Creator.

      На протяжении этой недели Сигма сполна наслушался так завлекающих его рассказов Гоголя о детстве, и теперь, осознавая, что сам он чертовски сильно отличается, будучи лишённым всего, что есть у полноценных людей, парень желал лишь одного: Воспоминаний. Всё, что есть у него на данный момент, начинается ровно неделю назад и заканчивается этим днём, а это просто невыносимо. Он точно уверен, что так быть не должно, но, стоит только начать разговор об этом с новым, и пока что единственным близко знакомым человеком, как всё моментально превращается в шутку. Попытки выговориться Сигма прекратил спустя три дня безуспешных стараний, так и не поняв, что Гоголь выбирал для себя более выгодную позицию — Иллюзию сближения. Разговоры ни о чём, бесконечные шутки и рассказы о своих приключениях со стороны Коли заставляли Сигму надеяться на то, что в скором времени они смогут подняться до уровня друзей и жить станет чуточку легче, в то время, как сам Гоголь лишь утолял с помощью него свою потребность в общении, заведомо зная, что их "дружба" продержится ровно до того момента, когда вернётся Федя.       В глазах Сигмы, Гоголь, как он и представился ему при первой встрече, клоун и, к тому же, обычный цирковой шут, устраивающий балаган ради веселья, по сто раз на дню сбегающий за пределы приюта и травящий анекдоты за обеденным столом, пока отвратительная на вкус овсянка в это время сбегает прямо из тарелки, обретя разум благодаря той ядерной смеси, которую в неё намешала повариха месяц назад, когда и готовила им еду. По крайней мере именно так и никак иначе о столовском питании отзываются местные воспитанники, а Сигму, без проблем впихивающего в себя по несколько порций, и вовсе посчитали сумасшедшим. И ведь не объяснишь же, что ему сравнивать просто не с чем.       С другими воспитанниками Сигма даже не пытался сблизиться, так как стоило только попробовать, его сразу же завалило вопросами от детей, находящихся с рождения в приюте, как же там живётся снаружи. Спрашивали его о многом: о зоопарках, цирках и театрах, о кино и о родителях, а Сигма лишь стоял, как вкопанный, не в силах что-либо сказать. Больше он не пытался с другими заговорить, а позже оказался в списке лицемеров, брезгующих общением.       Соседи по комнате также не приняли его радушно: Гоголь, вечно мешающий всем спать, об этом позаботился, в первый же день появления Сигмы разбив окно и, тем самым, запустив ночью в спальню десятки комаров. Бойкот, объявленный детьми против Коли, затронул и Сигму, начавшего говорить с ним, как ни в чём не бывало.       Но, как бы там ни было, Сигма общением и новыми знакомствами совсем не жаждал. Хорошо и в одиночку, а компаньон нужен в первую очередь для того, чтобы окончательно не запутаться в происходящем.

***

      В летнее время подъём назначен на без пятнадцати девять, далее десять минут в расписании идёт пункт «зарядка», но, так как за её проведением никто особо не следил, для многих детей это является поводом поспать лишние несколько минут.       Тот факт, что Гоголь просыпается позже всех, оказался для Сигмы большим удивлением, но больше всего он поразился тому, что сегодня его новоиспечённый друг поднялся с кровати чётко по расписанию и, когда воспитатель пришла их будить, был уже на ногах. Только открыв глаза, Сигма осмтривается по сторонам: мальчик со сладкими волосами, забравшись на подоконник, прильнул щекой к окну, при этом нервно постукивая пальцами по недавно установленному в раму стеклу на замену тому разбитому. Не нужно много времени на то, чтобы понять, насколько сейчас эмоционально возбуждён Коля. На месте он усидеть не в силах, но искренне пытается и Сигма это ясно видит. Взглядом обводя спальню, он замечает и странное поведение своих сожителей: Ваня, сгорбившись, сидит на кровати, упираясь руками в край матраца и позволяет волосам чуть солёного, голубого оттенка спадывать на худое лицо с такими же солёными глазами и сладко-фиолетово-синими синяками под ними. Он, Гончаров, в принципе весь солёный, даже голос и характер подходят подстать его цвету и вкусу. Бледный, послушный, иногда слегка занудный и совершенно непоколебимый Ваня, являвшийся инициатором идеи бойкота против Гоголя, сейчас не смеет и слова сказать Коле, пачкающему своими руками новое и чистое стекло. Пушкин же, в свою очередь, и вовсе с кровати вставать не собирается, уткнувшись своим пухлым лицом прямо в подушку и не реагируя на происходящее вокруг него, а ведь обычно именно он стоял в первых рядах за завтраком и один из немногих действительно нормально питался не нравившейся никому столовской едой.       