлось вымыть Францеску Грунгель фон Швиммель после небольшого инцидента. На ней была её драконья экипировка. Плотная твидовая юбка в паре с не менее плотной блузой и кожаным фартуком. — Знаешь, дорогая, я ведь умею ходить, — сказал он, изворачиваясь на её широком плече, — некоторые даже говорят, что у меня это получается лучше всего. Она не ответила. Ваймс знал, что у него неприятности, но всё никак не мог понять, как это он в них вляпался. Сибилла обвила одной рукой его бёдра, а вторую положила на его спину и, казалось, вообще не чувствовала его веса на себе. Он вспомнил о первых днях их знакомства, когда она поразила его трепетным и волнующим желанием. Он почувствовал жар внизу живота и попытался сменить положение. Как бы он ни старался, его пах всё ещё был прижат к ней. Сибилла не пошла к самим загонам. Вместо этого она направилась в большой, недавно отстроенный сарай рядом с ними. Сарай служил местом, где можно было изолировать больных драконов или помыть одного дракона, при этом не нервируя остальных. Также здесь лежали все инструменты, подальше от опасности взрыва. — С дамсами какие-то проблемы? — спросил Ваймс, когда они переступили порог в помещение, прогретое и освещённое каменной печью. — Ты поэтому так поздно не спишь? — А? О, нет, никаких проблем. Ну, не больше, чем обычно, — сказала она, это не то чтобы отвечало на его вопрос. Очень раздражает, подумал Ваймс, когда эту тактику используют против тебя. К его величайшему восхищению, она даже не поставила его на пол, только покрепче перехватила одной рукой и начала расстёгивать застёжки на его броне другой. Жар внизу живота разгорелся с новой силой и растёкся по всему телу, и дело было вовсе не в горящих в печи углях. — С-Сибилла! — Что такое, Сэм? — спросила она с энергичным неведением. Она сняла шлем с его головы и поставила его на полку рядом. Нагрудник оказался лежащим на улице у двери, как и сапоги, которые она стащила с него, пока он беспомощно висел на её плече. Затем она наклонила его повыше, взялась за кольчугу у него на спине и начала стягивать её через голову. — Сибилла, поставь меня, — потребовал Ваймс, надеясь, что его тон был неодобрительным. На деле же он прозвучал жалобно, запертый в клетке из своей же кольчуги. — Подними руки, дорогой, — сказала она, будто не услышав его. Он повиновался. Кольчуга была снята. Он услышал звучный серебристый звон, когда она ударилась о камни на улице. Сибилла пнула ногой дверь, и та закрылась. Затем она понесла Ваймса к деревянной бадье у печи. Ваймс стряхнул волосы со лба и сделал глубокий вдох. Если честно, он был рад, что избавился от тяжёлой брони. Он был в руках своей жены, будто ничего не весил для неё. Он смог наконец посмотреть ей в лицо и вынужден был сглотнуть, потому что она сияла в свете огня. Её карие глаза были полны веселья и решимости, а полные губы приоткрыты. Она взялась за пояс его штанов, и его захлестнуло осознание, что сейчас происходило то же самое, что и с Витинари. Он вдохнул сквозь сжатые зубы и сдавил пальцами её плечи, сопротивляясь волне унизительной похоти. Но Сибилла не шевелилась, настороженная его внезапным страхом. Она осторожно положила руку назад на прежнее место и позволила ему спокойно дышать, пока напряжение не покинуло его и он не повис на ней. Она наклонила голову и прижалась к нему, а он гладил её взъерошенные мягкие волосы и целовал её в безмолвном облегчении. На её губах был привкус чая и болотного дракона. — Ты в порядке, Сэм? — мягко спросила она. — Что ты делаешь? — тихо спросил он в ответ. — Я хочу позаботиться о тебе, дорогой, — сказала она, — и, может, наказать тебя самую