Creator.

      Первое, что помнит Сигма – это железную дверь. Точно помнит, насколько горячим был шершавый металл, подстать стоявшему в тот день летнему зною. Отлично он помнит и цвет: бордовый, а на вкус что-то между обжигающе-острым и довольно горьким чёрным, оставляющим после себя неприятный пыльный осадок, но вот в местах, где краска сильно потрескалась, можно было заметить и тонкую паутинку сладко-серого оттенка, в который, судя по всему, и была прежде выкрашена эта дверь.       Женская рука с кисло-солёными, золотыми кольцами, потянула тогда на себя эту дверь и Сигма в следующую же секунду был вынужден зажать ладошкой рот: голубые стены приюта на вкус оказались слишком уж солёными и ужасно контрастировали со сладким кафелем в горькую крапинку. Сигма с первых секунд пребывает в недоумении. Неужели людям плевать на такие отвратительные вкусы, окружающие их? Девушка, сопровождающая его, словно и не замечает такого резкого перепада цветовой гаммы и продолжает вести его вперёд по коридору.       Казалось бы, этот ребёнок должен быть в ужасе, но страха не было совсем. Помещение, в которое его привели и оставили наедине с цветами, вкусами и собственными мыслями, вызывает непонятное ему чувство умиротворения и спокойствия. Пару раз пытается подпрыгнуть на месте: матрац кровати, на которой он сейчас сидит, прогибается, а внутри чувствуются пружины. Сигме не нужно было много времени на то, чтобы выбрать, какую из свободных коек занять. Он знает наперёд, какая из этих кроватей принадлежит ему.       Из всего того, что за сегодня он успел увидеть, знакомым не кажется совершенно ничего, кроме этого здания. Сигма знает своё имя, знает, сколько ему лет и когда следует отмечать день рождения, знает, что серый цвет на вкус сладкий, синий и голубой – в разной степени, но всё же солёные, знает, что розовый очень кислый, а фиолетовый полностью безвкусный, но тем не менее не может вспомнить самое важное:

Кто жё, чёрт возьми, он и где сейчас находится?

      У Сигмы совершенно нет воспоминаний и он не чувствует, что они хоть когда-то были. Белый лист. Совершенно ничего и одновременно всё. Ему понятно, как устроен этот мир, но вот откуда эти знания... Земля вот, например, вокруг солнца крутится, а в том, что всё стремится упасть вниз, виновато притяжение... Откуда он это может знать? Возле входа в приют он словно от дурацкого и невыносимо долгого сна проснулся, перед которым не было толком ничего.       Как... Как большой взрыв. Да, верно! Ни массы, ни энергии, ни даже времени, а затем «Бум!» и...       ...И синхронно с воображаемым «Бумом», взорвавшемся в голове Сигмы, окно с треском разбивается, осколки стремительно летят на пол и на соседние, пустующие кровати, а в ближайший угол отскакивает белобрысое существо, что-то лепеча на другом языке, и с диким взглядом оглядывается вокруг. Снова пулей подлетая к разбитому окну, ступая по стёклам прямо босиком, он резко подпрыгивает вверх, упираясь руками в подоконник, и на весь двор отчётливо раздаётся: – Ох ти ж повія Стара, подумаєш, в яслах діти у неї з українським говором заматерилися... Чого я то відразу..? Вони може це... Вундеркінди... Генії... Лінгвісти... – Голос у этого нечта звонкий, громкий, а тон весёлый. Не скажешь даже, что всего секунду назад оно от страха перед воспитательницей умереть готово было.       Сигма понимает сказанное через раз, однако незваный «Бум» начинает приобретать очень даже человеческие черты и теперь он видит мальчика своего возраста, повёрнутого к нему спиной и в упор не замечающего в этой комнате никого и ничего, кроме себя. Но, стоило ему обернуться и завидеть обитатели спальни, как вся уверенность этого парня исчезла напрочь и, не успел Сигма моргнуть, как незнакомое существо снова куда-то метнулось. На этот раз, под кровать.       Никакой опасности на данный момент Сигма не чувствует, но и понимания ситуации нет от слова совсем. Он пытается заглянуть под соседнюю кровать, куда и заполз тот парень, но прежде, чем увидеть его лицо, приходится спуститься на пол, который оказывается прохладным, и встать на колени.       