Всё вдруг стало таким... Странным. Нет, не то, чтобы Сигма прежде считал всё это нормальным, но по крайней мере до этого утра он чувствовал себя в этом месте комфортно, словно домой вернулся после долгой поездки, а сегодня вдруг, стоило только ему проснуться, как в воздухе уже чувствуется тёмно-синее напряжение, с каждой секундой всё больше приобретающее вкус пыли.       Опасения Сигмы подтверждаются, когда Гончаров внезапно спрыгивает со второго этажа кровати и, сонно бродя по комнате, начинает аккуратно укладывать в рюкзак свои вещи, прежде аккуратно лежащие в шкафу. – Куда ты? – Сигма откидывает в сторону своё одеяло и садится на кровати. Чёлка-шторы сразу же спадает на глаза, отчего рукой приходится её придерживаться. Теперь, когда лицо ничего не закрывает, Ваня может с лёгкостью прочитать по его глазам искреннюю и совершенно невинную растерянность, словно у маленького ребёнка.       Ваня колеблется с пару секунд. Всё же идея игнорирования Сигмы по причине его общения с Гоголем принадлежит не ему, а Саше Пушкину, который сейчас благополучно спит, так что вскоре он всё же решается ответить. – К вечеру здесь станет слишком громко. – пожимает плечами он, засовывая в пенал канцелярию со стола и отправляя всё это следом в рюкзак. – Так что мы лучше вернёмся назад в свои комнаты. Тем более, оставаться здесь дольше бессмысленно, скоро от родственников и из санаториев возвращаться все начнут и в любом случае придётся переезжать. – Так ты здесь не живёшь? – Сигма опускает босые ноги на прохладный пол и теперь по его телу проходит мелкая дрожь.       Оставаться с Гоголем вдвоём, в принципе, перспектива так себе, а слова Гончарова о том, что вскоре здесь станет громко, лишь нагоняют тревоги. – Нет. – Ваня отрицательно качает головой, прикрывая глаза из-за лезущих в них прядей и продолжает ходить по комнате, собираясь. Разговор заставил взбодриться, так что на одну сонную муху в комнате стало меньше. – Знаешь... Когда долгое время живёшь в отсутствии личного пространства, внезапная тишина и одиночество начинают давить, так что летом, когда приют пустеет, приходится как-то выкручиваться, вот и собираемся по комнатам. Так, вообще-то, делают многие, у кого нет возможности покинуть это место на каникулах.       Внезапное откровение со стороны Гончарова вводит в лёгкий ступор и заставляет задуматься. Первое, что заметил Сигма, так это то, что Ваня очень даже неплохой собеседник, когда не игнорирует его под влиянием окружающих. Вторым, но не менее важным, оказался такой вывод: Сигма так не сможет. Не сможет просто взять, собрать вещи и съехать в другую комнату, не говоря уже о том, чтобы покидать приют. Да, возможно, звучит и глупо, потому что пробыл он здесь всего неделю. Но эта неделя – Буквально вся его жизнь. Для него это безумно долго по той простой причине, что сравнивать не с чем. Для него здесь еда самая вкусная, потому что другую он не пробовал. Цвета здесь самые яркие и вкусные, а запахи и звуки самые цветные и запоминающиеся. – Но кто тогда здесь обычно живёт? – И этот вопрос теперь действительно волнует Сигму, потому что представить, как Коля мог жить здесь один, он просто не в силах. – Обычно? – Гончаров вновь задумывается, размышляя над тем, как же представить одного из постоянных обитателей этой комнаты новенькому. – Поверь мне, когда он вернётся, ты поймёшь сразу же.       Звучит, как угроза, но Сигма предпочитает просто не думать об этом.       По дороге в уборную он продолжает думать о разговоре с Гончаровым и, уйдя в свои мысли, не замечает, как уже подходит к умывальнику, потому в следующую же секунду шугается своего отражения в зеркале.       Внешность – это то, к чему он по-прежнему не может привыкнуть. Тот человек, которого он видит в отражении и то, кем он является – это совершенно разные люди, не имеющие ничего общего, и, вероятно, увидь он себя на фотографии, не узнал бы, потому что то, что он видит не является им самим. Внешности других людей воспринимаются, как само собой разумеющееся, но к нему это совсем не относится. Сигма абсолютно серый и невзрачный, при чём эта его серость совсем не такая сладкая и вкусная, как у того же Коли, а глаза вовсе не такие солёные, как у Вани. Цвета в нём не имеют ни вкуса, ни запаха, ни какого-либо звука от слова совсем и тем самым не дают воспринимать себя, как живого человека, ведь даже у неподвижных объектов это всё обязательно есть.

