Putting the Commander to bed

Шепотки следовали за ним по пятам, пока он направлялся в Продолговатый кабинет. «Он вернулся». «Не был здесь с тех пор, как…» »…Наверное, смущённый…» «Видали его шею?» «У него такой грозный вид, будто он на войну собрался». «Наверное, наконец узнал про свою жену. Я-то думал, он догадается быстрее. Не то чтобы они это сильно скрывали». Ваймс остановился. Затем он развернулся и зашагал вперёд, проталкиваясь через толпу одетых в чёрное наёмных убийц. Он схватил лорда Низза за лацканы и припечатал его к стене. — Повтори-ка. — Убери от меня руки, Ваймс, — спокойно процедил Низз. Все его спутники до единого положили руки на выпуклости скрытых под одеждой клинков в разных местах на теле. Выглядели они презабавно. Ну да, так бы они и зарезали Ваймса в приёмной во дворце. Один из них стоял на одной ноге, вторую держа в воздухе и ненавязчиво касаясь рукой своей лодыжки. Чему обучали этих идиотов? Ваймс закатил глаза и снова посмотрел на Низза, приподнимая его повыше. Внутренний зверь показал свою голову и удовлетворённо зарычал, когда Низз поморщился. — Повтори, что сказал, — проговорил Ваймс сквозь зубы, глядя ему прямо в лицо, — у меня тоже есть свои люди, Низз, и я могу сделать твою жизнь такой же неприятной, как ты делаешь мою. Низз ухмыльнулся. — Ты не знаешь? — он выдавил смешок. — Ну конечно, ты же не ходишь на вечеринки, Ваймс. Ваймс прижал локтем горло мужчины и надавил, кладя вторую руку на рукоять меча. — Говори, а то я покажу твоим парням, как полагается пугать. Низз и его убийцы быстро перекинулись взглядами, означающими примерно: «Не убивайте его, нам всё равно не заплатят». Затем он снова посмотрел на Ваймса. — Лорд Витинари тоже раньше не посещал таких мероприятий, — сказал он, — но теперь они ему вдруг стали так нравиться, — он попытался оттолкнуть руку Ваймса, но того охватывала ярость, и он даже не шелохнулся, — и он так вежлив с герцогиней, — слова Низза были буквально пропитаны злорадством, — ну, ваша светлость, она наверняка вам рассказывала. Как она по вечерам танцует с патрицием. Ваймс прижал его ещё сильнее. — И что не так с тем, что кто-то хочет потанцевать с моей женой? — О, совсем ничего, — ответил Низз со снисходительной улыбкой, — только то, что она твоя жена. Но не волнуйся. Говорят, в казне совсем нет денег, и Витинари гонится исключительно за несметным богатством… герцогини. Ваймс отвёл руку, чтобы ударить его, но тут почувствовал холодный, мокрый нос на своей голой голени. Он посмотрел вниз. Ваффлз лизнул его ногу, затем перелез через одну его ступню, только чтобы усесться на второй. — Ха! Рыбак рыбака… — подразнил Низз. С конца коридора раздался долгий свист. Ваффлз гавкнул и шаркнул лапой по сандалии Ваймса, торопясь прочь. Через несколько секунд раздался второй свист. Ухмылка Низза стала шире. — Хозяин зовёт, Ваймс. Кулак Ваймса дрожал. Зверь в голове говорил: давай, давай же, он заслуживает этого. Мучительно медленно он заставил себя отстраниться. Он опустил кулак, заставил руку разжать одежду Низза, развернулся и слепо последовал за собакой. — Вы в порядке, милорд? Вы не хотите, чтобы мы?.. — Не обращайте на него внимания. Непросто, наверное, бывает узнавать, что ты, оказывается, куколд. Зрение Ваймса ограничилось ковром под его ногами. Он шёл, пока не достиг знакомых дверей, прошёл через них, услышал голос Стукпостука: «А, командор, вы немного рановато, но он… э-э, командор?», открыл последнюю дверь и пересёк кабинет, подходя к Витинари, который сидел в кресле с псом на коленях. — А, — начал было Витинари, но тут же заколебался, — …Ваймс? — Я пришёл, чтобы доставить рапорт, сэр, — сказал Ваймс голосом, который сам едва узнавал. Он достал из кармана свои заметки, а с ними и сложенное письмо. У него не было плана. Он прочистил горло и начал сначала: — Касательно прогресса нашего дорожного отделения… Витинари встал, поставил собаку на пол и обошёл стол. Ваймс не знал, что сделал бы, если бы тот попытался дотронуться до него. Вероятно, сломался бы. Но Витинари только взялся за край письма двумя пальцами и аккуратно вытянул его из рук Ваймса. — Это, — сказал он, разворачивая листок бумаги, — не твой недельный рапорт, — он быстро бросил взгляд на написанное. — Нет, — ответил Ваймс, — это ваш. Витинари снова посмотрел на него. — Ты поэтому решил отказаться сегодня от ошейника? — в уголках его рта был едва заметный намёк на дразнящую улыбку. — Он был не для вас, — он не мог посмотреть ему в лицо. Взгляд прирос к ряду маленьких пуговиц на его одежде. — Нет? — Жаль, говорил его тон. — Могу я узнать, что случилось? — он протянул руку, словно хотел дотронуться костяшками пальцев до шеи Ваймса, отчего тот встревоженно отступил. — Зачем вы писали Сибилле? — быстро, обвиняюще спросил он, меняя тему. — …Потому что я беспокоился о тебе, — Витинари, видимо, понял, в каком настроении находился Ваймс, потому что голос его потерял всякий игривый подтекст. — А до этого? — потребовал Ваймс. — Она ведь вам тоже пишет, — он кивнул в сторону письма, указывая на упоминание о её письме в нём. — Она тоже беспокоится о тебе. — И она не могла сообщить вам об этом во время танца? Я слышал, вы в последнее время частенько этим занимаетесь. Витинари наблюдал за ним, прищурившись. Боги, эти глаза. Какая изысканная пытка, находиться под пристальным вниманием этих ярких, пронизывающих глаз. — Леди Сибилла превосходно танцует, — наконец сказал он, — тебе стоит как-нибудь сходить на одно из таких мероприятий. Потанцуй с ней сам. — Я знаю таланты своей