Девочка-рыцарь

Ганс был тем ещё уродом, задирой класса, который шпынял даже обычных ребят, что уж говорить о беспомощном ребёнке, «фашистском отродье», который, как ни крути, но был ненавистен абсолютно всем — и детям, и взрослым. Никому не было до него дела. Именно поэтому Ганс, рыжий, жирный, конопатый говнюк прекрасно себя чувствовал, когда хватал Клауса за шкирку и окунал с головой в грязный снег под заразительный смех своей свиты. «Жри снег! Жри снег, фашист!» кричали они оголтело, опьянённые, сошедшие с ума от безнаказанности. Учителям было по-настоящему плевать, проходили мимо, будто ничего не происходит, делали вид, что не видят, а может, где-то в глубине души они были даже рады тому, что ребёнок войны получает по заслугам за свои мерзкие корни. Клаус — мягкотелый, слабый, а под воспитанием своего гиперзаботливого приёмного отца ещё и размазня; добрая, милая, такая очаровательная размазня. Он просто хотел со всеми подружиться, улыбался всем наивной, заискивающей улыбкой, но в ответ получал только презрительные взгляды и усмешки — родитель его точно не предупреждал о том, что в школе возникнут какие-то проблемы, если его драгоценный сыночек будет дружелюбным и хорошим мальчиком. Очень глупо с его стороны так по-детски надеяться, что люди будут благоразумными и не станут издеваться над ни в чём неповинным ребёнком лишь из-за национальности. Вымещали злость все — от мала до велика — и своё скотское поведение было очень удобно оправдывать. Но Ребекке он понравился. Даже несмотря на вечные жалобы мамы, которая не могла поверить и смириться с тем, что её дочь будет учиться с «чудовищем», несмотря на отвращение, почти животную ненависть сверстников и учителей к всего лишь маленькому мальчику, который ничего плохого не сделал, только посмел появиться на свет; несмотря на все это, он ей нравился. Тихий, милый, умный, и совсем не похож на «чудовище». Ей хотелось с ним подружиться. И ей было больно от этой жестокой несправедливости — почему он должен отвечать за то, в чём не виноват? Бекки не понимала и не хотела понимать, почему к нему так жестоко относятся, и единственным, кто поддерживал её взгляды, был мистер Берг. Когда-то была и Лив — светловолосая девчушка с забавными хвостиками — но под напором осуждения ей пришлось сломаться и издеваться над Клаусом вместе со всеми. Лишь бы её не трогали. Ребекка прикусила нижнюю губу и сжала лямки своего ранца чуть ли не до хруста в костяшках. Оголтелый смех одноклассников неприятно бил по барабанным перепонкам, а от жалобного плача Клауса и вовсе хотелось сбежать, лишь бы не знать, не видеть, не слышать. Что она может сделать против трёх задир? Хотелось пройти мимо, как раньше, трусливо поджав хвост, как перепуганная дворовая собака, и продолжать утешать себя мыслью о том, что она — всего лишь маленькая девочка. Она и так делится с ним учебниками и школьными принадлежностями, когда портят его вещи, уже из-за этого у неё появились проблемы и новая кличка «подружка фашиста». Ей больше не надо. Ребекка хотела сбежать домой — очень, очень, очень хотела! — но не могла сдвинуться с места, издалека наблюдая за тем, как издевательства над Клаусом становятся всё изощрённее, а смех одноклассников всё более громким, противным. Девочку затошнило, когда она увидела, как один из хулиганов расстегнул ширинку и демонстративно помочился на ранец Клауса, пока остальные два продолжали пинать беднягу ногами. Тот, свернувшись в живой клубок, выдерживал все удары с лихорадочным плачем. Кажется, она даже увидела на снегу крупинки крови… Или у неё разыгралось воображение. Ребекку