два креста

Матушка прихворала, зачахла совсем вместе с полями горелыми. Отче работал за двоих и слезу за двоих пускал. У Марка клинок под додухой опоганенный лежал ношей тяжкой. Молодец нож из избы вынес, ступив к Крылошану. На пороге упал он на колени. — Помоги, — взмолился юноша, — всё отдам. Грех я сотворил, заял у поганого крови в помощь, да матушка родимая погибель встретить нынче рискует. Боженька наказывает? — Не перевелась нечистая сила в лесах наших, только рады окаянные крамольствовать над людьми. Молись и ступай, не высовывайся. Марк вытянулся и подручился, ринулся прочь в избу родную. Прошло три дня, а матушка всё хилела и хилела. Бог молодца не слыхал, молитвы раба своего пропустив мимо. В Марке не осталось веры, сил, терпения боле. Беспроторица. Он ночкой тёмной в лес путь держал. На этот раз не примечал он ни песни ветра, ни заговоров листвы, лишь стук собственного сердца. Становился молодец на елани, да сорвал крест с выи. Гавран горний над главой пролетел с голкой истошной. Ажно коснулось крыло травы, так превратился гавран в юношу златоголового. — Ты свою пословицу нарушил, — промолвил он, — вот тебе урок. — Матушка раньше захворала, — вскрикнул Марк, — из-за тебя! — Проверка всё, абы не извет твой, здорова была бы. Златоглавый в лике не менялся вовсе. Очи его крамолы полны были. Одеяние темное, аки перья гаврана. Отчего-то казался он блазнительным. Марк с места ринулся, хватив за ворот нечистоту. — Отзови проклятие, — злобно прещал он, — а то изничтожу весь твой род. Окаянный расхохотался гулко, глянул хищно, да кинжал расписной протянул. — Не сумею отозвать, — он ноли шептал, — живота гонези меня, так не сгинет матушка твоя. Кровь за кровь. — Сгинешь! — Не страшусь кончины. Марк острие к луке жерла чужого поднёс яростно. Лик златовласого рачением наполнился, аки в мавкинском хороводе. Помутнение пало спустя мнгонвение. — Звать как, нечисть? — Ведислав. — Настоящее имя. — На кой тебе? Замест ответа молодец лезвие в выю тонкую вжал сильнее. — Евгений. — Я убивцем быть не желаю, Евгений, — глаголил Марк, бросив кинжал на земь, — но ради матушки сделаю всё. — Отчего мне тебе верить? — Клянусь. Ажно выринулся златоглавый из рук цепких, да устами прелестными уст Марка коснулся. Молодец греху отдался весь, теряясь в тьме ведовской. *** Марк вежды открыл с трудом. Кругом всё иное, даже плоть чуждой казалась, непослушной. Златоголовый юноша толок ароматные травы, оперевшись на стол древесный с узорами плодоносными. Солнце в избе следы оставляло светом своим, нагревая половицы. — М-ррр? — вопросил Марк и оторопел. Не его слова, не его плоть. — Очухался, — Евгений ступку отложил, да поднял кота на руки, — ты мне так боле люб, смиренный такой. В ответ кошак сумел лишь зашипеть. — У тебя много речей припасено, — продолжил златоглавый, водив дланью по шерстке бурой, — но внимать им я нынче не желаю. Мы связаны кровью, связаны клятвой и более древним ритуалом, который за содом приняли бы ваши веруны. Матушка твоя счастлива в своей деревеньке, но увидитесь в середине зимы, а пока служить мне будешь. Марк когтями впился в десницу человеческую, слова сказать не пытавшись. — В юношу сам и обратишься, — Евгений плоть свою калечить не давал, — обучаться прилежнее станешь. Деваться было некуда. Кот с рук на стол соскочил, да принялся внимать сказу о травах разных. Марк счета времени не вёл, но к образу своему привык. Он в избушку нуждающихся провожал, спасение им давая. В деревне лечили крестом да молитвами, а о травах знавали не всё. Марк научился с предметами чаровническими обращаться, все пути в лесу запомнил, но собственное колдунство ему не давалось. Евгений записи по вечерам вслух зачитывал, да грамоте учил. Он человек сам по себе ласковый был, хохотал до слёз, жизням чужим цену знал. Совсем не тот, кем при первой встрече явился. — В избе сиди, заполночь ворочусь. Женя за дверь вышел, а кот за ним. Лапы травы жесткой касались бесшумно. Древо за древом, а тьма всё сгущалась. Незнакомая тропа вела всё дальше. Златоглавый остановился, да принялся голосить на языке неведанном. — Платить явился? Ветер словам этим вторил. Женщина простоволосая да нечесаная из мрака ночного вышла в свет лунный. Марк в землю вжался. — Отсрочить прошу, — Евгений колено склонил. — Хозяин ожидать не любит, — голос скрипучий, — деревня давно не чтит его. Не упрямься, позволь изничтожить их. — Уговор есть уговор. — Ты юн совсем, пользы живьём принесёшь больше. — Я замену сыскал, он дело продолжит. Не для себя времени прошу. Обучить надобно мальца. Марк дышать перестал вовсе. — Время плату требует свою. Погибели одной не хватит, замучают тебя. — Пусть. Женщина скрылась. Земля задрожала, Женя пал. Стая птиц чёрных слетелась с гласом душераздирающим и принялась клевать плоть человеческую. Тело кошачье обратилось в людское. Молодец с места сорвался, стал разгонять гавранов. Они не замечали его вовсе, рвали жестоко Женю, крики гласом своим заглушив. Марк руки к небесам воздел, да принялся шептать. Слова неясные раздавались не только из уст, а отовсюду. Голосила земля, голосила листва, голосил ветер. Гавраны пали всей стаей, испустив дух. Марк ринулся к Евгению замученному, закинул его на плечо, силу небывалую ощутив. Путь к избе родной нашёлся сам. Прав был Женя: всегда сыщешь, коль надо будет. Молодец калеку уложил на постель, остатки рубашки на теле разорвав. Он видел множество страдающих, но не Евгения. Евгений спасал, а не бедствовал. Всю ночь Марк заговоры, да зелия пробовал. Заря небо залила багрецом, сон проник в избу.