малость. Можно? Она наверняка чувствовала лицом жар его щёк. В животе завязались узлы. Наказать его? За что? И почему одна лишь мысль, само допущение о том, чтобы сказать «да», заставляло его трепетать. — Мне разве не положено знать, в чём меня обвиняют? — пробормотал он. Она ненадолго задумалась, сощурив глаза. — О, я думаю, ты и сам прекрасно знаешь, в чём тебя обвиняют. — Я требую суда, — сказал он. Настала его очередь дуться. — К несчастью для тебя, — ответила Сибилла, потираясь носом о его щёку, — здесь правит злобный тиран. Так что будь хорошим мальчиком и покорись. «Какой же ты хороший мальчик, Сэмюэль». Он содрогнулся. Он хотел быть хорошим мальчиком, хотел дать своей жене то, что сделает её счастливой, чтобы она осталась довольна им. Эта мысль ошеломляла его одновременно желанием и ужасом. Он уже едва различал эти два чувства. Сибилла, словно умела читать мысли, поцеловала его в щёку и пробормотала: — Здесь только ты и я, Сэм. Позволь мне любить тебя. Он тяжело сглотнул и кивнул. Она оттянула назад ткань его штанов на поясе, чтобы ослабить завязки. Костяшки её пальцев задели его твёрдый член. Бриджи упали на пол. За ними последовало нижнее бельё. Он вцепился в неё, когда она поднялась и подошла к деревянной бадье. Бадья предназначалась для драконов, которые редко вырастали больше, чем обычные собаки. И всё же её размера хватало, чтобы человек среднего роста мог сесть в неё с согнутыми коленями. Сибилла опустила Ваймса в бадью и поцеловала его, прежде чем взять остатки горячей воды в котле. Ваймс стянул с себя рубаху и остался совершенно голым. Он положил руки на края бадьи и опёр на них голову, наблюдая за тем, как Сибилла подливала горячую воду к холодной. Он откинулся назад и задрал голову, когда она поднесла первое ведро. Поток тёплой воды вылился на него. Полдюжины вёдер спустя она сидела у него за спиной на табурете, намыливая его волосы мылом, пахнущим древесиной и мёдом, а ещё чем-то химическим. — Э-э, дорогая, это мыло для драконов? — Тебе оно не навредит. Не поднимай голову, а то попадёт в глаза. — Если мои волосы выпадут, я обижусь. — Ведёшь себя как ребёнок. — А стану совсем младенцем, когда волосы выпадут. Он услышал её тихий смех. Она замедлила движения и аккуратно массировала его голову. Ему хотелось мурлыкать. В конце концов она взяла ещё одно ведро воды и начала поливать из него его голову, пока он смывал мыло с волос. — А теперь встань, дорогой. Она поставила ведро и щедро намылила руки бруском мыла. — Э-э… — он медленно, нерешительно поднялся. — Я могу и сам… — он поставил руки перед собой. Она одарила его озорной улыбкой. — Да, полагаю, можешь, — сказала она и положила мыло обратно в мыльницу. А затем, так же энергично, будто намыливала дракона, она принялась за Ваймса, начиная с шеи. Ваймс держался за её пояс, чтобы не упасть от её движений. — Я взрослый мужчина, Сибилла, — пожаловался он. Ему вспомнилось, как он в десять лет кричал матери: «Я уже не ребёнок!», когда та пыталась стереть грязь у него за ухом. — Да, — игриво ответила Сибилла. Она прошлась ладонями по его спине, затем по животу, и поднялась к его волосатой груди. Её пальцы нашли его мягкие соски и начали их поглаживать, — взрослый. Он сглотнул. Такого рода ласка была в новинку, она была чем-то слишком откровенным, и как раз в тот момент, когда он уже открыл рот, чтобы сказать, что такие штучки работали только на женщин, он вдруг он осознал, что тянется к её пальцам, тяжело дыша. Странное, приятное напряжение нарастало в нём. — Сибилла, — пробормотал он, забыв, как дышать. Она прильнула к нему, и они поцеловались. Их губы касались друг друга и мимолётно