Creator.

      Замок в библиотеке уже как пару недель сломан и вовсе не закрывается. Замочная скважина забита жвачкой, но не то чтобы рабочих и администрацию приюта это особо волновало. Однако... Сейчас, когда эта злополучная дверь с лёгкостью открывается в третьем часу ночи одним из воспитанников, что-то определённо идёт не так. Чёрная макушка проскальзывает в дверном проёме, бесшумно прикрывая за собой дверь. На полу значительно больше бычков, чем в прошлый раз, когда он сюда заглядывал. Этому есть два логических объяснения, сводящихся к одному выводу: либо ни одну пачку здесь выкурили рабочие с самого начала ремонта, либо же после поломки замка библиотека вдруг стала неофициальной курилкой для старших ребят. И какой же вывод из этого всего можно сделать? На самом деле, довольно простой и крайне логичный: автоматическая пожарная сигнализация в этой части приюта отключена, либо крайне нечувствительна к дыму, раз уж за курением здесь так никого и не застали.       Впервые за долгое время на губах мелькает улыбка. Терпеть постоянную тревожность было просто невыносимо, а с появлением нычки снотворного в комнате, где проживают аж два человека помимо него, страх быть раскрытым и вовсе не отпускал. Завалявшаяся на дне его ящика мятная жвачка в этом отлично помогла, на самом деле. Стоило только упостошить её, как обёртка стала прекрасным тайником для всех таблеток, что выдавали ему по вечерам. Пятнадцати таблеток для передозировки определённо мало, но, в конце концов, когда Достоевский искал лёгких путей? Когда на крематорий и достойную кремацию рассчитывать не приходится, полагаться остаётся только на собственные силы. Плеер пришлось оставить в комнате. Забирать его с собой было бы слишком жестоко. Совершая эгоистичный поступок, Фёдор всё же предпочитает заранее подумать о друзьях. Коля определённо поспешит избавиться от плеера и будет закрывать уши, слыша где-нибудь музыку из того плейлиста, а глубоко в душе до последнего будет сожалеть о выброшенных воспоминаниях. Нет, плеер оставлять стоило не для него. Плеер был оставлен для Сигмы. Он довольно сентиментален, что было заметно почти сразу, так что определённо будет хвататься за любую частичку воспоминаний, будь то музыка, цвета, в которые до сегодняшней ночи были выкрашены коридоры приюта или чёртова лаванда, на которую у него аллергия. Думая об этом, Достоевский совсем не считает, что поступает хорошо по отношению к нему. Он в принципе сейчас делает отвратительные вещи, но совсем не волнуется об этом. Коля будет рад покинуть приют, для него это тюрьма. Наверное, только этим получится заслужить его прощение. Не хочется умирать с мыслью, что кто-то будет в обиде на тебя за это.       На закономерный вопрос «Почему?» Достоевский не может ответить даже тогда, когда уже раскладывает по периметру комнаты всё горючие, что вообще есть в библиотеке. В ход идёт всё: обрывки обоев, газет, бычки и бумажки. Туда же вскоре отправился и пустой коробок из-под спичек. Очага возгорания четыре, в каждом углу комнаты. Если всё пойдёт так, как надо, он окажется полностью окружён стеной пламени к тому моменту, как снотворное, которое он должен сейчас выпить, наконец подействует. И всё же... Почему? Зачем? На самом деле, такое всегда сложно объяснить даже самому себе, не то что донести до окружающих. Нет, это определённо не какой-то импульсивный поступок, вызванный неожиданным событием. Хотя... Возможно, отчасти это и так, но, как говорится, желание умереть стабильно, а попытки импульсивны. Абсолютного желания жить не было, кажется, никогда, а желание умереть пришло со временем. Когда ты жив, приходится терпеть постоянные тревоги и мысленно ненавидеть себя за нежелание вставать с кровати. Когда ты жив, приходится периодически болеть, потому что глупое человеческое тело обладает слабым здоровьем и низким гемоглобином. Когда ты жив, нужно испытывать эмоции, даже если не хочешь. В этом плане он совсем не завидует Сигме. Наверное, ему ещё отвратительнее от того спектра чувств, что он испытывает на фоне своей синестезии. Одним словом, когда ты жив, нужно что-то делать со своей жизнью, а это невыносимо. Гораздо легче спланировать самоубийство, где гарантия летального исхода будет довольно высока, да ещё и одному из друзей это на руку сыграет, освободив его из стен, надоевшего за многие годы, приюта.       Когда огненные ленты начинают разрастаться, пожирая всё на своём пути и источая смерть, за окном, словно себе на уме, завывает свои песни ветер. Так спокойно, будто за всю свою бесконечную и свободную жизнь, давно смирился с глупостью людей. Быть может, это будет что-то значить для тех, кто находится в непосредственной близости, но для могучего ветра, что обошёл всю планету по миллиону раз, прежде чем оказаться здесь, вовсе не произошло ничего глобального. Он пройдёт ещё сотни и тысячи километров на своём веку, и на каждый километр встретит ещё столько же историй, как одна, похожих друг на друга.

