Creator.

      Они лежат на крыше приюта до тех пор, пока за горизонтом не появляется солнце. Каждый уверен, что их определённо точно искали и по возвращении все трое получат выговор, но Агния Львовна, не обнаружив никого из святой троицы в комнате, лишь поднимается на нужный этаж и прикрывает настежь открытую дверь, ведущую на крышу. Они вернутся сами, просто нужно подождать.       Они больше не говорят об этом. То есть, не то чтобы после этого они вообще много говорили… На завтрак Сигма с Колей опаздывали вдвоём и в полной тишине, вернувшись с крыши на рассвете и успешно проспав пункт «Пробуждение», значащийся в расписании, висящем на большой доске в коридоре приюта и в переписанном каллиграфическим почерком Феди в блокнот Гоголя ещё давным-давно. По возвращении в комнату Достоевский ложится спать и спит, кажется, весь день. По крайней мере, после полдника в него буквально приходится кидаться булочками, ворованными Гоголем у малышни, чтобы хоть нос из-под одеяла высунул. И ведь это действительно помогает. Жаль, что ненадолго. Федя сидит на полу, на съехавшем с постели одеяле, жуёт одну из булочек и молча испепеляет взглядом своих друзей — излишне самоуверенного Колю и Сигму, поневоле втянутого в сие действие.       Сигме приходится запомнить этот взгляд, потому что Гоголь обещает, что он с ним встретится ещё ни раз. Удивительно, но и это обещание оказывается совсем не пустым. Достоевский в эту ночь не спал, но Сигма успешно списывает это на сбитый режим из-за их похода на крышу прошлой ночной и дневного сна. Однако дела абсолютно точно становятся плохи, когда ночная бессонница и дневное засиживание в кровати становятся систематически ми. В это же время происходит и одно ожидаемо неожиданное событие: кажется, они начинают сближаться. То есть, да, события на крыше ясно давали понять, что теперь уж ему доверяют, но это вполне можно было списать на внезапный порыв искренности, вызванный уже известными событиями, связанными с Достоевским.

***

— Что ты делаешь? — Сигма склоняет голову в бок, когда Коля, вооружившись краденой из столовой ложкой, смело топает к двери библиотеки.       Сейчас воскресенье, по расписанию сон-час, но не то чтобы это кого-то волновало. По своему опыту нахождения в приюте, длинной в целый год, Сигма может с уверенностью сказать: воспитанники на расписание здесь обращают внимание только тогда, когда это выгодно непосредственно самим воспитанникам. Ну, естественно, кроме малышни… И Вани Гончарова. Хотя это уже совсем другая история, так что на него обычно только снисходительно-непонимающий взгляд кидают.       Итак, с временем и днём недели мы разобрались, но что же до состава этой преступной группировки? Всё просто: за эти несколько дней, прошедших после событий на крыше, Фёдор предательски перешёл на сторону Ивана, начав по непонятной причине спать в сон-час, так что святая троица вдруг временно превратилась в дуэт.       Коридор приюта пуст, а дверь, у которой они сейчас стоят, и вовсе заперта. Внутри уже долгое время идёт ремонт, но, кажется, в воскресный день рабочих можно и не ждать, поскольку Бог отдыхать велел. — Собираюсь взламывать департамент правительства!       Улыбаясь во все щёки, он героически взмахивает ложкой на манер меча и направляет его на Сигму, чей взгляд можно описать лишь фразой: «Господи, куда я попал…» — Коль, это библиотека. — Я зн-… Блять!       От неожиданности ложка взметается вверх, делая под потолком пируэт, а Гоголь мужественно и очень даже по-геройски оказывается за спиной не менее напуганного Сигмы, уже поймавшего их летающий меч короля Артура.       