отстранялись, и эта странная ласка продолжалась, пока он не отпрянул, застонав, и не взял её запястья в свои ладони. В нарастающем желании было что-то чудовищное. У него не было выхода, оно могло лишь сводить его с ума. — Кажется, я уже чист, — сказал он дрожащим голосом, резко вдохнув сквозь зубы, когда капля воды прокатилась по его соску, заставляя его сладко дрогнуть, — правда, — он совершил ошибку, посмотрев ей в глаза, и оказался заперт в её непоколебимой уверенности, что он расскажет ей, что действительно было у него на уме, только потому, что ей этого хотелось. — Это не… Это не по-мужски! — признался он, наконец отталкивая её руки, но продолжая удерживать их, чтобы смягчить отказ. Но его желание никуда не делось. Она себя чувствовала так же, когда он ласкал её? Или даже сильнее? Как она это выносила? Сибилла неодобрительно цокнула языком. — Не по-мужски? Если ты мужчина, Сэм Ваймс, то всё, что ты делаешь — это по-мужски, — она опустила руку и положила мыльную ладонь на его толстый, ровный член, — вот результат нескольких поглаживаний, стоит «по стойке смирно». С чего бы это вообще было возможно, если бы так не положено было делать? Он снова схватил её запястье, задыхаясь, но почему-то не в силах оттолкнуть её нежную руку на сей раз. Он прильнул к ней, пока она играла его твёрдым членом. Её одежда начинала мокнуть, но ему нужно было за что-то держаться, иначе он упадёт. — Сибилла, — простонал он, жалуясь и капитулируя одновременно. Он обожал её властность, и как она поглаживала его почти небрежно, и держала в руке его яйца, словно оценивала дракона на способность к размножению. Это было так унизительно и одновременно так хорошо. Это и было его наказанием, понял он, и он ведь согласился на него. Он почувствовал её тёплое сбивчивое дыхание на своём ухе и быстрое, сильное биение её сердца о грудную клетку. Её это возбуждало. — Я думаю, тебе нравится стоять голым передо мной, дорогой муж, — поддразнила она его. Он простонал, сам удивившись своему возбуждению. Она всегда была откровенной, но никогда ещё не разговаривала вот так! Она положила руку на его плечо и надавила, пока он не оказался на коленях в бадье. Она возвышалась над ним, а её рука продолжала гладить его член, заставляя воду в бадье тихо плескаться о деревянный борт. Она взяла его за подбородок и подняла его голову так, чтобы он вынужден был смотреть прямо на неё. Он с лёгкостью мог отстраниться или оттолкнуть её, и зная это, он чувствовал, с какой нежностью и любовью эта всё это проделывала, и это делало его подчинение ещё значимее, возбуждало его желание подчиниться его негласной воле ещё сильнее. Он стоял перед ней на коленях, нагой и уязвимый, со своим болезненно твёрдым членом в её руке и стоном желания, застрявшим в горле. А ведь она всего лишь очень нежно поглаживала его и держала на себе его взгляд. Затем Сибилла тоже опустилась на колени и поцеловала его шею, поцеловала за ухом, осторожно укусила за его мочку и чуть потянула, заставляя его дрожать. — Тебе хорошо, Сэм? — Да, дорогая, — прошептал он, и это прозвучало как титул, как восхваляющее Ваша Светлость, и такое же властное, как Госпожа. — Ты близко? — Да. Не могла бы ты двигаться чуть быстрее, дорогая? Она поднялась с колен, и ему пришлось снова поднять голову, чтобы смотреть на неё, закусившую губу в очередной озорной улыбке. — Нет, Сэм. Придётся тебе довольствоваться этим. Он разочарованно простонал, и его бёдра толкнулись в её ладонь. Её хватка была слишком мягкой, а движения слишком медленными, но теперь, когда мыла уже не было, было больше трения, и её огрубевший большой палец касался его чувствительной