жены, — рявкнул Ваймс, — а ещё я знаю, что вы не любите музыку и вечеринки! — Я больше предпочитаю музыку написанной, чем сыгранной, — согласился Витинари, — но я наслаждаюсь, позволь заметить, компанией леди Сибиллы, ты, несомненно, можешь это понять. Тебя что-то расстраивает, сэр Сэмюэль? — Да! Расстраивает! — ну почему он не мог понять! Почему Ваймсу надо было это разжёвывать? Он едва мог посмотреть на него. Его глаза словно потеряли способность сосредоточиться. — Это? — спросил Витинари, взяв письмо в руки. — Я не хотел причинять неудобств. Леди Сибилла была обижена на тебя, когда ты вернулся домой? Ваймс содрогнулся. Витинари что, хотел знать, сработал ли его план? Надеялся на подробности? Ваймс решил снова переменить тему. — Я не понимаю, зачем вам обсуждать мою работу с моей женой! Она может спросить меня сама о чём угодно! Глаза патриция расширились. — Мой дорогой сэр Сэмюэль, мы с леди Сибиллой именно потому и начали полагаться на информацию друг друга, что ты почти не рассказываешь ни одному из нас, что происходит в твоей голове, — этот нахал ещё и говорил предостерегающим тоном. А затем, что было ещё хуже, он смягчился, стал теплее, нежнее, и сказал: — А ты, если честно, совсем не умеешь заботиться о себе сам. Так что мы решили, что будем делать это вместе за тебя. Ваймсу наконец удалось посмотреть ему в глаза, когда его уколола чистая ярость. — Заботиться обо мне — не ваше дело! Наконец, наконец до Витинари начало доходить, насколько зол сейчас был Ваймс. — Я заметил, — осторожно произнёс он, — что ты не обращаешься ко мне «сэр». — О, простите, сэр, я нарушил этикет? — Ваймс повысил голос. — Я пренебрегаю вашим авторитетом в вашем собственном кабинете, сэр? Я нарушаю правила профессиональных отношений? Мне так жаль, я ведь не знал, что так можно делать только тебе, Хэвлок! Это имя отозвалось болью во рту, от него становилось больно в груди. Витинари смотрел на него широко распахнутыми глазами. Ваффлз обеспокоенно забегал по комнате, ворча себе под нос. — Понимаю, — наконец произнёс патриций почти шёпотом, — я знаю, что в последнее время я… вёл себя необычно. Я не привык… — он осторожно посмотрел на Ваймса, — к этому. — К чему «этому»? — прорычал Ваймс. — Боюсь, меня не просветили. Представьте, что я не имею ни малейшего понятия, чем вы занимаетесь с моей женой. Витинари нахмурился. — Во-первых, я не кручу роман с леди Сибиллой… — Что примечательно, — резко прервал Ваймс, — это единственное во всей этой истории, что я знаю наверняка, хотя остальному Анк-Морпорку это не так очевидно, — он выхватил письмо и гневно смял его. — Я хочу знать, что вот это такое! Какого чёрта вы творили? — Ох. Так ты не… ох. — Витинари долго смотрел на него с почти несчастным выражением, а затем он рассказал ему. Ваймс чопорно стоял перед столом патриция. Сквозь беспорядок, творящийся у него в голове, он расслышал тихие слова: «Я нашёл леди Сибиллу на балу и увёл её в сторону, где и признался ей в том, что я… Я люблю тебя». Конечно, Ваймс знал. Все эти кокетливые ремарки, взгляды, прикосновения, такие необычные. Ну конечно, он знал! Но слышать, как он произносит это вслух, было сродни молнии, пронзившей его позвоночник. Сибилла подготавливала меня для него? Даже сейчас, даже сейчас, когда он был зол, унижен и сбит с толку, эта мысль зажгла в нём горящее желание. Его трясло. Ему потребовалось всё самообладание, чтобы не начать радоваться дару, который его жена пыталась дать ему. Разве они не понимали, что это надо остановить? Что это обернётся катастрофой? Витинари отнёс Ваффлза в его корзину и велел оставаться там. Затем он снова повернулся к Ваймсу. — Нам нужно было рассказать тебе, но мы надеялись, что… если бы мы дали тебе время… представили бы тебя этой идее постепенно, ты мог бы… обдумать её. Ваймс не мог поднять взгляд. — Сэмюэль? — мягко позвал он, ступая на шаг ближе. — Сэм, ты в поря… Ваймс выхватил меч из ножен. — НЕ ПОДХОДИТЕ КО МНЕ! Витинари почти не шелохнулся, когда конец меча коснулся ткани его одеяний, аккурат между двумя пуговицами. Ваффлз подскочил и принялся лаять со всей силы. Витинари бросил взгляд на дверь. — Сэмюэль, опусти меч, пока не прибежал Стукпостук и мне не пришлось повесить тебя за государственную измену. Но Ваймс не хотел опускать меч. Он ощутил извращённый триумф, наконец держа на острие меча жизнь человека, которого, по словам многих, очень многих, он когда-нибудь убил бы. Ну и что, что от этого его живот скрутило тошнотой. — Вы наградили меня столькими разными титулами, сэр. Так используйте их. Что ты собирался сделать? Дотронуться до меня? Погладить меня, как ты делаешь со своим другим псом? А если я бы начал сопротивляться, ты бы обхватил рукой мою шею? — Пора положить этому конец, — сказал он. — Сэр Сэмюэль, пожалуйста, — Витинари жестом успокоил Ваффлза. Тот неуверенно поскулил, но повиновался и сел. Ваймс знал, что патриций мог убрать этот меч в любой момент, но он не делал этого. Он стоял, бледный и непреклонный, не приближаясь и не отстраняясь. — Мне так жаль, что я принёс тебе столько несчастий, — продолжил он, — но поверь мне, ни я, ни леди Сибилла не стали бы этого затевать, если бы мы не знали твоего сердца. — Мой рапорт на столе, сэр, — сказал Ваймс. Он держал в руке меч, но почему-то чувствовал, будто удар поразит его. Нужно было уходить, — прочтите его. Увидимся через неделю. И я не желаю видеть вас раньше. Я расследую важное дело, — он убрал меч в ножны и быстро зашагал к двери. — Я знаю, что ты тоже меня любишь, — сказал Витинари за его спиной. Ваймс