Сигма держит ложку на вытянутой руке, словно это уже никакой не меч, а настоящий пистолет. Зажмурив глаза, он не сводит прицел с незваного гостя, но горький привкус во рту всё же подсказывает, что перед ними вовсе никакой не клон, фантом или зомби и бояться не стоит. Только вот… Когда Сигма открывает один глаз, перед ним предстаёт настолько уставший взгляд, что, кажется, предыдущие три варианта происходящего становятся вполне реальными. В конце концов, никогда не стоит исключать вариант с переселением душ, верно? Может быть, в их друга вдруг вселилась какая-то неведомая сущность, скитавшая по планете последние несколько веков?       Все попытки объяснить настолько пепельный взгляд чужих глаз теряют какой-либо логический смысл ровно в тот момент, когда Достоевский так по-своему изгибает бровь и с вселенским спокойствием отводит ложку в сторону от своего лица, мол, кончайте уже этот цирк. — А ты чего не спишь?       Коля, убедившись, что это действительно их занудный и привычный Федька, выглядывает из-за спины Сигмы и забирает у того ложку от греха подальше. — Я и не спал. — Фёдор пожимает плечами так, словно это было очевидно и отворачивает голову в сторону от своих друзей, сверля взглядом темноту коридоров. В эту часть приюта почти не пускают детей всвязи с затянувшимся ремонтом. — Но собирался сейчас пойти и выпросить в медпункте снотворного. Достала уже эта поебота. — Ага, надейся, там кроме активированного угля ничего нет. — усмехается Гоголь, облокотившись о плечо Сигмы. В его руке на манер пенспиннинга вертится натерпевшаяся ложка, которую сегодня, кажется, вовсе не оставят в покое. — Ну для тебя же ректальные свечи где-то нашли. — стальной взгляд упирается в ложку, но не то чтобы Достоевскимюй хотел знать, зачем она нужна этим двоим… О таких вещах лучше не спрашивать.       Сигма всё ещё иногда недопонимает их дружеские подколы, но, наверное, ему и не нужно это понимать, потому что страдальческое выражение лица Коли говорит само за себя: — Ва-а-а-а! — от возмущения ложка вываливается из руки, звякнув об кафель, и Гоголь тут же подлетает к Фёдору, нервно закрывая ему рот рукой и разворачивая прямо по коридору, мол, иди куда шёл, Феденька. — Это было давно и вообще неправда! — Воу, спокойнее. — Достоевским поднимает руки в сдающемся жесте и чуть проходит вперёд под натиском Коли. Сигма ловит в его глазах нечто кисло-розовое, словно нотки азарта и наконец может выдохнуть, поскольку тот пустой взгляд Феди не давал ему покоя до этого самого момента. — Нет ничего постыдного в запоре, а уж тем более в методах его устранения. — Божечки-и-и… — Коля толкает его в спину, как когда-то толкал Сигму, а Федя, в отличие от своего друга, и не сопротивляется. Просто идёт вперёд. — Я тебе это не прощу! — Окей, как скажешь.       Гоголь перестаёт его подталкивать, а Достоевский так и не останавливается, идя вперёд и вскоре скрываясь за поворотом, ведущим в другую часть коридора.       Ладно. Он ушёл. И что теперь? Сигма наблюдает за тем, как Коля без былого энтузиазма поднимает с пола ложку и всё же подходит к двери библиотеки, начав копаться в замке. — У Феди бессонница? — Сигма решает уточнить, ибо в последнее время, смотря на друга, его всё чаще беспокоит этот вопрос. — Ме-е, забей. — Коля в ответ лениво машет рукой, как бы отмахиваясь от очевидных вопросов. — Знаешь ли, он априори существо депрессивное. — Депрессивное? — Ху-ес-сив-но-е. — он проговаривает слово по слогам, агрессивно пропихивая ручку ложки в замок, который всё никак не хочет поддаваться всем тем манипуляциям, что Гоголь уже попытался с ним провернуть. — Не передразнивай. — вздыхает Сигма. — С чего ты вообще взял, что замок можно открыть… Эээ… Ложкой? — Сигма, ну не тупи-и-и… — растягивая гласные буквы, Коля снизу вверх смотрит на парня, сидя прямо на полу и упираясь ногой в стену в попытках открыть злополучную дверь. — В России живём, тут не то что ложкой, а пальцем замок вскрыть можно! — Что-то не похоже…       Не успевает Сигма договорить, как все эти слова оказываются использованы против него, ибо дверь со скрипом действительно открывается. — О! А я что говорил?       