***

      Странно, что волосы чистые. В последнее время совсем не хватало сил помыться. По подоконнику барабанит дождь, большими каплями приземляясь на пол. Между двумя кроватями уже натекла приличная лужа воды, но закрывать окно пока ни один из трёх парней не планирует. На улице жара в плюс тридцать шесть градусов, но по какой-то абсурдной причине климат в России умудряется выдавать вот такие штуки в виде ледяного дождя в адскую жарень.       Имеет ли это какой-то смысл? Абсолютно нет. – Це пиздец. – красноречиво изрекает Гоголь, валяясь пластом на кровати Сигмы. – Це просто гроза. – передразнивает его в ответ Достоевский, мысленно удивляясь своему живому тону. – Це страшно! – упирается Коля.       И ведь верно: Гоголь никогда не умел спокойно переносить обилие громких звуков. Связано ли это было с детством, либо же просто особенность психики — никто из друзей не знает, да и знать как-то не хочет. Всё же лезть в чужое грязное бельё и разыгрывать здесь сеанс психотерапии желанием ни один не горит. – После грозы радуга будет. – находясь где-то явно не здесь и не сейчас, вдруг произносит Сигма, не прекращая перебирать в пальцах светлые пряди Коли. Кажется, это успокаивает Гоголя, поскольку последние пару раскатов грома он почти не вскакивал. – Красивая. Вот бы сфотографировать... – На, дарю. Сфотографируешь. – просто и без минуты раздумий Достоевский со своей кровати протягивает Сигме телефон.       Телефон, подаренный Феде бабушкой. Тот самый телефон, на котором они смотрели фильм про человеческую многоножку и тот самый телефон, который всё ещё являлся памятью о близком человеке. Это не то чтобы странно... Это чертовски странно. – М-м-м? – кажется, Сигма в замешательстве. – Зачем мне?       Все попытки отказаться Достоевский обрубает раз и навсегда, несмотря на то, что Сигма этому крайне не рад: – Короче, сам возьмёшь. – Федя протягивает руку к окну и оставляет гаджет на залитом подоконнике, после чего у Сигмы уже не остаётся выбора и приходится его взять. Он вернёт, обязательно потом вернёт, совесть не позволит забрать себе.

***

– Опять не спится? – Кошмары заебали. – утвердительно качает головой Достоевский, потирая левый глаз и ещё толком даже не осознавая, где и когда находится. – Ну, не тебя одного... – отводя взгляд к окну, Коля пожимает плечами, отчего Сигма, сидя позади, вновь слегка дёргает его за волосы, мол, заплетать неудобно, когда вертишься. – Мне тоже всякая херня в последнее время снится.       В комнате, как и за окном, темно. Только блёклый лунный свет проникает сквозь стекло, пластом падая на подоконник. – Я так посмотрю, зато о тебе есть кому позаботиться. – Фёдор, хитро прищурившись, кивает в сторону Сигмы, а Коля в свою очередь только глаза закатывает и неловко ёрзает на матраце. – Могу и тебе косичку заплести. – Сигма скептически изгибает бровь, выглядывая из-за чужого плеча, отчего вызывает у Достоевского лёгкую ухмылку. – Спасибо, но, пожалуй, откажусь. – фыркает в ответ Фёдор. – Слушай, а я вот всё хотел спросить... Ты где вообще косы плести научился? Когда успел? – Не знаю. – отрицательно качает головой Сигма и сводит брови к переносице, задумавшись о чём-то. – Где-то в прошлой жизни, наверное. Может быть у меня младшая сестра была, кто знает? – Почему именно младшая? – Теперь скептицизм слышен и со стороны Феди. – Почему не старшая? Или, например, какая-то подруга? Мама, тётя, бабушка? Дальняя родственница, на худой конец...       Сигму этот вопрос определённо ставит в тупик, поскольку внятный ответ дать он не способен, однако неизменным остаётся одно: – Я уверен, что это была младшая сестра.       Спорить бесполезно, ибо всей правды они не узнают в любом случае. Да, возможно, Сигма мог бы расспросить о своём прошлом воспитателей или, допустим, пойти прямиком к администрации приюта, но не то чтобы его это сильно волновало спустя год жизни в этих стенах. Раньше — да, знать хотелось, находиться в неведении было почти невыносимы, однако сейчас ему вполне достаточно тех воспоминаний, что он получил по прошествии года.