остановился, вопреки всему. Может, потому что ноги его были ватными. Витинари не подошёл к нему. Но его голос обладал непреодолимой тягой, словно обещая, что если ты останешься и послушаешь, то услышишь кое-что стоящее. — Я чувствовал, как твой пульс участился под моей рукой, — продолжил он своим обыденным голосом, что делало сказанное ещё более шокирующим, — я замечал, как твой взгляд задерживался на моих губах, как краснеют твои щёки. Ты держал мою жизнь в своих руках с таким свирепым собственничеством. Как я мог не понять, что всё это значит? Но когда ты отказался арестовать меня после событий в Клатче, я узнал наверняка. Ваймс отчаялся. Ему было больно дышать. — Будь храбрым, сэр Сэмюэль. Поговори со мной. Ваймс умел ходить. Он был хорош в этом. Сейчас он шёл к двери. — Хотя бы признай, что чувствуешь хоть что-то! — намёк на раздражённость прокрался в голос патриция. Что заставляло людей влюбляться? Что заставляло любовь крепнуть, становиться сильнее? Ваймс не знал. Мелочи, наверное. Мгновения нежности, из которых ковалась совместная история, близость, чувство принадлежности к кому-то. Иногда любовь была не большим, чем просто проводить время с человеком, отдавать ему минуты своей жизни. Но любовь могла быть физической болью, пульсирующей в биении твоего сердца. Любовь могла сделать человека в твоих глазах таким прекрасным, что тебе было больно на него смотреть, а когда касаешься его, тебе становится так хорошо, что наворачиваются слёзы. Да. С тобой я чувствую себя величественно, привилегированно. Я чувствую себя смиренным. Я чувствую себя свежо и живо. Я чувствую жар. Я чувствую себя влюблённым шестнадцатилетним дураком. Но Ваймсу не было шестнадцать. Он взрослый мужчина, на него была возложена ответственность, он должен был исполнять свой долг. Эти обязанности шли прежде всего. Так что Ваймс позволил Зверю взять над собой контроль. Он повернулся и, ядовито усмехнувшись, сказал: — О, да, ещё как чувствую. Позор. Я люблю свою жену, люблю свою работу, и то, что я чувствую по отношению к вам, оскорбление и для того, и другого! Вы не стали спрашивать моего согласия, потому что знали, что я скажу нет! Как это на вас похоже, ваше сиятельство. Вы просто изворачиваете и манипулируете всеми! В Клатче вы сказали, что вы человек слова, а я — действия. Ну что ж, если я ещё я раз услышу от вас хоть слово на эту тему, я буду действовать. Я подам в отставку. Попытайтесь снова заговорить со мной об этом, и больше не заговорите со мной вовсе. Ему ни капли не доставило удовольствия видеть, как кровь отливает от лица Витинари. Ещё мгновение они смотрели друг на друга. Оба тяжело дышали. Ваффлз издал протяжный жалобный вой. Ваймс отдал честь, развернулся на каблуках и зашагал прочь.

***

Танти раньше была прекрасным дворцом. А сейчас это была городская тюрьма, державшая в себе тех, кто не поместился в каталажках стражи, и людей, ожидающих приговора патриция. Несколько камер были отведены для гильдий, которым они по каким-то причинам могли понадобиться. Например, Гильдии Воров, которой время от времени нужно было приструнить воришек, ворующих без лицензии, или Гильдии Белошвеек, которая наказывала плохих мальчишек, которые просили их об этом.* Тюрьма находилась на одной улице с Псевдополис-Ярдом, прямо рядом с Оперой. Когда кого-то вешали, оба здания продавали билеты на двойное представление, по скидке. Это привело как минимум к одной запоминающейся путанице, во время которой толпа сначала требовала песен от горемыки преступника, а потом попыталась повесить знаменитого щеботанского оперного певца. Ноги сами несли Ваймса из дворца в тюрьму. Всё его тело ощущалось как огромный синяк. Он не мог перестать думать о поражённом лице Витинари, но он должен был проявить жестокость! Только так он мог положить всему конец. Моркоу ждал его на пороге Танти. Ваймс кивнул ему в знак приветствия. Он едва ли мог собраться с мыслями, чтобы посмотреть на своего капитана. Он очень давно не чувствовал эту изнуряющую боль, скорбь, желание распространить эту боль на всех в округе и жалеть о содеянном после. С тех пор, как умерла его мать. — Доброе утро, господин Ваймс, — весело поприветствовал Моркоу. — Всё в порядке? Ваймс коротко кивнул. — Где остальные? — Скоро прибудут, сэр. Это всё займёт больше времени, поскольку мы не можем использовать ни троллей, ни големов в качестве сопровождающих. — Вернись и помоги им. Я подготовлю всё к вашему прибытию, — он не стал ждать, чтобы удостовериться, что Моркоу подчинится приказу, и сразу пошёл вверх по лестнице. В караулке никого не было, и Ваймс позвонил в колокольчик и стал ждать. Ответа не последовало. Он сел на скамейку и уставился на облезлые обои на стене. Он сосредоточился на своём дыхании. Вдох, выдох, болезненный, через сжавшиеся лёгкие. Если бы только Витинари никогда не обнаружил, что Ваймс годится для чего-то большего, чем звонить в колокольчик и кричать «Двенадцать часов! И всё спокойно!». Но у сил судьбы, действующих через Моркоу Железобетонссона, были другие планы. Но без Моркоу он бы никогда не встретил Сибиллу и не почувствовал бы то забытое ощущение, что ты делаешь что-то важное, арестовывая ублюдков, решивших, что им сойдёт с рук убийство. Но ему доставляло удовольствие поймать улыбку патриция, которую тот прикрывал рукой, пока Ваймс распекал лорда Силачию. Или когда они обменивались понимающими взглядами, говоря друг другу, что они, может, и окружены идиотами, но по крайней мере они разделяли мнение друг друга. Или когда он просто-напросто доводил