Подскакивая на ноги, Коля гордо поднимает нос и дёргает дверь на себя, резко раскрывая её нараспашку. Ложка вновь взмывает вверх, но на этот раз уже от радости. Гоголь подхватывает её почти у пола и смело направляет в сторону пыльной библиотеки, вход в которую им теперь открыт.       Сигма предпочитает молчать. Когда они входят внутрь комнаты, нос щекочет от пыли, а в голове чёрный цвет уже во всю мешается с розовым, образуя собой тот самый едкий запах химозной краски. Здесь уже нет привычных книжных стеллажей, а о компьютерах и говорить нечего. Их увезли в неизвестном направлении сразу же, как объявили о закрытии библиотеки на косметический ремонт. На полу валяется всякий строительный мусор, оставленный рабочими ещё в пятницу, но, кажется, Гоголя сейчас интересует совсем не это. Коля уже смело направляется через весь мусор к самому дальнему углу большого помещения. Что ж, вот теперь становится понятно, откуда исходит этот отвратительный запах, заполонивший всю библиотеку. И Сигма действительно искренне надеется, что они сюда пришли совсем не за его источником. — Ну какова красота. — Коля хищно улыбается и все надежды Сигмы вдруг терпят крах, поскольку Гоголь уже в предвкушении потирает руки, ясно давая понять, что идеи его не обратимы. — Ось це асортимент. Як в магазині! — Для чего здесь столько баллончиков с краской? Разве стены красят не той, что в банках? — Сигма уже смирился с участью задохнуться и умереть от переизбытка вкусов, запахов и чувств, так что решает задаться более логичным вопросами, что, кстати говоря, тоже оказывается бессмысленным занятием, ибо у Коли на всё один ответ: — Тю… Я тебе уже напоминал, что в России матушке живём. Тут чего не надо — хоть жопой жуй, а на нужное нам бюджета не хватает. — И поэтому ты решил.? — Верно подмечено, друг мой! Именно поэтому от них не убудет, якщо ми пару балончиків прихопимо. Какой цвет взять хочешь? — Фиолетовый бери. От него хоть ни вкуса, ни запаха не будет.       Не то чтобы Сигма вовсе не хотел принимать участие в очередной задумке Гоголя… Нет, определённо, кражей краски его затея не завершится, это всё лишь приготовления к основной части какого-то хитровыебанного плана, однако Сигме всё же что-то не даёт покоя и, пока камрад занят выбором цветов, решает всё же лучше исследовать территорию.       Бутылки из-под алкоголя, которые, судя по всему, также были бессовестно оставлены рабочими, не привлекают особого внимания, но на подсознании вызывают отторжение после истории Коли о его детстве. Палки, доски, бычки от сигарет… Сигма не задаётся вопросом, откуда здесь это. Под ногами шелестят обрывки жёлтых советских газет, которые, видимо, были отодраны из-под обоев совсем недавно. В воздухе летает пыль, а Сигма садится на корточки, чтобы поближе рассмотреть одну из старых статей, которая попалась ему на глаза в газете. Ложкой, перехваченной чуть раньше у Коли, он откидывает в сторону очередной бычок и пепел от него, после чего бессмысленно вчитывается в текст, и без того понимая, что ничего интересного там не найдёт: Капитализм, социализм… Репрессии