***

      Паника, много паники. Паника бьёт по ушам и закрадывается под черепную коробку, как паразит. Паника разъедает мозг, не даёт думать. Паника сковывает движения, размягчает тело, руки и ноги становятся ватными. Паника не даёт чувствовать боль, напрочь блокирует её. На подкорке сознания Гоголь определённо точно понимает, что сейчас происходит, но, стоя в коридоре приюта и зажимая кнопку пожарной тревоги прямо перед горящей библиотекой, он чувствует бессмысленное облегчение. Огонь перекидывается на стены, языки пламени, должно быть, выглядят угрожающе, но не сейчас. Лицо обжигает от температуры, несмотря на то, что огонь ещё далеко. Пожарная сигнализация сработала уже давно, но кнопку он не отпускает до сих пор. Не может. Кажется, с первых этажей начали выводить детей. Интересно, где сейчас Сигма? Коля слышит треск. Что-то ломается, и это определённо точно не психика. Кто-то с силой тянет назад, а лицо снова опаляет пламя, будто проходясь по самой коже. – Ты дурак? Звучит отрезвляюще, но не настолько, чтобы прийти в себя. Затылок ударяется о кафель. Это больно, но не смертельно. Левая половина лица горит невыносимо, и, находя себя лёжа на полу коридора, Гоголь осознаёт на том месте, где он стоял секундой назад, горящую балку, перегрождающую вход в библиотеку. – Пошли отсюда. Сжимая чужую руку, Гоголь в темпе поднимается на ноги, борясь с желанием дотронуться до своего лица или хотя бы посмотреть в глаза напротив. Он смотрит в пол, тянет его в сторону лестницы и, кажется, чувствует, как Сигма на долю секунды дёргается в другом направлении. И кто здесь после этого дурак? – Стой. Рука Сигмы почти выскальзывает, но Гоголь не отпускает. Держит крепко и упорно тянет к лестнице, пока тот не поддаётся. Сигма, кажется, говорит что-то ещё и, наверное, задаёт много вопросов, но Коля на них не концентрируется, по ушам по-прежнему панически бьёт сирена пожарной тревоги. Он ненавидит громкие звуки. Ненавидит.       Сирена. Нечем дышать. Крики. Холодный ночной воздух бьёт по лицу сильнее пламени. Суматоха. Кажется, скорая помощь. Пожарная машина. Толпы детей на улице. Слёзы. Где воспитатели? Сигма не останавливается, тянет куда-то. Зачем? Яркий свет. Запах. Алкоголь? Нет, всего лишь спирт. Спирт и антисептик. Бинты. Сигма. Рука. Покой.

***

      Коля спит. В носу по-прежнему стоит пепельно-бордовый запах дыма, который всё никак не хочет сменяться запахом лекарств и спирта, даже спустя несколько часов нахождения здесь. Наверное, оно и к лучшему. Чёрный был бы невыносим. Только не сейчас.       Гоголь не запомнит этот вечер с огромной долей вероятности, а в голове Сигмы это навсегда останется лишь короткими обрывками фраз, вкусов и запахов, мешающихся в бесконечный круговорот пепельных красок. Позже он обязательно будет цепляться за эти воспоминания всеми силами, стараться запечатлеть этот образ, словно чёрной тушью, в своих глазах, под самыми веками. Он больше не может терять воспоминания. Не может терять людей, лиц которых даже не сможет вспомнить.       Лампы огромного больничного помещения тихо трещат, грозясь перегореть, и Сигма бессильно падает головой на подушку, пока рядом, свернувшись калачиком на твёрдой больничной койке, лежит Коля. Пытаться подложить ему под голову что-то мягкое абсолютно не имеет смысла — Сигма занимался этим на протяжении часа, но Гоголь, словно уличный щенок, напрочь отрицал любое проявление комфорта. Бинты на левой половине его лица, такие сладко-серые для Сигмы и абсолютно обычные для медсестёр, заходящих сюда каждые полчаса, вызывают волну беспокойства каждый раз, когда на них ненароком падает взгляд, что и заставляет его метаться от лица до ламп, а после обратно к лицу, потому что не смотреть на него невозможно.       Сигма морщится. Треск ламп пахнет чем-то странным, даже заглушая собой пепельно-бордовый, и он искренне проклинает в этот момент свою синестезию, разыгравшуюся после событий прошедшей ночи. Невозможно вынести все чувства, которые он испытывает сейчас, имея в запасе целый мешок триггеров-ассоциаций.       Как долго они здесь находятся, Сигма вспомнить не может, как бы сильно не старался. В толпах детей у приюта или в бесконечных коридорах больницы — нигде не было Достоевского, и это заставляло периодически злиться. Несмотря на то, воспитанников вывели достаточно быстро, чтобы многие отделались лишь испугом, этого времени оказалось недостаточно, чтобы уполномоченные службы прибыли на место, отчего сейчас в голове Сигмы из раза в раз безнадёжно прокручивался лишь один вопрос: «Как они вернутся в приют?».       Ещё там, во дворе, при пересчёте детей, обнаружилась пропажа, но в полной мере осознать многозначительные взгляды воспитателей Сигма не может до сих пор. Это было что-то либо за гранью его понимания, либо желания понимать. Фёдора даже не искали, несмотря на то, что в голове Сигмы он лишь случайно затерялся в толпе. Такое бывает, это нормально. В соседних палатках расположились младшие и более старшие группы, за ними присматривают воспитатели и нянечки, поэтому сейчас, когда суматоха затихла, Достоевского уж точно должны отправить к ним двоим. Кроме этого, из старших — Ваня Гончаров и Саша Пушкин. Они ребята хорошие, Сигма в этом давно убедился, но почему-то после того, как их четверых оставили здесь отсыпаться, последние двое с сочувствующими взглядами поспешили уйти в коридор, а следом и вовсе пристроились к малышне под предлогом помощи взрослым. Сигма не понял. Не успел.       Ваня тогда сказал, мол, иногда, когда кто-то из близких уходит, остальным нужно просто чуть больше времени на сон. Это не поможет на все сто процентов, но сделает реальность чуть менее невыносимой.