его сиятельство до ручки. Но их отношения должны были остановиться на этом. Они должны были быть профессиональными и время от времени компанейскими. Он не должен был чувствовать на себе холодный взгляд синих глаз в огромной зале, полной народу. Не должен был подскакивать, когда на его спину ложилась ладонь. Не должен был, мать его, возбуждаться, когда ему отдавали, мать его, приказ, который ему надо было, мать его, выполнять, даже если он, мать его, этого не хотел, и видел, как у этого, мать его, придурка была заметна усмешка в уголках глаз! Он должен… пойти домой к Сибилле? Пойти домой, увести свою жену в постель и напомнить своему телу, для чего оно было нужно. Только вот она знала, что он сегодня ходил к патрицию, и если он покажется дома в таком состоянии, она поймёт, что произошло. Её женская интуиция работала лучше, чем у копов. Она погладит его по спине, будет шептать, что всё хорошо, что она не против и что можно позволить этому случиться. А он начнёт тонуть, потому что её прикосновение разбивало все его стены, а её слово было сродни священному писанию, и её голос был подобен голосам сирен и прорицательниц. Он ей поверит. Кроме того, после вчерашнего она может захотеть сделать всё… по-другому. Не так, как… обычно. Боги, он должен был поговорить с ней. Должен был заставить её понять… — Э, вы в порядке, сэр? Ваймс поднял голову. Рядом с ним стоял Ларри Пилкс, самый молодой надзиратель во всей тюрьме, прыщавый мальчик, которому не повезло стать обладателем большого, острого носа, слабого подбородка и выпирающих вперёд зубов. У стола, с выражением любопытства на лице, стоял мужчина постарше, который в сравнении с Ларри выглядел как некто, вышедший прямиком из эротических фантазий одинокой вдовы. Ваймс тяжело поднялся, и у него закружилась голова. Он ведь ничего сегодня не ел. Он был слишком зол, чтобы есть. — Я в порядке, Ларри. У вас всё готово? Ларри кивнул, выглядя при этом как птичка, клюющая хлеб. — Подготовили три камеры. Снабдили их свежим сеном, как вы и просили, сэр. У старшего мужчины с собой была большая чёрная сумка навроде тех, что Ваймс встречал в руках старых богатых дам, только в этой карманов было куда больше. В сумке у него были разложены кое-какие вещи. Сейчас он закрыл её и поднял со стола, также беря в руки трость второй рукой. — Ну, господин Пилкс, я пошёл. Спасибо, что помог. У мужчины был глубокий, звонкий голос. Несмотря на возраст, его волосы были тёмными и шелковистыми. У него была квадратная челюсть, широкие плечи и широкая грудь. Одежда его была дорогой, сшитой на заказ. У него были голубые глаза. Он выглядел как звезда кликов или будто ему было место на сцене в соседнем здании. Мужчина пожал руку Ларри, что было подчёркнуто излишним жестом взаимоуважения. Затем он повернулся к Ваймсу. — Вы выглядите несколько неважно, друг мой. Могу ли я чем-то помочь? Я врач. — Нет, спасибо, — коротко сказал Ваймс. Последнее, что требовалось его здоровью, так это врач. Тут дверь отворилась, и к ним вошёл Моркоу, а за ним потянулась небольшая процессия, состоящая из заключённых и стражников. Следом за Моркоу зашла капрал Задранец, а за ними вошли трое заключённых в кандалах. В арьергарде шли констебли Щитолом и Камнерез, а также сержант Ангва и сержант Колон. Уголком глаза Ваймс заметил, что врач подскочил. Гномы пели традиционные песни своего народа. Ваймс понял, что это была именно гномья песня, поскольку она содержала только одно слово, и он был готов поставить деньги на то, что в переводе с гномьего оно означало «золото». Сержант Колон подошёл к нему. — Вот они, сэр. Ваймс кивнул Ларри. —Отведи их, парень. Ларри неуклюже отсалютовал, видимо, проникшись торжеством момента, и увёл поющую компанию по коридору. — Почему они поют, Фред? — спросил Ваймс, глядя вслед заключённым, которых уводили к их камерам. — Это, кажется, их отвлекает, сэр, — сказал сержант Колон, пожимая плечами, — так они даже не пытались сбежать, — он вздохнул, — совсем чокнутые, бедные шельмецы. Врач собрался было пойти к выходу, но вдруг остановился и повернулся к Ваймсу. — Вы здесь командующий офицер? Ваймс кивнул. — Сэм Ваймс, командор Стражи. — Могу я предложить вам свои услуги, командор? Я бы хотел осмотреть этих трёх несчастных. — А ты кто вообще такой? — Ох! — мужчина рассмеялся и начал рыться в карманах. — Прошу прощения. Вот, — он протянул ему карточку, на которой было что-то написано, — моё удостоверение. Карточка была исписана буквами. «Д-р. Х. Г. МД. ГА, СА, ВП, НН. Проф. У. М. Х и Б.» И это было далеко не всё. Карточка была полностью исписана. — И что из этого имя? — спросил Ваймс. — Ох! — мужчина улыбнулся и протянул ему руку. — Зовите меня Доктор Генри. Все меня так называют. Ваймс заставил себя небрежно пожать огромную, огрубевшую руку. — Это сержант Колон, — сказал он, указывая на Фреда. Они кивнули друг другу, — Понимаете ли, — сказал доктор, — я только что окончил осматривать господина Серебруна. — Что? Зачем? — где-то глубоко в своём сознании Ваймс понимал, что плохо держит лицо, что он был не сосредоточен, не мог ясно думать, был зол и раздражителен. Но он ничего не мог с собой поделать. — Потому что я чувствую ответственность за произошедшее, — ответил Доктор Генри, глядя на него искренними, голубыми глазами, — я директор Центра Лоренса Фартинга. — Он посмотрел на Ваймса и Колона, словно ожидал, что они про него уже слышали. — Мы снабжаем информацией и материальной помощью тех, кто прибыл в Анк-Морпорк. Иммигранты могут обратиться к нам за помощью, чтобы найти