и труд советских рабочих… Что-то Сигма помнит из уроков истории, а что-то ещё ему не знакомо. Вот привести бы сюда Достоевского, точно понял бы. Федя в принципе по этой части многое знает, как никак с бабушкой, жившей в то время, он всегда довольно тесно общался… Нет. Наверное, не стоит у него даже спрашивать. Не станет ли от этого ему ещё более грустно? Думая над этим сейчас, взгляд Сигмы ненароком вдруг цепляется за дверь библиотеки и, наверное, сейчас был бы вполне ожидаемый сюжетный поворот, в котором эта самая дверь закрывается, отрезая их двоих от всего остального приюта, но ничего такого не происходит. Дверь по-прежнему открыта, а за ней пустой коридор. Разве что на долю секунды Сигма мог заметить там какое-то шевеление и чёрную макушку, но решил не брать этот факт во внимание, списав всё на простое «показалось», как обычно и делают главные герои в фильмах и книгах. — Ну чего застыл? — из своих мыслей Сигму нагло вырывает Коля, выхвативший у него из рук ложку. — Як привидение увидел. — М-м? А, нет, ничего. — стушевавшись, Сигма поднимается на ноги. — Ты чего делаешь?       Вопрос остаётся без озвученного ответа, поскольку Коля отвечает на него делом, уже засовывая ложку между крышкой и баллончиком. — Если эта залупа сейчас не откроется, я её в окно выкину. — После истории с лавандой это уже не кажется отличной идеей… — Цветочек снова что ли на смене? — Коле не то чтобы очень интересно, но молча дурью маяться тоже скучно. — Не поверю, что ты после того случая бояться её начал. — Хе… И правильно, что не веришь. — Коля победно роняет крышку на пол, поднимая ещё больше пыли, наконец-то открыв баллон. — Потому что это не страх, а лишь предусмотрительная осторожность.       На стене стремительно образуется фиолетовое пятно, стоит только Коле направить туда аэрозоль и чуть надавить, отчего Сигма слегка начинает сомневаться, что за это они вдвоём не получат по жопе, но, в любом случае, эта мысль быстро оказывается откинута в самый дальний уголок сознания, ибо на ободранной стене быстро рукой Гоголя вырисовываются очертания сердца. — Мило. — подытожил Сигма и наконец, окинув беглым взглядом своего друга, заметил в его руках ещё два баллончика других цветов. Баллончик с белой краской тут же оказался в руках Сигмы и без проблем был открыт. — Встряхнуть не забудь. — напоминает со спины Коля.       Сигма послушно встряхивает баллончик, после чего у фиолетового сердца на стене начинают вырисовываться белые крылья. Гоголь вскидывает бровь: — Птица? — Чего?       Сигма оборачивается через плечо, отчего линия второго крыла чуть съезжает. — Это птица… — Это сердце…       Сигма, искренне не понимая, почему Коля придаёт этому такую значимость, сравнивая обычное крылатое сердце с птицей, отворачивается обратно к стене и спешит исправить свой косяк, выравнивая линию и уже аккуратно доводя её до конца. — Сигма, ты любишь птиц? — Не понимаю, к чему ты клонишь… Но, наверное, да. Птицы красивые. — он пожимает плечами и наблюдает за тем как Коля, поставив открытый баллон с фиолетовой краской на пол, снова подходит ближе к стене.       