головки, сохраняя кипящее блаженство. Он попытался взмолиться. — Дорогая, кажется, я не смогу… Мне нужно чуточку больше. Он никогда не видел её такой. Её лицо светилось азартом, а в глазах плясали искры. В ней было что-то томное и зрелое, в ней словно проснулась великая первобытная женственность, и она была всеобъемлющей, любящей и жестокой одновременно. Он был не единственным, кто сегодня узнал про себя что-то новое, и наблюдать за ней было поразительно и внушало благоговение. — Посмотрим, — сказала она и прошлась свободной рукой по его покрытой шрамами спине, — будь хорошим мальчиком, раздвинь для меня ноги. Он чуть расставил колени в стороны, с волнением гадая, что она затеяла. — Ещё немного, — прошептала она ему на ухо и просунула палец между его ягодицами, как никогда раньше не делала. Было щекотно, его пробила дрожь, ощущение заставило его сжаться. Он с трепетом раздвинул ноги сильнее, так что его колени были теперь расставлены так широко, что ему приходилось держаться за неё, чтобы не упасть. Это было унизительно, но её рука не переставала мягко гладить его член, и его переполняло удовольствие, и всё это слилось в огромный водоворот эмоций и ощущений. — Мой хороший мальчик, — сказала она тоном, полным тепла и любви, а когда она схватила его за ягодицу и от души сжала, он зарычал ей в плечо. О, это было в новинку. Он вдруг обрёл сверх-чувствительность на своём заду, ощущая мурашки, бегающие по коже. Она снова его сжала, а затем проскользнула пальцами ниже, проходясь по бархатному участку за его яйцами, и только боги знали, что было с ним не так этой ночью, но это движение заставило всю нижнюю половину его тела вспыхнуть огнём. Это было… это не было… о, нет, о, да, да, ох. Снова и снова она проводила пальцами по мягкой, округлой области, доводя пальцами до верха, чуть задевая его отверстие, и это прикосновение чуть покалывало, и все эти ощущения усиливались с каждым разом. Он уже не был уверен, что заставит его кончить: ладонь, мягко оглаживающая его член, или пальцы, поглаживающие его сзади, но он определённо приближался к этому, самым странным способом, какой когда-либо пробовал. — Так лучше? — спросила она, будто не замечая того, как он хватался за неё, как прерывисто дышал, толкаясь бёдрами вперёд. Он не смог ответить. Он уткнулся лицом в её декольте, опьянённый её запахом и прикосновениями. — Я задала вопрос, Сэм, — мягко упрекнула она. — Да, дорогая, — хрипло сказал он, несколько отчаянно. Ощущения усиливались в бурном темпе. — Тебе хорошо? — Да, дорогая! — его бёдра охватила дрожь. — Ты кончишь для меня? — Да, дорогая! — он почувствовал, что падает. Ощущения были слишком яркими, ему было слишком хорошо. Её руки были сильными, и она пахла Домом. Он доверял ей, знал, что она его поймает. — Хороший мальчик, Сэм. Скажи, когда. — Сейчас, — прорычал он, — сейчас! Она наконец сжала ладонь крепче и сделала несколько твёрдых, быстрых движений, усиливших удовольствие, и пока он был поглощён удовольствием, кончик её пальца скользнул вовнутрь. Оргазм захватил всё его естество и скрутил всё его тело, заставляя его всего сжаться на долгое блаженное мгновение. Она убрала ладонь с его члена и гладила его по спине, пока его плечи не опустились и он не остался безвольно висеть на её руках, тяжело дыша. Как только к нему вернулся контроль, он встал на ноги, слепо ища её губы, и они поцеловались. Впервые она нагло вторглась языком в его рот, и он застонал, он сосал его, позволил ему насытить его. Новая волна мурашек пробежалась по его коже и побудила очередной всплеск ужаса и желания, сплетённых вместе. Когда она отстранилась, его руки