В отражении он видит не себя.

Это тело не его.

Эта жизнь не принадлежит ему.

      Он берёт в руки зубную щётку и совсем не осознаёт, что эта рука действительно его. Зеркало хочется разбить, но делать этого никак нельзя, нужно сдерживаться, иначе окружающие просто сочтут его сумасшедшим. Разбиваением зеркал и всех отражающих поверхностей добиться он не сможет ровным счётом ничего, действовать нужно более радикально, но как именно он понятия не имеет, потому остаётся лишь смиренно чистить зубы, умываться и плестись вперёд по коридору, а затем и к лестнице, чтобы подняться в столовую на втором этаже.       За приевшимся для Сигмы столиком уже сидит Гоголь, успешно пропустивший все гигиенические процедуры, и теперь нервно оглядывающийся по сторонам. Сосредоточиться на еде он не может, что сразу же замечает Сигма, присевший напротив. С одной стороны, наверное, стоит спросить, что происходит, но... Разве обязательно лезть человеку в душу, если тот того не просит? Хотел бы, начал бы разговор сам, а раз переживает молча, то и не нужно лишних расспросов.       После завтрака обстановка лишь накаляется. Гоголь внезапно исчезает, а вернувшись в комнату, Сигма не обнаруживает и других своих сожителей. Кажется, сегодня с утра Ваня был предельно прав: одиночество теперь начинает восприниматься совершенно по-другому. Думая о том, что хорошо и в одиночестве, Сигма обманывал сам себя. Без общества он не может существовать, поэтому, оставаясь в тишине, он думает о том, что без присутствия людей его личность попросту теряется. Об этом думать не хочется совсем, но приходится, потому что других тем для размышлений, кроме самокопания, у него нет. Сигма не читал ни одной книги, не смотрел ни одного фильма или сериала, никогда не влипал в интересные истории, так что сейчас, лёжа на верхнем этаже двухъярусной кровати, его мысли переполнены ненавистью к себе.       Согласно расписанию, которому, конечно же, никто не следовал, с десяти утра и до двенадцати тридцати положена прогулка, поэтому именно этим Сигма планирует заняться по наступлению нужного времени, однако планы срываются, стоит ему только задремать. За всю его долгую жизнь, состоящую из семи дней, Сигме снился лишь один сон, да и тот в памяти остался лишь расплывчатыми образами.       Просыпается он только к обеду и первым делом думает над тем, чтобы пропустить его, потому как аппетита нет вообще, но встать с кровати заставляет лишь нежелание оставаться в давящей на уши тишине. И, как позже оказывается, поднялся он не зря, потому что именно за обеденным столом он вновь видится с Колей, на этот раз выглядящим совсем печально. Утреннее возбуждение с его лица полностью исчезло и сменило его беспокойство с примесью пыльно-фиолетовой грусти. Сигме это не нравится и он уж было хочет поинтересоваться, что же случилось такого, но мир для него вновь начинает кружиться с такой бешеной скоростью, что понять ничего не представляется возможным: дверь в столовую открывается, вперёд заходит воспитатель, а следом плетётся мальчик одного с ними возраста.       Сигма сразу же обращает внимание на появившийся во рту привкус горечи и чёрное, небрежное каре его ровесника.       Гоголь же в свою очередь подскакивает с места так, словно не он пару секунд лежал головой на столе и со вселенской печалью рассматривал узор на тарелке. – Фе-е-едька! – Раздаётся на всю столовую и Сигма видит в глазах Коли нечто странное и совершенно новое, когда тот смотрит на этого парня.       Неописуемое и по-детски искреннее счастье читается в глазах Коли, когда тот подлетает к другу, начиная от переизбытка чувств хвататься за его руки. У Достоевского они холодные всегда, даже в такую жару, как сегодня, но, Господи боже, как же Гоголю на это плевать! Пусть он хоть весь будет сделан изо льда, пусть лишь одним своим прикосновением сможет убивать, но Коля не прекратит так цепляться за него после долгой разлуки. И Федя ведь действительно не против этого, хоть и с виду сильно стушевался от столь эмоциональной встречи. На самом деле, так происходит из года в год. На лето бабушка всегда забирает его к себе, потому минимум на два месяца расставание им заведомо гарантировано и пусть это прозвучит эгоистино, но всё же Фёдор совсем не против этого. Оставлять лучшего друга, возможно, и не самая любимая его часть, но желание побыть хоть чуточку обычным ребёнком гораздо сильнее него и Гоголь за это его совсем не осуждает. Была бы такая возможность, в первую очередь он тоже выбрал бы полную свободу действий вне стен приюта и купание в лучах любви родного человека.       