Вокруг сердца и крыльев тут же вырисовываются странные чёрные полосы: одна большая округлая линия сверху, будто бы накрывающая сердце куполом, а внизу один прямой отрезок, замыкающий фигуру. На этом рука художника не останавливается и, словно на глобусе, в этой фигуре появляются меридианы и параллели. — Я вот люблю. — Гоголь умиротворённо склоняет голову в бок, доводя рисунок до логического завершения. — Абсолютная свобода полёта, лишённая оков гравитации… Только вот… Знаешь, я даже завидую тебе, Сигма. Птица, рождённая в клетке, не замечает, что она невольно. Она живёт счастливо, не зная, что она не свободна. — Так значит… Свобода, как у птиц? — кажется, Сигма наконец начинает кое что понимать, хотя, честно признаться, удивлён внезапной серьёзностью их разговора. — Теперь ясно, почему ты так рьяно желал, чтобы я согласился на предложение приёмных родителей, однако… Знаешь, а я ведь совсем не против несвободы. Ты считаешь это клеткой, а я — домом. Что, если птица не так уж и несвободна? Так сказать, добровольное заключение.       Вот теперь всё встаёт на свои места, они наконец понимают друг друга. И вот теперь с уверенностью можно сказать, что к этому разговору они больше не вернутся. Эта тема исчерпала себя. Сигма ещё несколько дней назад отказался от приёмной семьи, просто не захотел покидать приют и теперь Коля наконец принимает его решение, хоть до сих пор и искренне не понимает. — Ну всё, пора заканчивать с этими философскими разговорами. — Гоголь зевает, подхватывает в охапку все три баллончик краски и смело направляется к выходу, будто бы кривое граффити на голой стене — это совсем не их рук дело. — Піти, нас ще ждут великие дела! — Ага, пошли… — Сигма кивает, не забывает взять с собой многострадальную ложку и они наконец вместе покидают пыльное помещение библиотеки.       Уже в коридоре взгляд Сигмы цепляется за ручку двери, бессмысленно заставляя вспомнить силуэт, отвлёкший его от рассматривая газет всего несколько минут назад. И ведь сейчас Сигме на секунду действительно кажется, что замочная скважина чем-то забита, но, в прочем, а точно ли она забита? Может быть просто сломана? Учитывая, какие махинации проводил с ней Коля в попытках открыть дверь, вариант с поломкой кажется гораздо более правдивым, чем какой-то ноунейм, решивший вдруг сломать замок, пока они находились внутри библиотеки.       По приходе в комнату они не обнаруживают Достоевского, что слегка странно, учитывая, что тот часом раннее собирался в медпункт за снотворным. Как-то слишком долго ходит, учитывая, что приют не такой уж и большой. — Библиотека на этаж выше, чем медпункт. — Сигма выдаёт это совершенно неожиданно даже для самого себя, но не то чтобы они оба собираются обращать на это какое-то внимание… Ибо вместо какой-либо тревоги или беспокойства он просто приземляется на матрац своей кровати, притягивает плеер и втыкает в одно ухо наушник. — Ага, знаю. Тоже заметил. — Коля пожимает плечами и, сунув от греха подальше под кровать три аэрозольных баллончика, садится рядом с Сигмой. Краска им ещё пригодится, но пока Феди нет на месте доставать её бессмысленно. Не честно будет по отношению к нему разрисовывать стену вдвоём, пусть и кажется на первый взгляд чем-то… Романтичным? Нет, всё-таки они дружат втроём.       Время сончаса уже давно подошло к концу и даже за полдником Феди не обнаруживается, что, вообще-то, не так уж и удивляет. В последнее время тот вообще часто стал пропускать приёмы пищи, но тревогу пока никто не бьёт. Вероятно, смерть близкого человека действительно в каком-то плане выбила его из колеи, но, стоит полагать, ему просто нужно время. — Угадайте, кого таскали к приютовскому психологу. — Достоевский зевает, когда они вдруг сталкиваются в коридоре после полдника.       