События снова разворачиваются слишком быстро для него и теперь чужая рука, словно какой-то монстр, со скоростью света затягивает его вниз, прямиком под кровать. Сначала Сигме приходится согнуться в три погибели, а затем и совсем лечь на пол, чтобы больше не биться головой о верх койки и находиться на одном уровне со своим, видимо, новым знакомым. Мальчик продолжает не понимать: Из тени на него смотрит пара кисло-солёных глаз, прямо как те кольца на руках женщины, что привела его сюда. А волосы у него такие сладкие-сладкие, ещё и пушатся в разные стороны, ну прям сахарная вата! Но ещё одной загадкой остаётся вот что... Что же он должен сказать? А если этот мальчик со сладкими волосами не знает языка? Как там он в окно кричал... Странно так ещё... Нет, конечно, всё более-менее было ясно, но доля сомнения остаётся. Благо, обстоятельства складываются так, что по итогу Сигме первому начинать диалог и не нужно. Первым знакомство начинает этот экстравертный и очень даже говорящий по-русски парень: – Ну что, знакомы будем? – ухмылка на его лице хитрая, глаза блестят, а ладонь уже протянута вперёд для рукопожатия. Дальше уже слова его звучат слишком уж официально, так, что Сигма продолжает ужасно теряться. – Извольте, я представлюсь. Перед Вами никто иной, как Николай — вставьте, пожалуйста, любое понравившиеся Вам отчество по причине его отсутствия — Гоголь.       Сигма хлопает глазами совершенно невинно и с приоткрытым ртом протягивает руку, чтобы закрепить это "знакомство". Его пальцы крепко сжимает тёплая ладонь... М-м-м... Николая Гоголя? Кажется, именно так он представился, если не брать в расчёт ту часть с отчеством. – Короче, Колей меня можешь звать. Ну, может, Гоголь ещё. Иногда вот меня хохлом зовут, клоуном, шутом и, в общем-то, другими синонимичными словами, которые мне жуть как подходят. – продолжает говорить он, гиперактивно тряся в воздухе чужой рукой. – А тебя-то как кличут?       Имя... Имя? Да, имя. Это он, слава богу, знает и может с лёгкостью назвать. Кажется, это единственное, на что он на данный момент способен. – Я Сигма. – от звука собственного голоса он впадает в ступор. Не думал, что он будет таким... Незнакомым. Слышать собственный голос впервые, хоть и никогда не был глухим — это жуть, как странно и одновременно пугающе.       Но вот Гоголь его растерянности не разделяет. Для него всё здесь понятно и предельно ясно. Ну, Сигма и Сигма, да и не важно, что у них, среди всевозможных Федь, Вань, Саш и Коль, такое имя считается по меньшей мере необычным. – Круто-классно. Да. Конечно. Имя хорошее. Позитивное. Бывает. – Коля выдаёт какой-то бессвязный и глупый набор слов, пока осторожно выглядывает из-под их подкроватного убежища и пытается разглядеть обстановку за окном, но, так как ничего не выходит из-за закатного солнца, слепящего глаза, полностью залезает обратно под кровать и снова в открытую пялится на мальчика напротив. – А ты тут как, проездом или насовсем? – Проездом? – Сигма хлопает глазами, недопонимая, о чём сейчас идёт речь. Нет, конечно, он же не совсем дурак, так что надпись на табличке, что висела возле двери, через которую он прошёл, говорит ему о многом. – Но как? – Та-а-ак и знал, что не местный! – Гоголь, довольный своей верной догадкой, аж подпрыгивает на месте, тем самым больно ударяясь о верх кровати. – Был бы переведёнышем, по тебе видно бы было, а тут вроде это... Порядочный такой, чистенький, растерянный. Помер что ли кто-то у тебя? А проездом это так, что, типо, временно. Вот, допустим, когда родственники есть и документы на усыновление ещё собирают, деть же как бы ребёнка некуда, вот в приют и ссылают. У нас вот Федька так, но совсем не так... Ты ему, в общем-то, только не говори, а то он уже лет пять считает, что временно здесь, но что-то мне подсказывает, что никакую опеку на него бабушка не оформляет.       Голова от такого большого количества новой информации гудит. Скорее всего, ему стоит поспать, чтобы переварить всё, что произошло за этот долгий и первый день его жизни, но у нового знакомого сон явно не входит в планы. Николай выглядит, как человек, который в принципе в отдыхе не нуждается, хотя, наверное, так категорично судить по десяти минутам общения нельзя и на самом деле Гоголь может оказаться совсем другим человеком, однако первое впечатление также говорит о многом. – Честно, я не знаю. – Признаётся Сигма, метаясь взглядом из стороны в сторону в поисках чего-то такого, что поможет абстрагироваться. Почему так тревожно? – Правда не знаю. – Тц-ц-ц. Странный ты. – парень напротив изгибает светлые брови и почёсывает всё ещё болящий от удара затылок. – Потом расскажешь, короче, если захочешь, но ты мне уже нравишься.       