жильё, работу, изучить язык, а также записаться на бесплатный медицинский осмотр. Мы открылись всего несколько месяцев назад, но уже обзавелись значительной клиентурой. Господин Серебрун обращался к нам несколько недель назад, и… — он грустно улыбнулся, — я посчитал его здоровым. Я не увидел никаких признаков того, что он не в себе или имел какие-либо преступные наклонности. Так что когда я услышал, что он натворил, я пришёл сюда, чтобы посмотреть, могу ли я что-нибудь сделать, чтобы исправить свою ошибку. Интересно. — И что ты выяснил? Он болен? Доктор Генри поморщился. — Не думаю. Я не нашёл в нём никаких признаков физического недомогания, хотя я, конечно, не смог обследовать его со всем вниманием из-за его агрессивных наклонностей, — он бросил взгляд на дверь, — но теперь, кажется, появились ещё гномы с такой же проблемой? Я прав? Ваймс вздохнул. — Да, — его глаза сузились, — ты их узнал, когда их проводили сюда? Они тоже приходили в твой центр? Мужчина нахмурился. — Я… не знаю. Хотя мне и стыдно это признавать. Последние десять лет я провёл в Убервальде, и можно было подумать, что за это время я бы научился отличать одного гнома от другого, но к нам обращается столько посетителей, в сутках мне всегда не хватает часов, и я постоянно на ногах… В общем, все пациенты волей-неволей сливаются в одного, — он выпрямился, — но я хочу помочь, командор Ваймс, если можно. Если у этих троих такой же недуг, я мог бы узнать больше, если осмотрю их. Сержант Колон выжидающе смотрел на Ваймса. — Вы ранее сказали, сэр, что неплохо было бы их проверить. — Да, спасибо, сержант, — Ваймс оглядел доктора. Ему не нравилось, когда на него ни с того ни с сего вдруг сваливалось лёгкое решение трудной проблемы, — ну ладно, — сказал он, — пошли. Хуже всё равно не будет, особенно если он будет присматривать за этим хорошим доктором. У Ваймса не займёт много времени понять, будет ли он полезен или просто ошивается здесь почём зря. Если он и вправду компетентный врач, то в Анк-Морпорке он такой один. Ну и насколько это было вероятно? Они прошли через то крыло тюрьмы, которое до сих пор сохраняло в себе свидетельство того, что когда-то это здание было дворцом. Смотрящиеся здесь крайне неуместно картины, обшитые панелями стены со старыми обоями мелькали перед глазами, пока они наконец не дошли до подземелий, в которых находились камеры. Там они и нашли остальных. В коридоре было достаточно света благодаря маленьким окнам с решётками, так что необходимости в факелах не было. Двери в камеры были сделаны из тяжёлого дерева и имели по маленькому квадратному окошку и люком для подачи еды посередине. Троих гномов поселили рядом с Серебруном, и каждому выделили по собственной камере, чтобы они не навредили друг другу. Ваймсу оставалось надеяться, что себе они тоже не навредят. — А вот и вы, сэр, — поприветствовал его Моркоу, когда они подошли поближе. — Отличная работа, капитан, — на автомате похвалил Ваймс. — Слушайте все. В расследовании вызвался помочь лекарь. Его зовут Доктор Генри… — Доктор Генри? — воскликнула Шелли, пробиваясь вперёд. — Вы тот самый Доктор Генри из Гильдии Алхимиков? Мужчина рассмеялся. — Ну, я и вправду состоял в Гильдии Алхимиков до того, как переехал в Убервальд. Ваймс взглянул на выданную ему карточку. ГА СА ВП. Гильдия Алхимиков, Старший Алхимик, Высшие Почести. Как вам это нравится? Глаза Шелли буквально засияли. — О, боги! Ох, сэр, какая честь познакомиться с вами! Я о вас так много наслышана! Я… — она покраснела и прочистила горло, — я какое-то время работала в Гильдии Алхимиков и столько всего слышала о ваших невероятных достижениях! А ваша работа в области травологии! А ваши зелья! Ваши взрывы! — Ну, скажете тоже, — сказал мужчина, которого, похоже, все и правда знали только как Доктора Генри. — Вы мне льстите. Это было так давно, я уверен, они уже давно совершили более грандиозные открытия. — Никак нет, сэр! — воскликнула Шелли. — Гильдия, наверное, очень рада, что вы вернулись. — Да, ну, у меня пока не было времени… Я приехал совсем недавно… — он поймал на себе нетерпеливый взгляд Ваймса и быстро прочистил горло, — но это неважно. Господин?.. — Госпожа, — со смесью гордости и смущения сказала Шелли. — Задранец. Капрал Шелли Задранец, сэр. — Вы не поможете мне, капрал? — спросил доктор, глядя на Ваймса. — Мне бы пригодился ассистент. Я хотел бы осмотреть ваших заключённых. Видите ли, я… — Так, ладно, — сказал Ваймс, обрывая разговор, — капрал, присмотри за доктором и сообщи мне, если что-нибудь найдёте. Камнерез, Щитолом, оставайтесь здесь и помогите им, если гномы нападут. Сержант Ангва, Колон и капитан Моркоу, возвращайтесь к своим прямым обязанностям. — А вы, сэр? — спросил Моркоу. Ваймс повернулся к одной из дверей. — Я хочу видеть господина Серебруна. — Я пойду с вами, — быстро сказал Моркоу, — на всякий случай, сэр. К тому же вам понадобится переводчик. Ваймс подавил раздражённое рычание. Ларри сначала открыл дверь Шелли, доктору и констеблям, а потом отпер дверь в камеру Серебруна. Остальные пошли в сторону выхода. — Как у него дела? — тихо спросил Ваймс. Ларри пожал плечами и почесал нос. — Он очень странное создание. Большую часть времени злится, много кричит что-то на гномьем, но иногда затихает и о чем-то думает. А ещё он грустит и поёт песни. Грустные песни. Ваймс вошёл внутрь. Серый дневной свет проникал через прямоугольное окно. На полу лежало свежее сено. Набитый сеном мешок, служивший матрасом, лежал на простеньком каркасе кровати. На нём, свернувшись калачиком, лежал