Фёдор без труда ловит булочку с повидлом, брошенную Гоголем прямо ему в руки и случайно замечает на себе взгляд Сигмы. Только сейчас он заметил, что Достоевский мало того, что по-прежнему в пижаме, так ещё и босиком. И так он проходил весь день.? — К психологу? — Сигма изгибает бровь. — Ну да, а что? — Ну, ты вроде за снотворным ходил, а попал к мозгоправу. — пожимает плечами Коля открывая дверь в их комнату. — Ой, заткнись. — в спину Гоголя уже летит булочка, но Коля лишь ловко её ловит и откидывает обратно хозяину. — Мне его просто так давать не хотели, пришлось с той женщиной беседовать. — Хе… Никогда не забуду, как она тебе пыталась аутизм поставить. — Страшная женщина. — соглашается Федя, направляясь к комоду. — Так и не поняла, что я ни тогда, ни сейчас просто не горел желанием с ней общаться. — Ну не знаю… Ты действительно как-то разговорился. Последние несколько дней почти совсем молчал. — Замечает Сигма, уже забравшись с ногами на подоконник. Это не упрёк или что-то в этом роде, просто факт. — Есть такое. — Достоевский снова кивает и, открыв один из ящиков, достаёт упаковку мятных жвачек, сразу же отправляя в рот пару подушечек. — На вопросы отвечать пришлось, вот и русскую речь вспомнил. — А чего спрашивали-то? — Коля запрыгивает на верхний ярус кровати и, закинув руки за голову, располагается на спине. — Много чего. — Федя пожимает плечами и, сунув жвачку обратно в ящик, задвигает его. — Я даже не запоминал, ни одним вопросом не попали, но меня больше возмущает другое: снотворное мне в комнату так и не дали забрать, пообещали выдавать вечером. Думают что ли, что я наглотаться вздумаю… — Наглотаться? — Сигма изгибает бровь. Суицидальные наклонности всё ещё остаются за гранью его понимания. — И для чего это? — Да вот сам не знаю… — Фёдор пожимает плечами, присев на край комода. — Очень глупо, на самом деле. Организм обязательно ведь решит себя очистить, если большую дозу чего-либо закинуть. Там и понос, и рвота одновременно обещаны. Не думаю, что кому-то захочется, чтобы его труп нашли в таком состоянии. — Действи-и-ительно, и почему тебе снотворное в комнату не дали… — Коля разыгрывает театральное удивление. — Это другое. — отрицательно качает головой Достоевский и, кажется, их разговор перетекает в русло психологии. Даже удиаительно… Всего пару дней назад они обсуждали детство, а теперь вдруг дошли и до темы ментального здоровья. Растут, что ли… — Хотя их тоже понять можно, учитывая, каким было моё первое появление в приюте. — Да и не только это. — поддакивает Гоголь. — Всё ещё не понимаю, что значит «депрессивное существо». — тяжело вздыхает Сигма, приоткрывая форточку, тем самым впуская в комнату поток тёплого летнего воздуха. — А, забей, это не объяснить, скорее увидеть надо. — отмахивается Коля. — он просто в принципе отвратительно переносит какие-либо перемены, вот и клинит иногда. — Кто бы говорил. — устало усмехается Достоевский, да и со стороны Гоголя уже доносится слегка нервный смешок: — Ладно, есть такое. — он закатывает глаза. — Но признайтесь, со стороны угарно смотрится! — Если ты сейчас про ту штуку, которая у тебя произошла в смену Цветаевой, то нет. Не очень смешно. — Сигма неодобрительно окидывает его взглядом. — Ва-а-а, Сигма, ну не начина-а-ай… Коля свешивается головой с высота второго этажа кровати и сверху вниз смотрит на друзей. — Вы оба сли-и-ишком много значения этому придаёте, зануды, блин… — Да хоть оладушек. — своим спокойным и холодным тоном передразнивает его Федя, бессмысленно рассматривая собственные ноги. — У тебя это ни раз было. — Ла-ла-ла, не слушаю!       