потянулись к её юбкам, задирая их. — Позволь мне, — взмолился он, — хочу почувствовать тебя. Она закусила губу, а её щёки порозовели. Глядя на него замутнённым взглядом, она кивнула. Она выпрямилась и подобрала юбки, раздвинула ноги. Её нижнее бельё опустилось на пол. Он задействовал обе ладони, пустил их в тёмные, кудрявые волосы и раздвинул её складки. Он прильнул к ней открытым ртом и чуть не подавился обилием резких, сладких соков. Она была такой мокрой. — Ох, Сэм! — вскрикнула она, когда его зубы задели клитор. Он лизал между её складок, вонзался в неё языком, жадно ласкал её. Её руки нашли его затылок и быстро опустились вниз, хватая его за шею. Он впился пальцами в её рёбра в очередном приступе страха, но она была слишком поглощена процессом, чтобы это заметить, и тёрлась о его лицо. Он позволил ей использовать его, позволил овладеть им, он почувствовал, как дёрнулся его член в ответ на её сильный запах, её потрясающий вкус, стоны её удовольствия, её волю. Он встал на колени, её хороший мальчик, голодный, дрожащий, отдающий ей свои губы, язык и зубы, задыхающийся, возвышенный. Затем он обхватил губами её клитор и начал сосать его. Так она кончила, тихонько крикнув, а пальцы её добавили синяков на его шее. Она упала на колени рядом с ним и сделала глубокий вдох. И тут она увидела его лицо. — Сэм! — она рассмеялась. — Что же я с тобой сделала! Его лицо болело, но это было приятное чувство. Он бы стёр с лица то, что осталось на его губах, носу, щеках и подбородке, но он слишком устал для этого. Он положил голову на её плечо и пробормотал извинение за то, что пачкал её одежду ещё сильнее. Она повернула голову и поцеловала его, а отстранившись, облизала свои губы, чувствуя на них собственный запах. — Закрывай глаза, Сэм. Ты уже засыпаешь. Я позабочусь о тебе. Он хотел возразить, но сейчас он по-прежнему оставался её покорным хорошим мальчиком, да и перспектива пробыть некоторое время без сознания была куда привлекательнее, чем полностью прийти в себя и обдумать, что только что произошло. Так что он закрыл глаза. Сибилла погладила его по волосам, и это движение окончательно усыпило его. Она, наверное, вытерла его насухо и отнесла на руках в кровать. Там он очнулся через несколько часов. Тусклый солнечный свет подсказал ему, что было ещё рано, но не настолько рано, чтобы нельзя было вставать. Он чувствовал себя на удивление бодро, несмотря на то, что проспал всего несколько часов. Всё его тело было невероятно лёгким. Но в его животе стремительно нарастала боль. Сибилла тихо похрапывала рядом с ним, уткнувшись лицом в подушку. Он подумал: «Она специально делает себя маленькой в глазах других, но когда она позволяет себе быть своего истинного размера, кто сможет выстоять против неё?» Какая женщина, в руках какого невероятного существа он оказался вчера ночью. Какой это был потрясающий оргазм! Он ещё никогда не кончал вот так. Только вот это всё было неправильно. Так не должно быть. Он знал, что существовали люди, которым нравилось всякое, и в этом не было ничего дурного, это было их дело, но он-то был командором стражи. Он Сэм, мать его, Ваймс! Его знали как человека, считающего, что колени вообще не должны сгибаться. А если парни узнают, что он стоял на коленях перед своей женой… если лорд Боггис, Низз, Ржав и Силачия узнают, что он стоял перед патрицием в ошейнике… А они обязательно узнают, потому что все люди сплетничали, и истории искажались невежеством и дурными намерениями, и сколько пройдёт времени, прежде чем его совсем перестанут уважать, и он не сможет выполнять свою работу, и все станут говорить, что он просто холуй