седовласый гном. — Доброе утро, господин Серебрун, — весело сказал Моркоу, а затем произнёс это же приветствие на гномьем. Старый гном ненадолго устало прикрыл глаза. Затем он поднялся с кровати и встал перед ними, гордо подняв голову. В его измождённом лице была видна сила. Если бы не белая борода и морщинки у глаз, его можно было бы счесть молодым. Он произнёс несколько слов на гномьем. Ваймс пытался уловить их суть, но Моркоу избавил его от необходимости прикладывать к этому усилия, переведя: — Так вы наконец пришли. Меня уже утомило это заключение. — Вы знаете, где находитесь? — спросил Ваймс. Гном сплюнул на пол и злобно что-то сказал. — Твои гнусные тролльи речи меня не интересуют, — перевёл Моркоу, а затем перевёл на гномий вопрос Ваймса. Господин Серебрун посмотрел на них, сузив глаза, с подозрением и удивлением. Он осторожно заговорил. — Нетрудно догадаться. Я в вашем лагере, военнопленный, — тут его голос стал громче. — Убейте меня, трусы! Я не собираюсь с вами торговаться! Убейте меня и позвольте встретиться с моими братьями там, внизу, а иначе, я клянусь, если мне удастся сбежать, я заберу с собой стольких ваших, сколько смогу! Если он продолжит в таком духе, то его придётся переселять в бедлам. Он слишком опасен, чтобы отпускать его на свободу. — Война закончилась, — сказал Ваймс, — ты можешь опустить топор. Настало время для переговоров. Пора установить мир, пусть шаткий, но тем не менее мир. О, боги, да я ведь говорю совсем как он. Серебрун обнажил зубы. — Я, по-вашему, должен стоять и смотреть, как троллям прощают то, что они сделали с моей женой? И то, что сделали с моим другом, а? — он схватился за ткань своей рубахи на груди и сжал её в кулак. — Я должен нести эту боль, пока вы не страдаете вовсе? Я должен смотреть, как вы уходите безнаказанными, словно вы ни в чём не виновны? Да я с ума сойду! Никогда! Вы ничего не понимаете! Я предпочту умереть! Ярость охватила Ваймса. Он сделал твёрдый шаг вперёд к гному. — Нет. Ты бы предпочёл убивать, — проговорил он сквозь зубы. Моркоу на автомате перевёл, но посмотрел на Ваймса с удивлением. — Они идут по головам других людей и думают, что это данное им богом право использовать и выбрасывать других, даже когда слышен хруст сломанных костей и проливается кровь… По мере того, как Моркоу переводил, голос капитана становился всё более испуганным и удивлённым. — …И ты ничего не можешь сделать, потому что нет закона, способного остановить их, они слишком сильны, за пределами досягаемости, нет оружия, которым можно их остановить, разве что тяжёлое, за которое надо браться двумя руками. Но ты знаешь, что мир бы стал лучше, если бы ты только смог сделать это доброе дело. Когда Моркоу закончил переводить, глаза Серебруна расширились. — Так ты понимаешь, — сказал он. — Но тебе нельзя этого делать, господин Серебрун, — продолжил Ваймс, — потому что как только ты поднимешь топор, ты станешь одним из чудовищ. Ударить можно лишь однажды, прежде чем станешь совершенно другим человеком. Серебрун моргнул. Он посмотрел на Ваймса, и тот почувствовал, что гном наконец смотрел на него. — Я… — начал он, — я не… — он боязливо огляделся, — где я?— но тут его глаза снова затуманились пеленой, и он отскочил назад. — Гнусные тролли! Убейте меня, говорю вам! Я никогда не сдамся! Ваймс вздохнул. Он развернулся и прошёл на выход мимо Моркоу. Ларри запер за ними дверь, и командор с капитаном направились прочь из тюрьмы. Когда они оказались на ступеньках при входе, Ваймс тяжело вдохнул холодный воздух. Тысячи запахов Анк-Морпорка обжигали ноздри. Вот, другое дело. — Вы в порядке, господин Ваймс? — осторожно спросил Моркоу. — Это была… та ещё речь. Ваймсу уже надоело, что ему постоянно задают этот вопрос. — Я до него достучался, — сказал он, — на мгновение. Настоящий он где-то там, в безопасности, под этим наваждением, — он не стал говорить Моркоу, что это вышло совершенно случайно. — Уверен, капрал Задранец и Доктор Генри что-нибудь выяснят, сэр, — но на этот раз, в этот единственный раз, слова Моркоу звучали скорее как утешение, нежели уверенное заверение. Они вернулись в Ярд. Ваймс не мог вспомнить, когда в последний раз был так рад сесть за свой стол. Запереться и оказаться одному в своём кабинете. Он отсылал подальше всех посетителей, сплавлял их другим или велел вернуться позже. Сегодня он не был способен вести себя вежливо и выслушивать жалобы. Ему нужно было привести в порядок мысли, а точнее, запереть подальше своё сердце. Ему было так больно. Он выпил чаю, но не смог заставить себя съесть что-нибудь. Он попытался заняться работой, но у него никак не получалось сосредоточиться. Он сказал, что любит меня. Господи, он сказал, что любит меня! Всё это время… Больше месяца! Они собирались… пытались… Он едва ли мог об этом подумать. Сама мысль о том, чтобы оказаться в постели с… ними обоими… Ох… Ох. О, боги. Кожа и ладони, и губы, и члены, и груди, мягкие и тёплые и… Ваймсу захотелось взвыть. Нужно было встать и открыть окно, удариться головой о стену, подумать о носках Шнобби, да что угодно! Многие вещи, которые недавно говорила ему Сибилла, теперь обрели новый смысл. Он осознал, что она оставляла намёки. Уклончивые, мягкие, робкие, тонкие намёки, не потому, что ей было стыдно, а для его же блага. Он знал, что из них двоих всегда был более скромным, но это… Он бы никогда не подумал, что она может захотеть такого. Но ему также никогда не пришло бы в голову, что ей могло понравиться то, что они делали прошлой ночью. Как Витинари смеет вмешиваться в их