Двое друзей синхронно переводят на него взгляды, когда тот начинает вести себя совершенно по-детски и неадекватно, закрывая уши руками от нежелания разжёвывать эту тему. — Окей, я промолчу. — обречённо вздыхает Сигма, давно смирившись с тем, какой в какой же цирк попал. — Наверное, даже при желании не нашёл бы, что сказать. — Ну почему же? — задумчиво тянет Федя. — Мы всегда можем сказать, что он дурак. — Это понятно, — чуть улыбается краем губ Сигма. — но я немного о другом. Не знаю. Не вписываюсь я как-то сюда, понятия не имею, что нужно говорить. — Ясно, кризис личности. — Достоевский пожимает плечами так, словно ему всё элементарно просто, как какому-то Шерлоку Холмсу. — Привыкай, перерастёшь. Ты же своего прошлого не помнишь, вот и не знаешь, куда себя деть. — Угу, — Сигма кивает и вдруг хмурится. — Нет, я сейчас всё-таки тоже просто уши заткну, мне тоже не особо нравится. Депрессивно. — Ну, как хочешь.       Всплеснув руками, Фёдор всё же оказывается в своей постели. Столовская булочка одиноко осталась на комоде, а Достоевский уже закутывается в кокон из одеяла. Сончас уже давным-давно прошёл, а до отбоя ещё далеко, но не то чтобы это его волновало…

***

      Гоголь, не обладая ни каплей терпения и с рождения считающийся донельзя гиперактивным ребёнком, действительно старается усидеть на месте и усердно сплетает одуванчики в один большой венок под зорким контролем Барто.       Сигма сейчас определённо точно находится где-то в комнате Вани, если, конечно, план Коли не пошёл ко дну без его ведома. Да, возможно, неожиданно завлекать Сигму на игру в карты с Гончаровым, а затем просто предательски исчезать на час под предлогом сгонять до туалета — это совершенно не по-товарищески, но что уж имеем… В любом случае, он уже кое что успел пообещать… Пообещал и, естественно, жёстко с этим облажался, поскольку сам никогда в жизни этим не занимался и желанием научиться не горел. Но, как говорится, «назвался груздем — полезай в кузов», вот и приходится запоминать алгоритм переплетения кисло-солёных жёлтых одуванчиков.       Этот час кажется для него самым адским за всю жизнь, ибо все попытки сосредоточиться на нужном терпят крах за неимением концентрации.       Где сейчас Федька? Вероятно, там же, где и вчера. Последние две недели в их комнате вместо Достоевского вдруг завелось определённо что-то очень депрессивное и паранормальное, ибо ну не может человек чисто физически столько времени проводить в постели, да ещё и в пижаме. Питается это «нечто» исключительно булочками из столовой, которыми в него буквально приходится кидаться, лишь бы уже запихнул в себя что-то. Пару-тройку раз выходит из комнаты в туалет, если, конечно, хорошенько пнуть, а вот в медпункт за снотворным ходит сам и стабильно каждый вечер. Только вот… Что-то его друзьям подсказывает, что не снотворное это, а глицин какой-то, ибо Федька как не спал, так и не спит. Так и пялится в потолок с наушниками в ушах двадцать четыре на семь.       В прочем… Сейчас не об этом. Где-то в траве смешно прыгнул кузнечик, привлекая собой внимание Коли.       Зелёный кузнечик, а на лапках чуть желтоватый… Какой для Сигмы на вкус зелёный? — Ну куда суёшь, ну Коль, ну ты посмотри… — причитает Львовна, резко выводя Гоголя из лёгкого ступора. — Ну не то же ушко! Коля стонет. Стонет от безнадёги и бросает венок в траву, отрекаясь от этого бесформенного гомункула. Туда же летят и оставшиеся цветы. — Не можу я! Не можу и всё!       Падение лицом в траву следом за одуванчиками оказывается не столь успокаивающим, коим казалось изначально, потому не проходит и минуты, как Коля уже валяется, катается по траве, собирает всевозможных клещей, клопов и тому подобную живность себе на волосы лишь потому, что это жуть как успокаивает после часа монотонной работы. — Вот же ж дурной…       Барто лишь качает головой, не сильно удивляясь этакой картиной маслом перед собой. Ну ребёнок же, что с него взять.       