Кто уходит? Куда?

***

Мысли рассыпаются, как песок.

Стрелки на часах разделяют нас.

Тишина спасает от лишних слов,

Но цена спасения льётся из глаз.

– Теруко, не дёргайся!       В машине прохладно и одновременно по-летнему тепло, а из всех четырёх окон прямо в лицо льётся свежий воздух, мешающийся со звуками проезжей части в безумный круговорот ощущений.       Папа — на водительском месте — крепко сжимает одной рукой руль, второй подкручивая громкость радио, а рядом с ним, на пассажирском, улыбается мама, когда слышит из динамика знакомую мелодию. Она всегда была большой фанаткой Лазарева, отчего Теруко выучила наизусть многие его песни ещё в детстве. Пожалуй, это случилось даже раньше, чем та научилась говорить, поэтому теперь, когда ей исполнилось уже семь лет, в своём репертуаре она имела без малого все песни российского певца. Мама была в восторге, когда импровизированные концерты дочери стали нормой в их машине. Иногда, на самом деле, это раздражало, но Сигма и не жаловался. Теруко всегда была девочкой с характером и ограничивать её в чём-то — априори глупая затея, а особенно, если на ближайший километр была хоть одна живая душа, которая её идеи поддерживала, и Сигма, стоит сказать, правда был рад за сестру, просто иногда завидовал. Теруко всего семь, но она настолько свободная, перед ней открыто так много разных дорог, что старший брат неосознанно сравнивал её с собой. Он никогда не отличался особыми социальными навыками, родители никогда не возлагали на него большие надежды и не выделяли в нём каких-то уникальных, неповторимых талантов. Все лавры доставались сестре: шебутной, талантливой и всегда весёлой Теруко, с детства занимающейся пением, танцами и, одним словом, всем, чем только она пожелает. Младшая дочь была для родителей маленькой звёздочкой, чьи желания ставились в приоритет, а хотелки возводились на первый план. – Мама, он опять больно дёргает! – она смешно дует щёки и в Сигме борются сразу два равносильных чувства, одно из которых — раздражение, а второе бессмысленно граничит с весельем. – Я не виноват, что твои волосы разлетаются по всему салону. – он стонет и снова тянет её длинные пряди чуть назад, заставляя сестру откинуться обратно на сиденье. – Всё, так и сиди. – Бака! – Сама такая!       Теруко довольно своенравна и всегда чересчур капризна, но, если упрямость других детей вызывала в Сигме волну ненависти и раздражения, то выходки сестры чаще всего были попросту смешными.       Родители с самого утра были на нервах. Отец являлся настолько пунктуальным человеком, что за свою жизнь, кажется, и вовсе никогда не опаздывал, но сегодня система абсурдным образом дала сбой и день не задался с самого начала: началось всё с того, что ночью его телефон отошёл от зарядки, и вот, в шесть утра будильник попросту не прозвенел. Теруко была в истерике, когда оказалось, что ей грозит пропустить собственный концерт. Сигму затащили в машину абсолютно сонным и невыспавшимся, параллельно с этим всовывая в руки пахучий лак для волос, набор цветных резиночек и расчёску. Это всегда было ещё одним бессмысленным капризом Теруко, но, несмотря на все уговоры родителей, свои волосы она доверяла исключительно старшему брату. Пока перед утренниками над причёсками всех её подруг пыхтели мамы, её собственные косы мог заплетать только Сигма. – Какие резиночки выбрала? – вздохнув, он тянет руку к цветной кучке, лежащей между ними на сиденье, собираясь выбрать наугад. – Чёрными я больше не буду заплетать. – Как с тобой сложно... – Теруко закатывает глаза и разжимает свой кулачок. В ладонь Сигмы приземляется фиолетовая и серая резинки, а Теруко ярко улыбается, ожидая его реакции. – Серьёзно? – он лишь скептически изгибает бровь, но вовсе не сопротивляется, откладывая фиолетовую чуть поодаль, и закрепляя серую на её рыжих волосах. – Почему не одинаковые? – Сам говорил, что фиолетовый не любишь. – Теруко говорит это с гордостью и прикрывает глаза, явно довольная собой. Она точно продумывала ответ заранее и с нетерпением ждала этого вопроса. – А вот мне он нравится. Я решила, что будет слишком эгоистично, если я выберу только свой любимый цвет, поэ-э-этому... – она выдерживает паузу, прежде чем продолжить, но вскоре на её лице мелькает хитрая ухмылка, и девочка приоткрывает левый глаз, дабы проследить за реакцией старшего брата. – Я решила взять цвет послаще.       Оу. Синестезия. Отец никогда этого не понимал, а мама лишь отмахивалась, мол, глупости это, с возрастом пройдёт. Сначала Сигма верил, но на деле с возрастом ничего не проходило. Только позже Теруко смогла понять. Пока родители просили не заострять внимание, младшая сестра находила это чересчур занимательным. Порой она даже искренне уверяла окружающих в том, что тоже ощущает запахи у букв и вкусы у звуков, но Сигма всегда знал правду: нет у звуков никаких вкусов, только цвета, а у цветов уже, в свою очередь, были вкусы. Теруко любила его копировать, но он никогда не злился. В какой-то степени, это было даже мило. Мы с тобой шёпотом, шёпотом Спрашивали: «Что потом? Что потом будет?» Шёпотом, шёпотом не хочу кричать О том, что друг друга забудем.