затрясло, непонятно, от чего именно — от омерзения, страха, отчаяния, злости, беспомощности или всех чувств разом. В своём сером зимнем пальтишке стало жарко, она чувствовала, как пот катился с её спины крупными бусинами, а сердце в груди билось с ускоренным ритмом, призывая к чему-то — к чему-то рискованному, опасному. Терпение было на исходе, ей хотелось что-то сделать, хоть как-то помочь, но страх всё ещё был сильнее слепой ярости, поэтому она просто стояла там, прячась за ёлками, крупно подрагивая и тяжело дыша. Она скинула с себя ранец и пальто. Но всё ещё было жарко. Боже… Что она делает? — Извинишься? — противно хихикнув, спросил рыжий говнюк, потянув Клауса за спутанные, сырые от валяния на снегу волосы. — Извинись, и мы тебя отпустим. Может быть. — За что? — хрипло простонал Клаус, силясь увидеть Ганса сквозь пелену слёз. — Что я вам сделал? Пожалуйста, отпустите меня… Пожалуйста… — За что?! — вспылил второй хулиган, пнув Клауса в живот, отчего тот закашлялся и попытался отползти, но Ганс не позволил ему это сделать, продолжая удерживать за волосы. — За семейку свою грязную! За то, что вообще родился! Мой папа говорит, что вас, выродков, топить надо, как щенят! Вот и извиняйся за то, что не утопили, ха-ха! Ребекка всё слышала, прекрасно слышала, и её перекосило от этих слов — как люди могут быть настолько жестокими? Настолько бесчеловечными? Ненависть к этим трём мальчикам, или, скорее, монстрам в виде мальчиков, заклокотала в груди, и Бекки, схватив ранец со снега, понеслась вперед, ни о чем не думая. Голова была пуста, в крови бурлил адреналин, а неконтролируемая злоба охватила всё её маленькое тело. Ганс коротко вскрикнул и упал в снег, когда Ребекка со всей силы ударила его своим ранцем, а потом навалилась сверху, продолжая беспорядочно, неуклюже избивать его пухлое лицо своими маленькими кулаками, часто промахиваясь, но она совершенно точно выбила ему зуб; Ганс взревел, горячие слёзы тут же полились с его глаз, но он не оставлял попыток скинуть с себя сдуревшую одноклассницу, и ему это удалось: теперь они вместе катались по розоватому от крови снегу, борясь друг с другом, пока два остальных мальчика пытались прийти в себя от шока. Клаус тут же отполз назад, продолжая хныкать. — Чокнутая дура! Этот фашик тебя, что ли, заразил? — прорычал Ганс, и тут же закричал от боли, когда Ребекка укусила его за палец; судя по хрусту, она не рассчитала силы, но виноватой себя совсем не чувствовала. — Я убью тебя! С-с-сука! — запретное матерное слово, когда-то услышанное от папы, вырвалось из его рта. — Щас ты за всё ответишь! — второй хулиган схватил Ребекку под мышками и поднял с Ганса, пока третий пытался помочь рыжему говнюку встать со снега, но тот был слишком тяжёлым. — Отвали! — Ребекка ударила хулигана в переносицу затылком, и когда тот отпустил её, с оглушительным плачем начиная касаться окровавленного носа пальцами, девочка схватила Клауса за руку и потянула на себя. — Бежим, ну чего ты сидишь?! Бежим! Клаус шмыгнул носом и послушно поднялся, схватив свой ранец, от которого теперь сильно воняло мочой. Ребекка потянула его куда-то вперед, не разбирая дороги, уже слыша, как позади кричат учителя и дети, которые собрались возле трёх хулиганов, спрашивая, в чём дело. В груди снова заныло, припекло от ненависти и несправедливости, ведь когда избивали Клауса, никто и ухом не повёл. Они пробежали ещё немного, бежали до тех пор, пока не перестали слышать шум школьного двора, потом завернули куда-то в пустынный переулок, подальше от людей. Бекки выпустила потную ладонь Клауса и облокотилась о