Ailes de la liberté

— Успокойся, все хорошо, — теплая рука касается его волос, и он приоткрывает глаза. Сквозь пелену он видит, как сияет блеском шелка платье мамы. Она гладит его по волосам, и он проваливается в сон снова. — Все в порядке, все хорошо, — ее голос убаюкивающий, мягкий, как постель, которой Леви не знал. Рука в его волосах теплая и мягкая. А затем Леви слышит звук. Он знает этот звук. Шаги. Сотни шагов. Сотни шагов мужчин. Тех уродов, приходивших к маме, стягивающих с нее платье и заставляющих ее кричать от боли. Леви пугается, но мама проходится рукой по волосам снова и снова, убаюкивая, заставляя закрыть глаза. Заставляя спрятаться за ширмой у окна. Заставляя заснуть, закрыть уши подушкой и не слышать. Заставляет закрыть глаза и ничего не видеть. Но Леви слышит. Даже через сотни подушек, сотни километров и сотни лет он слышит каждый ее крик. Он просыпается от своего собственного, прижимая ладонь ко рту. Его руки трясутся, а адреналин выбрасывается в кровь волнами, захлестывая с головой, заставляя сердце зайтись в галопе. Он встает с кровати и распахивает окно. Ноги подкашиваются. Теплая ванна — это роскошь, но Леви думает, что изнасилование — весомый повод. Он долго набирает воду и кипятит несколько чайников, делая ее обжигающе горячей. На его бедрах синяки и кровоподтеки, а на ногах — засохшая сперма. Он дышит рвано и смотрит в зеркало. На шее тысячи тысяч укусов, засосов и поцелуев, которые ощущаются до сих пор. На щеках кровоподтеки и синяки. Губа разбита и разорвана. Он опускается в воду, ощущая боль в каждом сантиметре тела. Он приходил из миссий за стеной с меньшими повреждениями. Вода расслабляет его, заставляя соскользнуть ниже, погрузиться почти полностью, а затем утонуть, смывая с себя весь день. Смывая грязные простыни, грязные прутья, грязный пол, грязный взгляд Зика. Леви натирается мочалкой так сильно, что кожа краснеет. В голове поразительно пусто. Он выбирается из ванной, когда вода полностью остывает и стучит зубами, кутаясь в полотенце. На тумбочке стоят два тюбика. Антисептик и неподписанный. Леви обрабатывает раны, а затем крутит в руках тюбик, нюхая жидкость и разглядывая текстуру. Она похожа на масло, но слишком тягучая. Пахнет ромашкой и лавандой. Леви хмурится, но опускает два пальца в тюбик, после чего ему требуется пару секунд на то, чтобы преодолеть себя и коснуться рваной кожи там. Он задыхается, проходясь по ранам снова и снова, и память так услужливо подкидывает воспоминания из публичного дома, когда Кенни вернул его туда, где он жил с мамой, но теперь уже в качестве полноценного работника. Леви было пятнадцать, когда он стал местной знаменитостью за то, что убил своего тридцатого клиента. Юбилейного. За это Кенни избил его на месте. Леви терял сознание дважды, мечтая о том, чтобы сдохнуть, но кровь Аккерманов заставляла его приходить в себя снова и снова. Леви ложится на живот, не утруждая себя нижним бельем, и накрывается простыней, когда наступает рассвет. Сон бьет под дых, и он проваливается в небытие, полное боли. Ханджи заглядывает к нему после обеда, когда Леви все-таки удалось надеть на себя форму. Все тело ноет, раны нестерпимо жгут болью. Леви бывал ранен и похуже, но здесь каждая царапина будто гноилась изнутри, заливаясь ядом. Он понимает Ханджи без слов, и они спускаются в подземелье вдвоем. Ханджи улыбается Эрену, спрашивая, как его дела и восстановился ли он. Эрен ничего не отвечает, не отрывая взгляда от Леви. Ханджи дает им еду, воду и даже уводит их помыться. Эрен возвращается и протягивает руку, останавливаясь прямо в коридоре перед своей клеткой, и Леви подходит ближе. Еще влажные пальцы скользят по его лицу, и Леви хмурится. Они очерчивают синяки, касаются нижней губы. Эрен берет его за руку и целует пальцы, как сделал это в первый день. Леви знает, что он просит прощения.