Резкий свист тормозов, калейдоскоп из детский резиночек, разлетающихся по салону, и фура прямо по встречке — это то, что психика Сигмы попытается стереть из памяти прямо на месте.

***

– Блять!       Это был первый кошмар за прошедший год, что делало его ещё более невыносимым. Сигма не хочет думать о правдоподобности этого сна, не хочет думать о том, кто такая Теруко, нет. Только не сейчас. Рука нервно сжимает простынь и ему приходится осмотреться вокруг. Сердце в груди так и грозится остановиться после адского кульбита, который оно совершило по пробуждении. Стоит полагать, его крик так и растворился в тишине палаты, оставшись никем не услышанным: на соседних койках, несмотря на рассвет, крепко спят Ваня и Саша, чей сон не смог потревожить даже мат, безнадёжно разбившийся о пыльные стены больницы.       Место рядом с Сигмой оказывается пустым, что, безусловно, беспокоит. Тело двигается само, прежде чем он успевает о чём-либо подумать.       Не отрезвляет даже холод, когда босые ноги опускаются на пол. Кеды, кажется, затерялось где-то под кроватью — там же, где и осознание реальности. За окном совсем не видно звёзд, и даже луна будто бы потухла. Тяжесть воздуха ощущается бледно-оранжевым, но абсурдным образом блекнет в сознании с каждой секундой, словно цвета и вкусы гаснут наравне с луной. Потолок уже не ощущается таким сладко-серым, как прежде, а у света ламп и вовсе не может быть запаха. Стены вовсе не солёно-голубые, какими они могли бы быть, но, что самое главное — пепельно-красный наконец стих. Вокруг лишь отсутствующий белый: больше не сладкий и не вызывающий никакого отклика на рецепторах. Тихий и спокойный белый.       В коридор он, можно сказать, выпадает, удержавшись на ногах лишь за счёт того, что в последний момент успевает зацепиться о стену. Слева — пустота и темнота, лампы вовсе не горят, а свет заходящей луны, вернувшейся на небо после волны тревоги, ещё не успел просочиться с улицы. – Я знаю, где достать чай. Хочешь?       Дёрнувшись в сторону источника звука, Сигма оборачивается и невольно делает шаг назад, отпрянув от скамейки, у которой, оказывается, стоял. Их взгляды встречаются, отчего сердца обоих пропускают удар. – Коль, ты... Невероятен. – шумно выдыхая носом, на его губах мелькает улыбка, при виде которой один-единственный глаз Гоголя, не скрытый под повязкой, будто бы загорается привычным огоньком. В глубине жёлтого глаза неумолимо пляшут чёртики, и Сигма даже рад, что не знает ни одной молитвы. – Хочу.       План прост, как мир: пока один на шухере, второй крадёт. При чём, учитывая состояние колиного глаза, на подстраховке явно не он. – Короче, смотри. – бурно жестикулируя, он подскакивает со своего места и хватает Сигму за руку, сразу же на цыпочках направляясь вглубь коридора. Похоже, вводить в курс дела его будут по дороге. – Нам сейчас нужно в сестринскую, я уже всё разведал. Там возьмём пакетики, потом на этаж ниже к кулеру за стаканчиками, а в конце на пост, там должен быть чайник.       Заговорщицкий шёпот Коли заставляет ладошки потеть, а сердце биться чаще, но сейчас Сигма вовсе не пытается это скрыть, концентрируясь лишь на последовательности действий их плана. Воровать по ночам кофе в приюте — ситуация привычная и до боли родная, но сейчас всё отнюдь не так. За эту ночь мир словно повернулся на сто восемьдесят градусов, а затем рывком докрутил ещё девяносто, будто бы в попытках раздавить и размазать их по стене. Всё вроде и знакомо, но совсем не то. – Один вопрос... – они говорят чересчур тихо, чтобы не быть обнаруженными прямо перед нужным им помещением, отчего Сигме приходится находиться слишком близко к его лицу. – Ты когда успел? – Долгая история. – Гоголь фыркает, чуть хмурясь, но вскоре вновь меняется в лице, становясь привычно-беспечным. Он тянется к ручке двери и уже совсем не смотрит на Сигму, с головой погружаюсь в свои шпионские замашки. – На перевязку водили, так что успел запомнить.       Дверь открывается с характерным щелчком и Сигма, кажется, даже перестаёт дышать, вслушиваясь в тишину медсестринского помещения. В воздухе совершенно бесшумно летают и кружатся пылинки, а настенные часы периодически тикают, заставляя каждый раз жмуриться в беспокойстве и бояться, что это привлечёт чьё-либо внимание, однако, какими ужасными не были бы опасения Сигмы, девушке в белом халате, дремлющей на другом конце комнаты, не было совершенно никакого дела до монотонных тиков.       Коля возится с пакетиками настолько долго, что Сигма попросту вынужден покинуть свой пост охраны, проходя внутрь.       