кирпичную стену, пытаясь выровнять дыхание и прийти в себя… Осознать в полной мере, что она сделала. И зачем. Ради чего… Из-за обострённого чувства справедливости? И поможет ли это кому-то? Её теперь точно выгонят из школы. Мама будет в бешенстве… А ещё она оставила там свой ранец и пальто. Адреналин медленно выветривался из организма Ребекки, поэтому она стала постепенно замерзать. Девочка усиленно тёрла предплечья ладонями, раздражённо хмурясь. «Тоже мне, нашлась героиня» подумалось ей. — Ребекка? — робко окликнул её Клаус, и, сняв со своей шеи красный вязаный шарф, протянул ей. — Бери… А то замёрзнешь и заболеешь. Стоило ей только поднять на него глаза, как мальчик тут же смущённо отвёл взгляд: или смутился от близкого контакта, или ему стыдно за то, что его спасла девчонка. Или это румянец от холода. Ребекка лишь молчаливо кивнула, приняв шарф и обмотав его вокруг своей шеи — от него пахло шоколадным пирогом и уютом дома, а ещё он был тёплым. Наверняка это папа ему связал. Бекки видела его лишь однажды, когда он провожал сына до школы. Папа мальчика выглядел немного уставшим, даже потрёпанным, но добрым — так трепетно держал Клауса за руку, что девочке аж стало завидно, ведь её мама никогда не провожала до школы, приучивая к самостоятельности и независимости с малых лет, даже когда той смертельно не хватало родительского внимания и тепла. — Красивый. Тебе его, наверное, папа связал? — только и произнесла она, отчего Клаус энергично кивнул, а его глаза замерцали гордостью. — Круто. Спасибо. — Тебе спасибо, — вторил Клаус всё так же робко, неловко почёсывая руку. — Я не ожидал, что ты… Его ударишь… — мальчишка прикусил губу, опустил глаза, но сразу же поднял их с какой-то твёрдой решимостью. — Зачем ты это сделала? Тебе совсем не было страшно? Ребекка беспечно пожала плечами, и на секунду ей самой стало от себя страшно, от собственной беззаботности, ведь завтра у неё точно будут проблемы, крупные, невероятного масштаба проблемы, возможно, её и правда отчислят за непристойное поведение, мама возненавидит, увезёт её в другой город подальше от позора, но… Она будет даже рада покинуть этот мрак. Этих жестоких зверёнышей в телах детей. Но Клауса… Клауса будет жаль, ведь он останется в этом аду, и никто ему, кроме мистера Берга, не поможет. — Было, — призналась Бекки, однако голос её звучал холоднокровно, видимо, из-за собственного шока; казалось, она до сих пор не могла поверить в то, что сделала. — Но ненавидела я их больше, чем боялась. Клаус непонимающе уставился на неё, приоткрыв рот. — Почему? — спросил он, и снова шмыгнул носом, но уже не из-за плача, а из-за холода, неприятная влага так и норовила вытечь из ноздрей. — Они просто мерзкие, вот и всё, — буркнула Бекки, почему-то постеснявшись сказать, что ей всего-навсего стало жаль Клауса, и не хотелось видеть, как его избивают. — Плевать. Тупая школа. Я буду рада, если меня переведут в другую. Ганс — заноза в заднице. — Я бы тоже хотел… В другую, — мальчик тоскливо вздохнул, бессознательно потерев фингал под глазом, который постепенно наливался кровью. — Но папа говорит, что только здесь я могу учиться. Из-за того, что я… — он умолк, но Ребекка додумала за него. — Из-за того, что твой… настоящий папа… немец? — У меня уже есть настоящий папа! — отчего-то вспылил Клаус, окинув девочку хмурым, обиженным взглядом, и тогда Ребекка поняла, что связь между ним и его приёмным отцом действительно крепкая; сердце кольнула зависть, горечь легла на язык, но её вовремя сглотнули. — Прости, я не это имела ввиду… Клаус кивнул, молча принимая извинения, снова