патриция, коврик, о который вытирает ноги его собственная жена? Он осторожно встал с постели, повернувшись спиной к Сибилле. Он вспомнил, какой возбуждённой и живой она была прошлой ночью. Его кольнуло болью. Он обожал, когда она забывала быть тихой и мягкой, когда её голос сотрясал небеса, а её деяния сотрясали землю. Она подхватит тебя в воздух со всей силой и жаром благородного дракона, и ты будешь трепетать с кружащейся головой, а потом вдруг поймёшь, что она поставила тебя на землю так мягко и нежно, как только возможно. Он не хотел лишать её этого. Если он… не сможет удовлетворить её… нормальным образом… тогда… Он не мог думать об этом сейчас. Он не знал, что чувствовал и что ему делать. И он пошёл в ванную, чтобы побриться. В конце концов, его сегодня ждали во дворце. Он нашёл свою броню, чистую и отполированную. Вилликинс, наверное, всю ночь старался, бедный чертяка. Они неоднократно предлагали ему поменьше трудиться или хотя бы чаще распределять обязанности на других, но есть такие люди, которые просто не слушают. Однако это означало, что Вилликинс знал. И Вилликинс мог рассказать повару за стаканчиком бренди, считая это обычной беседой двух слуг. Только вот повар был женат. Это пойдёт дальше. «Я так рада, что герцог и герцогиня так любят друг друга». «Очень любят. Вот и бы мой муж любил меня так же сильно». Сибилла знала очень многое о частной жизни важных шишек Анк-Морпорка, и даже о жизнях шишек из соседних стран. Глупо было полагать, что они не знали о тебе не меньше. Чуть позже Ваймс шагал по коридору к входной двери. Он не завтракал, хотел уйти до того, как проснётся Сибилла. Но он мог не торопиться на работу и закусить чем-нибудь по дороге. Его взгляд поймал лежавший на полу листок бумаги, наверное, упавший с комода. Он был сложен пополам, но сейчас оказался наполовину раскрыт, так что были видны написанные строчки текста. Ваймсу достаточно часто приходилось видеть этот почерк перевёрнутым, чтобы узнать его с первого взгляда. Почти не испытывая вины, ведь письмо могло оказаться для него, он поднял его и начал читать. Письмо было не для него. Оно было о нём. Дорогая Сибилла, Сегодня не стоит ждать твоего мужа дома рано. Сейчас как раз та пора, когда гномы и тролли Анк-Морпорка вдруг начинают слышать зов предков и решают воссоздать Кумскую Долину прямо за одной из пекарен. Происходит небольшая потасовка, но командор окружён своими людьми, и я уверен, ему ничто не угрожает. Однако я заметил, что у него на горле появились синяки. Я бы не стал придавать этому значение, но он так старался скрыть их от меня, что во мне проснулось любопытство. Он даже одолжил ошейник у (вероятно) сержанта Ангвы, чтобы скрыть их. Ошейник выглядел бы довольно привлекательно в других обстоятельствах. Беря во внимание твое утреннее письмо, я посчитал это странным совпадением. Или, как любит говорить сам командор, бывают совпадения, а бывают совпадения… Я полагаю, что у тебя куда больше шансов изучить вопрос, чем у меня. Оставляю его на твоё усмотрение. Хэвлок Витинари. Ваймсу пришлось напрячь каждую мышцу, чтобы не разорвать письмо пополам. Это что такое? Она знала всё это время? Они писали друг другу о… о… личном! Это всё было просто-напросто гениальным планом лорда Витинари? Это вчера имела в виду Сибилла, когда сказала, что здесь правит злобный тиран? Витинари хотел заполучить себе командора стражи, который бы садился по команде и вилял хвостиком? Разве они не знали, что делают? Он понимал, что его способность здраво мыслить сейчас затуманена гневом. Понимал, и ему было плевать. Его ожидали во дворце. О, и он там появится, они могли даже не сомневаться.