Обстановка безумно напоминает комнату воспитателей в их приюте, заставляя воспоминания яркими картинками проплывать перед глазами: вот они посреди ночи воруют кофе, потому что не могут уснуть после очередного просмотра «Человеческой многоножки», а вот Агния Львовна подзывает их в каморку, чтобы отдать конфеты, переданные бабушкой Достоевского. Даже тот нервный срыв, случившийся у Коли не так давно, воспринимается сейчас почти без негатива. Как бы там ни было, Сигма ни за что не променяет эти воспоминания. – Твою мать, Коль... – Чш-ш-ш!       Иногда Гоголя действительно хочется ударить по голове чем-нибудь тяжёлыми, а затем увезти далеко-далеко в лес, лишь бы его шаловливые ручки, сука, ничего не портили, но Сигма каждый раз лишь тихо сопит, ибо Коля явно талантлив, иначе его умение косячить вовсе не объяснить. В конце концов, настоящего гения всегда понять трудно... Особенно сейчас, когда по полу разлетается целая пачка сахара, завалявшаяся где-то рядом с упаковкой чая. – Коля, блин! – Я соберу!       Тон их голосов опасно повышается, когда Коля, держа в одной руке три чайных пакетика, рефлекторно выхваченных из коробки, второй пытается собрать рассыпавшийся сахар в кучу, а Сигма, как можно тише, в панике сгребает эти небольшие кучки под тумбочку. – Дай сюда.       Сигма шипит и вырывает чайные пакетики из чужой руки, сразу же отправляя их к себе в карман, ибо, не дай боже, Коля в спешке потеряет.       В метре от них тихо храпит и ворочается медсестра; воротник белого халата безнадёжно измят, а тёмные пряди её волос растрепались во сне. То, что намедни случилось в приюте, явно потревожило сон всего персонала, а просыпанный детьми сахар уж точно ему не способствовал. – Тихо вы! – Сигма и Коля одновременно ощущают, как их запястья обхватывает кто-то третий, отчего сердца обоих вдруг обрываются.       На самом деле, Сигма даже не сразу признаёт в этом голосе Ваню, но тот уже насильно тянется их к выходу, не дав даже замести за собой следы. В конце концов, кто будет по пробуждении разбираться, отчего ночью рассыпался сахар? А пропавших пакетиков и вовсе никто не заметит. Но, по крайней мере, теперь их трое, отчего распределение обязанностей вновь вернулось в привычное для них двоих русло. Как оказалось, самым сложным из этого действительно было достать чай. Даже их навыки конспирации совсем не понадобились по пути за стаканчиками, ибо коридоры были мертвенно пусты. Однако, на всякий случай, бдительность всё же соблюдали, а заодно и все разговоры решили отложить на потом, толком ничего не объяснив Ване. Как и планировалось, горячую воду они берут из чайника, в полной тишине разливая её по трём одноразовым стаканам и кидая в каждый по пакетику. Сигма на секунду даже расстраивается: он больше любит чай с сахаром, но такое счастье, к сожалению, сегодня не светит. Вскоре, после возвращения чайника на место, ради удобства было принято решение перебраться под двери той самой палаты, в которой прежде отсыпался Сигма, поскольку неподалёку как раз должны были спать и остальные приютовские. В таком случае, даже если их и обнаружат, будет возможность с лёгкостью скрываться из поля зрения медсестёр.       Атмосфера, безусловно, напрягает, но они заранее подозревали, о чём зайдёт разговор. – Не берусь говорить наверняка, потому что никогда не был достаточно близок ни для Феди, ни для вас двоих... – начинает Ваня, сжимая в руках горячий стаканчик и вдыхая тёплый запах чая, согревающий лёгкие. – Но он всегда был отстранённым. Не удивлён, что это произошло. – Я не замечал за ним такого. – это заявление заставляет Сигму крепко задуматься. Он поднимает взгляд сначала на Колю, словно в какой-то тихой надежде, а затем глаза оказываются с недоверием прикованы к Гончарову, упёршемуся спиной в дверь. – Федя не отстранённый, никогда им не был. Мне всегда казалось, что он просто наблюдает за всем со стороны и, если можно так сказать, контролирует. – Вот именно. – кивает в ответ Гончаров, только после этого замечая на себе пристальный, словно у дикой кошки, готовой наброситься на жертву, жёлтый глаз. В полутьме коридора и вовсе кажется, будто бы даже его зрачок сузился в одну тонкую линию, на манер кошачьего. Это заставляет Ваню оттолкнуться от своей опоры и, сделав глоток чая, открыть дверь палаты. – Как думаешь, будет ли такой «контролёр» делиться с кем-то своими тараканами, если все вокруг считают его взрослым и «умным не по годам»? – По себе людей не судят, гений! – выдаёт напоследок Коля, прежде чем за Ваней закрывается дверь. Неловкая тишина режет слух, но взгляд Гоголя устремляется на Сигму, и тот готов поклясться, что только что видел, как зрачок напротив него расширился, закрывая собой почти всю кисло-солёную радужку. – Херню Ванька сказал, да? – Херню? – переспрашивает Сигма, будто не расслышал, но на самом же деле выдерживает время, чтобы сформулировать мысль. Чай приятно обжигает горло, отдавая на языке каким-то особым оттенком зелёного. В прочем, возможно, на цвет