Достоевский выдыхает, когда Коля наконец ослабляет хватку, ибо держал тот действительно сильно, но бурное приветствие на этом не заканчивается и в следующую же секунду с его плеч начинают стягивать рюкзак и пытаться расстегнуть замок. – Коля-я... – тихо тянет Фёдор, накрывая своей ладонью руку друга, уже полезшего внутрь, и тем самым останавливает его от смертельной ошибки. – Давай потом, а?       Гоголь смотрит растерянно и Сигма с уверенностью мог бы сказать, что прежде такого выражения лица на нём никогда не видел, пока Достоевский воспринимает эту реакцию совершенно естественной и не придаёт огромного значения, вместо этого просто застёгивая рюкзак обратно и закидывая его на левое плечо, чтобы не мешался. Фёдор с железным спокойствием оглядывается столовую, словно проверяя, все ли на месте, а затем цепляется взглядом и за Сигму. С секунду переводит взгляд назад на Гоголя, затем вновь на незнакомца и только после этого, смотря прямо в глаза Коле, кивает в сторону растерянного Сигмы. – А... – Николай словно в себя приходит и теперь вновь в своей гиперактивной манере тащит Достоевского к столу, тем самым ещё больше пугая бедного мальчика, уже сидевшего за ним. – Короче, знакомься. Значит так, это у нас Сигма. Сигма, это Федька, но его тут ещё иногда просто Достом называют, потому что загадочно, но херня все эти клички.       Гоголь вновь говорит быстро и Сигма действительно надеется, что тот сейчас не перейдёт на украинский, иначе его мозг попросту возьмёт и взорвётся, частично забрызгав кровью стол и запачкав стену позади. – Фёдор Михайлович Достоевский. – надеяться на то, что Гоголь сможет их нормально друг другу представить, находясь на пике своих эмоций, нет смысла, так что он протягивает руку Сигме сам, продолжая всё также холодно наблюдать за действиями сидящего напротив. – Сигма. – несмотря на тремор, руку он пожимает, чувствует холод и смущается тому, что кроме своего имени назвать не может совсем ничего. Отчество, фамилия... Всего этого он не помнит, да и, вероятно, их вовсе нет, но думать об этом не время, ибо этот человек с горько-чёрными волосами не выглядит, как тот, с кем может быть комфортно в одной комнате, а так как с большой вероятностью это именно тот сосед, о котором говорил с утра Гончаров, становится ещё более тревожно. – Давно тут? – Достоевский без какого-либо стеснения забирает прямо из-под носа у Гоголя его чай и делает глоток. – Неделю. – Пожимает плечами Сигма и решает, что лучший способ понравиться собеседнику — это полностью отзеркалить его действия, однако, стоило ему только отпить чая, как рот и горло обожгло горечью, исходящей от Достоевского. Он пытается не подавать виду, но тянет блевать. – Тц. Так много домашних развелось. – хмуро произносит он и отставляет свой чай на стол. – Не вкусно, да? – Не правда! – Сигма показывает свой характер впервые на памяти Гоголя, отчего тот сразу же переводит взгляд с Феди на него, как, в принципе, и большая часть воспитанников, находящихся в столовой. Сигме приходится сбавить громкость и теперь его слова больше походят на злое шипение. – Не я слишком домашний для этого места, а горького цвета на квадратный метр слишком много. – Воу, по-легче. – Достоевский всё ещё остаётся непоколебимым и только бровь изгибает, вопросительно глядя на него. – Не Горький, а Достоевский, вообще-то. – Без разницы. – тихо шепчет Сигма в ответ и начинает медленно сдавать позиции. Его, кажется, совсем здесь не понимают. – Цвет волос, говорю, у тебя слишком горький, вот и... Получается так. А еда здесь нормальная, и чай вкусный, так что нечего сразу на личности переходить. – Никто и не переходил. – он вскидывает брови и смотрит так холодно, словно беседу ведёт с невменяемым. – Это всё уже твои таракану, не обессудь. Тут большая часть понимающие, да и дедовщины уже давно нет, так что к домашним отношение просто более лояльное. Это не плохо, так что советую не возмущаться. Начнут за местного принимать и охватывать по первое число будешь. – Бред. – произнеся это, Сигма в спешке покидает столовую, оставляя этих двоих за столом в тишине.       