Коля возбуждённо подмигивает ему жёлтым глазом, а затем Сигма отчётливо видит, как в светлых глазах начинает сужаться зрачок. И всё это в такт скрипу открывающейся двери. Хочется выглянуть и посмотреть, что же заставило этого парня так напугаться, но Гоголь так крепко сжимает его запястье, что на коже, кажется, позже проявятся синяки – Гоголь! – громкий, женский выкрик разрывает воцарившуюся всего пару секунд назад тишину. Нет, это голос совсем не той девушки, которая привела его сюда. Навскидку, этой даме лет сорок, если не все пятьдесят, да и сердитый он какой-то... Но стоило только ему об этом подумать, как голос женщины смягчается и он слышит уже своё имя. – Сигма!       Без задней мысли мальчик вылезает из укрытия, резко отцепив от себя крепкую хватку Гоголя, ловит на себе странный взгляд вошедшей женщины и пытается объясниться, однако наружу, вместо грамотно изложенных мыслей, выходит лишь: «Н-ну... Мы... Э-э-э... Там, короче... Это...». Весь словарный запас иссяк также внезапно, как и испарился новый знакомый, поспешивший по-пластунски перебраться под другую кровать с целью спасти свою душу от страшной кары. Сигма внезапно вздрагивает, когда в его поле зрения появляется пожилая воспитательница, громко топающая ногами в сторону той кровати, под которую в срочном порядке эвакуировался Коля.       Зрелище это, оказывается, довольно печальное: хватают его за ногу и чуть ли не за пятку тянут на свет, пока тот отчаянно вопит: «Та щоб тобі добре було, тварюка кінчена!». Сигма, хоть и не силён в понимании таких слов, но понимает, что это как минимум не очень хорошо, да и не очень культурно... – Чтоб не слышала я такого больше, Николай. – шипит на него сквозь зубы женщина, еле сдерживая гнев, а вот сам Гоголь, кажется понявший, что при новичке с ним делать ничего не будут и смерть откладывается на неопределённый срок, внезапно набирается смелости и помимо этих дьявольских речей слышится отборный мат на чисто русском языке. А вот воспитательница теперь не успокаивается. – Пугаешь тут детей, чертёнок. Никакой управы на тебя нет уже. Тебя как не попытаешься пристроить, так ты кусаться! Ну дикий, честное слово... – Сама ти дика, манда вухата! – не унимается виновник этой вакханалии и теперь уже стягивает с кровати покрывало в попытке зацепиться и удержаться за него. – Я-то тебе по твоим "вухатам" так надаю, ты ж у меня потом на этих "вухатах" сидеть не сможешь. – огрызается воспитательница и в следующую же секунду со стороны парня слышится заливистый смех, переходящий в звуки умирающего моржа, а затем и в гогот проглотившей сапог чайки.       И это оказалось его роковой ошибкой: прекрати он сопротивляться в приступе смеха, как поставить его на ноги и крепко схватить за левое ухо не составило труда. За этим действием Сигма всё время наблюдал с широко распахнутыми и невинными глазами. Женщина, которая, насколько он понял, являлась воспитательницей, вызывала лишь отвращение: у фиолетового цвета, в который окрашено её платье, совсем нет вкуса, что заставляет её невольно сравнивать с чёрствым куском хлеба. Нет-нет, фиолетовый безусловно красивый цвет и Сигма действительно его любит: только он не вызывает на языке бурю вкусов, как это происходит с другими цветами, но конкретно на ней этот цвет и оттенок максимально отвратительно выглядят, а в купе с этим злым тоном воспринимать её, как доброго человека, увы, не выходит. Однако в этой женщине его беспокоит другое: стоит ей только обратиться к нему, как тон смягчается сразу же, да и взгляд становится... Более ласковым, что ли.       И теперь, когда она ведёт его на ужин в столовую, параллельно рассказывая о том, где находится каждая из комнат, которая ему когда-либо может понадобиться, Сигма чувствует внутри себя бессмысленное беспокойство и опасение. Он мало чего понимает по части прошлого, настоящего, а уж тем более будущего, но отношения с ней у него явно не заладятся.       Только вот того же нельзя сказать и о парне с серо-сладкими волосами: По какой-то причине пока что именно он притягивает Сигму больше всех, а то, как эмоционально Гоголь жестикулирует, рассказывая за едой невероятные истории из своей приютской жизни, делает этот вечер ещё более комфортным.

Но... Кто же такой Фёдор, о котором без умолку уже битый час трещит Коля?