влияет и атмосфера, потому послевкусие тут же приобретает нотки какого-то тревожно-оранжевого пепла. В конце концов, раздумия Сигмы ни к чему дельному не приводят, и он сдаётся. – Не думаю. Он ведь со стороны судит, верно? Я в этом плане вам обоим доверяю, не умею сам людей анализировать. Я и свои-то эмоции не до конца понимаю, куда мне до понимания других людей? А после того, что произошло, вообще голова не варит... Чёрт. – Ванька просто с пелёнок в приюте. Сам привык, что он старше, мудрее, умнее и так далее, вот и на других проецирует. Мамочка нашлась... – Гоголь закатывает глаза и, отставив на лавку свой стаканчик, поддаётся чуть вперёд, беря свободную руку Сигмы в две свои. На его губах мелькает улыбка. – А Федька сам по себе такой. Депрессивный немножко, с хроническим чувством одиночества. Да и говорил ведь он о своих бедах с головой, вот прям последние несколько месяцев чуть ли не кричал. – Стой! – Сигма и сам своего возгласа шугается, тут же оглядевшись по сторонам. Он пытается отстраниться, но подсознательно не хочет вырывать руку. – Погоди-погоди, ты о чём? – А ты не знал, что он себя поджечь собирается? – ухмылка Гоголя пугающая, а в глазу, что не скрыт за повязкой, словно расстилается целый ад, из которого выглядывают черти.       Порыв ветра за окном заставляет замереть и задержать дыхание. Шелестят ветви деревьев, словно стая монстров, что несутся под кровати с наступлением утра, чтобы под покровом следующей ночи вновь выйти на улицы и, будучи под надёжной защитой старого-доброго ветра, унести ещё чью-то жизнь. – Какой поджог? – только и может выдавить из себя Сигма. – Вот же ты наивный. – его улыбка становится только шире. – За это мне и нравишься. Тебе больше трёх лет точно не дашь. А Федьке просто жить надоело. Разве можно его за это осуждать? Мне вот, например, тоже в приюте не очень нравилось. – Нет, это у тебя всё слишком просто. – Сигма отрицательно качает головой, сводя брови к переносице. Его рука по-прежнему находится в хватке Коли, поэтому, поставив свой чай рядом с его, и наконец освободив вторую ладонь, он в напряжении накрывает ей руки Гоголя. – Не мог Федя такое сделать! Он ведь... Он ведь рассказывал! Про родителей, про дом, про пожар... Я не верю, это бред полнейший. – «Бред» или «не бред», какая разница? – вытащив одну руку, всплёскивает ей Гоголь. Его глаз смотрит куда-то в сторону, будто избегая Сигмы. Ребячески присвистнув, он простодушно продолжает. – Зато это станет отличным толчком для наших отношений! – Каких отношений, Коль? – Сигма переходит на громкий шёпот. – Он твой друг, головой подумай! – Друг? С чего ты взял? Может быть, с Федькой и было хорошо в приюте, но я ненавижу его точно также, как и то место. А вот с тобой я был бы рад познакомиться где-нибудь при других обстоятельствах. – Боже... – он наконец выдыхает и вырывает свои руки у Коли, прикрывая ладонями глаза, чуть надавливая для пущего эффекта отрезвления. Из горла вдруг вырывается неподдельный смешок, отчего следом ему приходится утирать выступившие слёзы. – Чёрт. Ладно, хочешь заставить меня ненавидеть себя? Для чего? – Рушить чужие планы — это уже дружеская традиция? – глаз Коли блестит, когда Сигма убирает руки от лица и смотрит на него в ответ. –А ты чьи планы разрушил? – Забудь. – отмахивается Гоголь и улыбка с его лица сползает в одно мгновение. Кажется, будто даже глаз потух. – А любом случае, в городе уж точно не хватит детских домов, чтобы заселить всех наших в одно место. Ты ведь понимаешь это? – Не хочу думать, что больше не вернусь в приют. – отрицательно качает головой Сигма и облокачивается затылком о стену, прикрывая глаза. – Но, раз так, то ты думаешь, что нас разделят? – А как иначе? – пожимает Коля плечами без былого азарта. – С моим глазом меня уж точно ещё на время здесь оставят... А там уже, где место останется, туда и закинут. – Понятно. – он выдыхает через нос, поджимая губы, словно готов вот-вот сдаться. Брови сводятся к переносице, а веки, поддрагивая, поднимаются вверх. В глазах видна решительность, и этими глазами он смотрит прямо на Гоголя: на его волосы, что сейчас растрёпаны по всей голове, на бинты, от которых под рёбрами начинает что-то колоть и разрываться... И, в конце концов, на его здоровый глаз. – Значит, нам нужно решить всё сейчас? – Ага. – видя его настрой, мягко улыбается Коля и вновь поддаётся вперёд. – Ты скажешь или мне говорить? – Я скажу. – Дерзай.       Сердце делает в груди кульбит, а перед глазами в эту секунду мельтешат абсолютно все цвета радуги, отражая невообразимую гамму чувств, от которой бессмысленно кружится голова. Воздух обжигает лёгкие, заставляет их гореть, а затем и вовсе беспощадно устраивает в них очередной за эту ночь пожар. – Мне кажется, что я тебя люблю. – Тебе не кажется.