В полной тишине ими принято было решение дать тому пропсиховаться и временно не возвращаться в комнату, так что сидеть пришлось до самого закрытия столовой. Благо, за столько дней разлуки, тем для разговоров накопилось больше сотни.       Сигма, топая ногами, направляется в спальню и думает о том, что этот день был определённо самым неудачным в его жизни. Что это за чувство внутри него? Должен ли он что-то с этим делать? Следует ли этого стыдиться? Залетая в комнату, он не находит ничего лучше, кроме как закричать, уткнув лицо в подушку. Он не знает, насколько это правильный способ избавления от этих чувств, но именно так подсказывает ему что-то внутри и приходится подчиняться. Кричит, потому что хочет иметь детство. Кричит, потому что это несправедливо. Кричит, потому что у него, в отличие от других, совсем нет прошлого. Кричит просто потому, что может и замолкает, когда ткань под его лицом намокает.       Нельзя так злиться, но и его понять можно: Сигма, считай всю жизнь, только и делал, что держал эмоции внутри,рано или поздно они должны были выйти наружу, пусть даже и по такой глупой причине.       Комната заполняется чужими голосами ровно в час, когда выпнутые из столовой Гоголь и Достоевский заявляются на пороге, что-то увлечённо обсуждая и, кажется, даже споря. Стихает всё также внезапно, как и началось, когда Коля вновь начинает лезть в рюкзак друга, а тот на этот раз без слов разрешает. Гоголь вновь радуется, словно ребёнок, и это заставляет Сигму приподняться и посмотреть, чем они там занимаются. Сначала из недр рюкзака на полу оказывается какой-то небольшой бидон, на который внимания пока что никто не обращает, а затем в руках Коли оказывается та самая небольшая штука, которую он и искал. – Достал всё-таки! – Гоголь подпрыгивает на месте от возбуждения и Сигма хмурится: он ведётся себя крайне странно и поведение явно отличается от того, что было всю прошедшую неделю. – Именно. – гордый собой, Достоевский кивает головой и наблюдает за тем, как плеер пытаются включить. – Заряди сначала, дурак...       Вновь растерянный взгляд и он уже метается по комнате в поисках места, куда можно было бы поставить гаджет на зарядку. Место это находится быстро, благодаря Фёдору, а затем он же и отвлекает Гоголя от созерцания блестящей поверхности мп3 плеера, поставленного на зарядку. Открытым вдруг оказывается тот самый бидон, прежде никому ненужный, а внутри оказывается гора клубники, на которую сразу же жадно готов наброситься Гоголь, совсем не замечая удивлённый взгляд Сигмы, впервые увидевшего ягоду. – Хочешь? – Достоевский подзывает его ближе и Сигма, словно дикий зверь, осторожно крадётся вперёд и присаживается рядом с ними на пол. – Мне ж таких пиздюлей потом бабушка отвешает, если всё пропадёт...       Попробовать сразу Сигма не осмеливается даже с разрешения Фёдора и первоначально смотрит на Гоголя, уже запихнувшего себе в рот огромную клубничину, что сразу же поражает парня, наблюдавшего за ним: – Но оно же острое. – в непонятках хмурится Сигма и ловит на себе странные взгляды. – Я имею ввиду... Цвет. Красный. Он же острый. Разве это может быть вкусно? – Не нравится — не ешь. Мне больше достанется. – и в подтверждение своим словам Гоголь пихает в рот ещё одну ягодку, но на этот раз уже по-меньше. – Не достанется. – Сигма усмехается, когда Достоевский с этими словами выписывает своему другу подзатыльник. – Снова ж жопа чесаться у тебя будет.       Мальчик улыбается, а всё вокруг стремительно меняется и уже не выглядит таким напряжённым, поэтому Сигма наконец осмеливается потянуться за ягодой. Откусывает совсем чуть-чуть, ожидая вкус паприки или чего-то подобного, но... – Так оно же серое!