жизнь! У них ведь всё было прекрасно! …Ведь так? Полчаса спустя он сидел всё с той же бумагой, неспособный понять её смысл. Он откинулся на спинку стула, с возгласом отвращения отбросил в сторону документ и потёр глаза. И тут он услышал шаги на лестнице. Он знал эти шаги, знал, как они заставляли старые ступени скрипеть, их устремлённый ритм. И он знал, что значило то, какими быстрыми были эти шаги. Он знал наверняка, в каком настроении она сейчас была. Его волной окатила паника. Надо ей было прийти сюда! Если она так прошагала через караулку, всем сразу станет понятно, что что-то было не так! Он встал со стула прямо в тот момент, когда дверь распахнулась и перед ним предстала Сибилла. Она выглядела дико, щёки были красными, словно она всю дорогу бежала. Она не была одета по-выходному, на ней были грязные резиновые сапоги и твидовая юбка, как вчера. Но она надела парик. Короткий, с каштановыми кудрями. Наверное, она пришла с одного из приютов в городе. — Что ты сделал? — требовательно спросила она. Боль и гнев загорелись в нём. — Он написал тебе, а? — гадко произнёс он. Она захлопнула дверь и подошла к его столу. — Что случилось? Что ты сказал ему? Ваймс сел обратно за стол. — Дорогая, мы поговорим об этом дома. Сейчас мне нужно работать. Она изумлённо уставилась на него. Он чувствовал себя ужасно. Она закрыла рот и прикусила губу. Её взгляд стал тяжёлым и печальным. — Сколько он тебе рассказал? — её голос вдруг стал ломким. О боги, нет, только бы она не заплакала! — Я не знаю, — услышал свой ответ Ваймс, — зависит от того, сколько ты от меня скрывала. Она на мгновение закрыла глаза, а когда снова открыла, они блестели. — Тогда позволь мне рассказать тебе, дорогой. Потому что держать от тебя секреты в мои планы никогда не входило. — Нет нужды, — быстро сказал Ваймс, беззлобно, — он рассказал мне о произошедшем на балу… у Монплезира. О вашем разговоре и твоей конечной… милости. — Он что, так и сказал, «милости»? Ваймс просто пожал плечами. Она вела себя по-девичьи. Словно это имело для неё значение, словно они была влюблена. Словно она была… Глаза Ваймса распахнулись. — Дорогая… — начал он дрожащим голосом. — Ты его любишь? Она долго не отвечала, но затем вдруг ударила себя по лбу, вскинула руки и воскликнула: — Ты его любишь! Ваймс вскочил с места, бросился к ней, схватил её и заставил замолчать. — Тише! Эти стены тоньше бумаги! Он никогда ещё не стискивал её вот так, чтобы принудить к чему-то, заставить подчиниться. Она смотрела на него в изумлённом возмущении. — И что? Сэм, в этом нет ничего дурного! — Нет, есть, — прошипел он, — всё это дурно, хотя бы потому, что я потеряю уважение своих людей, если они узнают! — Что? — Сибилла покачала головой. — Не говори глупостей, дорогой! Что им не понравится, то, что он патриций, или то, что он мужчина? Ваймс запротестовал и настороженно огляделся, словно мог видеть сквозь стены. Ладонь Сибиллы сжала его локоть, так же, как и он сжимал её руку. — Сэм, никто тебя не осудит. Мы стоим на пороге нового века. Наступил прогресс. — Нет, не наступил, — сказал он, понижая голос и виновато жалея, что Сибилла была такой громогласной, — скольких людей ты знаешь, которые жили бы больше чем с одним… — он подавленно замолчал. Невозможно было говорить об этом, признать вслух, что они с Витинари планировали. Он подошёл с другого угла. — Помнишь, что лорд Ветрун делал с теми, кто чем-то отличался от остальных? — То же самое, что и с остальными, — ответила Сибилла, качая головой, давая понять, что она не понимала, причём здесь это. — Он запихивал их в мешок и заставлял исчезнуть. Он их пытал! — Но теперь всё по-другому, — медленно произнесла она, — Хэвлок никогда бы так не поступил. — Это было всего тридцать лет назад, — прошипел Ваймс, — ты в магазине в очереди стоишь рядом с теми же самыми людьми! — Но теперь мы живём в многокультурном обществе. Разум людей стал более открытым. Вряд ли тебя будет волновать, кто с кем спит, когда у тебя соседи — зомби. — О, да, гномы, тролли, нежить и им подобные, — он горько рассмеялся, — будут учить нас толерантности. Они-то ведь совсем без предрассудков и никого не осуждают. Спроси у Шелли, не перестали ли, часом, плевать в неё на улицах. Сибилла опешила. — Они?.. О, боги… — ей потребовалась минута, чтобы снова найти дар речи. — Но люди, которые имеют значение, не будут… — Все имеют значение! — резко прошептал он. — Я командор Стражи. Я не могу вести людей, если меня не уважают. Она медленно покачала головой. — Дорогой, ты сильнее этого. Тебе доставляет удовольствие заставлять людей проглатывать своё невежество, — она заколебалась. — Дело… в другом? В том… что мы делали прошлой ночью? Он отстранился от неё. Ему понадобился глубокий вдох. В его животе завязались узлы, он снова ощутил волнение, дрожь. Они никогда так не спорили. Не причиняли друг другу такую боль. Но он должен был спросить у неё. Он должен был знать. — Дорогая… — начал он, но затем развернулся и сделал ещё один вдох, чтобы успокоиться, и положил руку на стол, чтобы не упасть от головокружения, — раньше… — Раньше? — повторила она, смягчаясь, чтобы успокоить его. — Раньше, до всего этого. Когда мы делали всё… ну, знаешь… как обычно, — он сглотнул. — Я не… не удовлетворял тебя? — Ох, — произнесла она, едва не заплакав. Она заключила его в свои объятия, крепко прижимая к себе, — ох, Сэм, — сказала она в его волосы, — мой дорогой. Как ты мог такое подумать! Ты знаешь, что я была удовлетворена, ты всегда заботился об этом. Ты потрясающий любовник. — Но тогда