***

      Утро кажется бесконечным. Во второй раз Сигма просыпается от женского голоса, зовущего его по имени, и находит себя одиноко лежащим на скамейке. Душно. Засыпая на плече Коли, он чувствовал себя значительно лучше. Длинный коридор больницы совсем не внушает доверия, а солёно-голубые стены вызывают на подкорке сознания тревогу. Взгляд метается туда-сюда, а затем обратно, но сфокусироваться на чём-то конкретном сложно и, кажется, будто вовсе невозможно. Тревога накрывает с головой, когда в человеке, разбудившем его, он признаёт ту самую женщину, что чуть больше года назад привела его в стены родного приюта. Кольца на её руке всё того же кисло-солёного оттенка, как и в первую их встречу, но, кажется, на этот раз её приход не сулит ничего хорошего. Наоборот, подсознательно он чувствует, что не должен идти за ней, но не то чтобы перед ним был выбор. Они обсудили это ещё вчера.       На улице оказывается прохладнее, нежели в помещении, но сейчас это совсем не та свежесть, которая была бы приятна. Сигма морщится, когда ветер обдувает лицо и треплет волосы. Приютовских строят по группам, тут же разделяя их и отправляя по автобусам. Глазами он тут же неосознанно ищет Гоголя, хотя головой понимает, что это невозможно, а заодно и, стыдно признаваться, надеется увидеть хотя бы макушку Достоевского, но ни одного, ни другого попросту нет на горизонте. Первая мысль — броситься обратно в больницу, но его запястье крепко сжимает женская рука и подводит к одной из групп. Взгляд продолжает метаться, пока на периферии зрения он не улавливает голубую копну волос, отчего резко дёргается влево и вскидывает голову вверх, словно в попытке лучше рассмотреть его среди толпы.       Их взгляды встретились лишь на секунду: Глаза Вани, кажется, столь же растеряны, как и его, Сигмы, но до последнего пытаются источать спокойствие даже в тот момент, когда оба парня оказываются загнаны по разным автобусам, и их зрительный контакт обрывается.       Ему удаётся выхватить место у окна, прежде чем оно оказывается занято. Сигма бессильно откидывается на спинку сиденья, сжимая в кармане плеер, а лицом прильнув к прохладному стеклу.       Хочется бежать, но, после событий этой ночи, сил не хватает даже на сопротивление.       Когда автобус, чуть качнувшись, трогается с места, Сигма будто бы замечает в дальнем окне больницы знакомую фигуру, но воспоминания об этом тут же стираются, будто бы покрываясь пеленой.