Кто бы мог подумать, что уже через пару часов на этом злополучном газоне он будет сидеть вместе с Сигмой... Малышня из группы Агнии Львовны учтиво понасобирала им гору одуванчиков под предлогом игры, потому всё, что остаётся сейчас Коле — это сыграть роль порядочного учителя, который сто процентов знает, что делать. – В общем, – Гоголь настырно суёт ему в руки два одуванчика с длинными стеблями. – Ты должен взять их и завернуть один стебель вокруг другого. – Вот так?       Сигма выжидающе смотрит, ждёт ответа, а Коля, вот честно, и сам не знает... То ли забыл, то ли снова что-то перепутал. Нет, наверное, всё-таки не так, но... – Да. Молодец.       Вот же дурак, но главное в такие моменты говорить уверенно: да, правильно. – Стой, я кажется знаю. – Сигма сводит брови к переносице и со стороны это выглядит действительно уморительно. Серьёзный Сигма — это в принципе всегда довольно мило, а в моменты озарение так вообще... – Вот, дальше нужно так завернуть и продеть в ушко. – А? – Коля хлопает глазами, склрняет голову в бок и странно смотрит на друга. А вот это уже выглядит правильнее, чем то, что Коля запомнил. – Ты ведь говорил, что не умеешь. – Видимо, умею. – кажется, роль учителя на себя берёт Сигма и, слегка высунув кончик языка, сосредоточенно впоетает в свой венок ещё парочку цветов. Так вот у кого Коле стоит поучиться концентрации внимания... – Э-э... Погоди, Коль, ты неправильно делаешь.       Случайно заметив, как Гоголь бессмысленно перебирает в руках несколько одуванчиков, открыто пялясь на него, Сигма лишь растерянно и с долей смущения отвёл взгляд в сторону, а дальше руки уже сами потянулись к рукам напротив. – Вот так, иначе не будет держаться. – у Сигмы щёки розовеют, когда он, чуть касаясь своей ладонью тыльной стороны ладони друга, направляет его одуванчик в нужном направлении и продевает в ушко. – Да-да, всё, понял. – торопливо кивает Коля, глупо улыбаясь и снова задерживая взгляд на одной точке. – А... Это... У тебя щёки красные... – Что? – Сигма склоняет голову в бок и вдруг действительно чувствует, как лицо пылает. – А! Там... Это... Лаванда! – Лаванда? – Лаванда!       Сигма растерянно прячет лицо, нервно склоняюсь почти к самой траве, лишь бы провалиться сквозь землю. Венок в его руках тут же начинает сплетаться будто бы сам собой, парень только и делает, что периодически хватается за новый и новый цветок. Это определённо очень смущающе.

***

      Сигма в эту ночь засыпает в раздумьях о той неловкости и растерянности, что ударили по ним сегодня днём во дворе приюта и, честно, до сих пор списывает это на внезапный приступ аллергии, а винит во всём никого иного, как одинокий цветок лаванды в приютовской клумбе, ибо на данный момент для него это остаётся единственным логическим объяснением всего. Глаза слипаются, стена плывёт. Последнее, что видит Сигма прежде, чем заснуть — это те самые три рисунка аэрозольными баллончиками, который они втроём вывели всего пару недель назад. Фиолетовый рисунок — рисунок Сигмы, его собственный портрет, а два других — Коля и Федя, белым и чёрным цветом. На языке сладко-горький привкус, а веки уже предательски слиплись.

Сигма спит. Спит и даже не знает, что это их последняя ночь в стенах приюта.

      Пепельно-красный беспощадно жжёт язык, в глазах рябит, а уши заложены от непрекращающегося воя пожарной сирены. В нос бьёт обжигающе-бордовый и Сигма, находясь в их комнате в тревожном одиночестве, понятия не имеет, что должен делать.

      Ни одного из друзей нет на местах, лишь на комоде бессмысленно валяется пустая пачка из-под мятной жвачки, принадлежащая Достоевскому.