почему?.. — начал он, но тут же заткнул себя в приступе паники. Он не хотел знать ответ. Но было поздно. Сибилла отстранилась, чтобы увидеть его лицо, взяла его в свои ладони. — Потому что тебе это понравилось, дорогой. Потому что я хотела доставить тебе удовольствие, как ты доставляешь мне, — он боязливо посмотрел на дверь, — и твоя реакция была прекрасной, — продолжила она невинно, беспощадно. — Сэм, я никогда не видела тебя таким… — Нет! — твёрдо сказал он, снова вырываясь из её объятий. Он напомнил себе, кто он и где находился. — Нет, дорогая, я этого не хотел. То есть, я не… — он увидел удивление и боль, расцветающие на её лице, и, в отличие от разговора с Витинари, он не смог заставить себя сделать ей ещё больнее. Он сглотнул. Он устал от тревоги, боли и скорби. — Пожалуйста, Сибилла, любовь моя. Мы можем вернуть всё как было? — он закрыл глаза. Его голова сама собой чуть склонилась вперёд. Он дышал тяжело и поверхностно. Она снова обняла его, медленно, но непреклонно. — Пожалуйста, — пробормотал он, прильнув к ней, позволяя себе мгновение слабости, — хватит. Я хочу, чтобы всё стало как прежде. Она крепко прижимала его. — Конечно, Сэм, — сказала она тихо, приглушённо, — мне так жаль. Они какое-то время стояли вот так, успокаивая и в то же время раня друг друга прикосновениями. Затем они отстранились. — Мне… Мне лучше вернуться к работе, — сказал Ваймс, впившись взглядом в её юбку, гадая, как ему пережить этот день. Она отстранённо кивнула. — Я… — она вздохнула. — Я пойду во дворец, дорогой. Я не могу его бросить. Это моя вина. Это была моя идея, и он не знает, почему ты вдруг… Ваймс удивлённо поднял голову. — Что? — Я ничего ему не скажу! — быстро заверила она. — Но он думает, что действовал слишком поспешно, он не знает о… — у неё был извиняющийся и смущённый вид, — прошлой ночи. Это я надавила слишком сильно, а не он. Ваймс почувствовал, что начинает дрожать. — Погоди… Это… не он предложил? Сибилла долго смотрела на него. А затем покачала головой. — Нет. — Но ты сказала… Ты сказала, что здесь правит тиран. Я думал, что эти письма, которыми вы обменивались… Я думал… Она снова покачала головой. — Я имела в виду себя, дорогой. Я была тираном. Мы не писали друг другу о таком! — она выглядела несчастно. — Но как!.. — его собственный голос становился громче. Он беспомощно указал на своё горло. — Вот оно!.. Вот эта вот!.. Вот та Хватка! Сибилла моргнула. — А. Ну, да, об этом Хэвлок мне написал, но… О! — она вдруг начала рыться в сумке, что висела у неё на поясе, из которой она достала сложенное письмо. — Оно у меня! Я не хотела, чтобы ты его нашёл… — она виновато нахмурилась, но продолжила, — так что я положила его в сумку и забыла достать, — она протянула ему записку, — вот. Он оцепенело принял его, развернул и начал читать. Слова расплывались перед глазами. Дорогая Сибилла, Я пишу, чтобы дать тебе знать, что сэр Сэмюэль останется на ночь во дворце, в одной из гостевых спален. Он отчаянно нуждался в отдыхе, и отослать его домой запертым в ящике, чтобы потом сразу уложить в постель, казалось единственным способом удостовериться, что он этот отдых получит. Уверяю тебя, в будущем я буду внимательнее относиться к здоровью командора и не позволю ему так себя изматывать. Кстати, произошло нечто любопытное. Даже лёжа в кровати, невероятно утомлённый, командор всё равно продолжал бороться со сном. У меня появилась идея положить руку ему на шею и придержать её, чтобы ему было на чём сосредоточиться вместо своих многочисленных мыслей, и это сработало выше всяких ожиданий. Я сообщаю тебе об этом, потому что помню, как ты однажды упомянула, что у твоего мужа крайне беспорядочный режим сна. Это может оказаться решением вашей проблемы. Дай мне знать, если это тебе чем-то поможет. Твой Хэвлок Витинари. Он вернул ей письмо. Она взяла его. — Сэм? — Иди. Иди к нему. — Сэм, ты в поря… — Просто иди уже! — Я не оставлю тебя в таком состоянии, — упрямо сказала она. — И что ты будешь делать, стоять здесь, пока я работаю? — вопросил он. — Иди же! Теперь я знаю всё, — он сел за свой стол, взял с него близлежащую бумагу и притворился, что видит, что на ней написано. Она нерешительно стояла на месте. — Сэм? Он вздохнул. Только это ему и оставалось. Просто дышать. — Иди, дорогая. Увидимся вечером, — спокойно сказал он. Она не сдвинулась с места. Он отчаянно держался. — Я люблю тебя, дорогой, — наконец тихо произнесла она, — мне очень жаль. — Всё в порядке, — сказал он, — всё хорошо. Она поджала губы, подошла к нему, взяла его лицо в свои ладони и поцеловала его, одновременно кратко и медлительно. — Да… Всё хорошо, — сказала она, хоть это и не было правдой. А потом она ушла. Когда звук её шагов стих, Ваймс поднялся и опёрся о стену, глядя в окно на пустую улице и кирпичное здание, стоявшее напротив Ярда. Всё было невинно. Витинари придумал уловку, которая помогла Ваймсу заснуть. Сибилла использовала её для тех же целей. Ваймс сам додумал, что происходило нечто большее. Если бы не он, Сибилла не стала бы начинать всё это. Ошейник и прочий бред начал сам Ваймс. Это не было хитрым планом Витинари, и дело было не в неудовлетворённой их отношениями Сибилле. В этом нуждался сам Ваймс. Это ему нравилось, когда его ставят на колени и обращаются с ним, как с псом. Он чувствовал себя, будто у него был грипп. Его пробивал озноб, всё тело болело, его тошнило. Было холодно и жарко одновременно. Только одно его утешало в этом круговороте боли. Он это начал, и в его силах было всё закончить. И он это сделал. Всё кончено.