неловко почесав руку. Некоторое время было тихо, только ветер тихонько завывал издалека. — Ты меня не ненавидишь за это? — внезапно спросил Клаус, нарушив напряжённую тишину. — Ты всегда относилась ко мне хорошо… Делилась вещами… И не обзывалась, — он несмело поднял на неё взгляд, будто боялся услышать ответ. — Ты добрая, как мистер Берг. И… И храбрая, как рыцарь, только девочка-рыцарь, — последние слова он промямлил очень тихо, будто сам сомневался в том, стоит ли их говорить, но Бекки всё равно услышала, смутившись от такого количества комплиментов. — Ты не считаешь меня… Чудовищем? И вот это он — «чудовище»? Скорее Ганс с его дружками. — Нет, не ненавижу. Ты тоже… добрый. Даже шарф мне дал! — Ребекка нервно подёргала в пальцах красную вязаную ткань. — Никакое ты не чудовище. Клаус тут же воспрянул духом, его плечи выпрямились, а он сам широко улыбнулся, настолько, насколько ему вообще позволило его душевное состояние. Он тут же метнулся к своему ранцу, от которого всё ещё немного пованивало, и стал рыться в вещах, пытаясь что-то найти. Спустя время он вытянул оттуда альбомный лист, изрисованный карандашами, и в неуклюжих линиях Ребекка узнала… Себя. Тот же хвост с красной лентой, та же длинная зелёная юбка… Но почему? — Это я? — решила она уточнить на всякий случай. Клаус лишь смущённо кивнул, видимо, он в первый раз показывал своё творчество кому-то, кроме отца. Ребекка была тронута его поступком — ей ещё никогда не делали таких подарков, тем более своими руками, родители от неё и вовсе откупались вещами из магазинов, которые были лишены какой-либо души. Бекки осторожно протянула руки, чтобы посмотреть на рисунок поближе. Это было очень мило с его стороны. Она прижала рисунок к груди, впервые за этот день искренне улыбнувшись. — Можешь оставить себе… Если хочешь, — мальчик неловко почесал в затылке, улыбаясь; его тело болело от недавних побоев, но сейчас ему было на них всё равно. — Да. Да, оставлю! Спасибо тебе! — Бекки поднялась и порывисто обняла мальчика, отчего тот едва ли не подпрыгнул на месте, сильно удивившись такому внезапному порыву; в итоге он расслабился и тоже приобнял Бекку, устроив подбородок на изгибе её изящного плеча. — Если меня выгонят из школы… И мы с мамой уедем из города… Этот рисунок будет напоминать о тебе. Она пахла дорогим чаем, лавандой и вкусно пахнущим фруктовым шампунем. Клаус прикрыл глаза, внутренне разозлившись на самого себя — всего бы этого не было, будь он сильнее… Или хитрее, как лиса… Или не будь его «настоящий папа» немцем. Или не будь люди такими жестокими. — Не дай им себя сломать! — отстранившись, произнесла девочка, упрямо взглянув Клаусу в глаза. — Ты хороший человек. Лив тоже так считает, просто она… Боится с тобой дружить. Боится, что над ней будут издеваться. Я думаю, она скоро поймёт, что была не права. — Я рад… — кивает он. — Что ты считаешь меня хорошим. Если ты уедешь, давай будем переписываться? — скромно поводив ногой по снегу, спросил Клаус. — Я попрошу папу помочь. Будем вместе писать тебе письма! Ребекка в последний раз улыбнулась мягкой, трогательной улыбкой, и отстранилась. Всё-таки, она сделала правильный выбор. Плевать, что у неё теперь, скорее всего, будут синяки на лице, а из школы выгонят — она всё равно бы не смогла больше учиться в таком мерзком месте. Скажет какой-нибудь бред про то, что Ганс всегда её бесил, вот и получил хорошенькую трёпку, чтобы Клауса не трогали. Лишь бы он был в порядке. Лишь бы он держался. — Конечно, Клаус. Будем переписываться. Она верит… Хочет верить, что у Клауса всё будет хорошо. И у него, и у его папы.