6.
16 мая 2022 г., 23:13
Беда была в том, что теперь Юнхо хотелось постоянно. Хотя бы держать за руку. Хотя бы приобнимать за плечи, слушая, как он что-то свистит, щебечет и шипит по-своему, пытаясь о чём-то рассказать альфе. Но Минги был непоседливым, очень деловитым и каким-то недоверчиво-счастливым. Он как будто пытался опробовать границы своих владений в доме Юнхо, саду Юнхо, сердце Юнхо.
И дом, и сад были для него полностью открыты: Юнхо за три дня показал ему всё-всё-всё, а когда заметил в глазах сожаление на слабо забитый ледник, пошёл на короткую охоту вместе с Хёнджином. Тот откликнулся на просьбу с такой готовностью, что Юнхо невольно пристально посмотрел на него: бледное, очень красивое и выразительное лицо альфы было внешне спокойным, но всё портил мутный взгляд, который Юнхо совсем не понравился. О его проблемах с принятием своего горя Чон знал, так что оправдал свою внеплановую охоту ещё и попыткой отвлечь несчастного альфу от его беды.
Он ушёл утром, не разбудив Минги, так как не смог себя заставить прервать его сладкий, до нежной слюнки на подушке, сон, а пришёл к закату. Охота вышла утомительной, но зато он принёс Минги половину тушки оленя. Когда он вошёл, омега бросился к нему, что-то шепча и причитая, и он увидел в глазах юноши слёзы.
— Что случилось, солнышко? — испуганно спросил Юнхо.
Но омега только пролепетал что-то, а потом прижался к нему и заплакал сильнее. Юнхо беспомощно гладил его по голове, не понимая, что не так, и мучительно пытался сообразить, как узнать, в чем дело.
И только потом, когда он, не придумав ничего более действенного, чем просто уложить юношу рядом с собой, так как спать они теперь ложились в одну постель, и загладить, убаюкать, мягко касаясь губами его щёк и виска, — только тогда до него дошло, что, видимо, Минги ужасно беспокоился за него весь день. Ведь он не знал, куда ушёл его альфа. Юнхо тихо застонал и стиснул до боли себе кожу на бедре, наказывая себя за недогадливость. Привычка быть одному, ни о чьём спокойствии не заботиться, быть полностью свободным в своих действиях сыграла с ним злую шутку. И он поклялся себе, что больше никогда не заставит своего омегу беспокоиться за него.
Они не повторяли свой горячий опыт первой ночи, потому что... наверно, потому что очень уставали оба. Хотя Юнхо, конечно, ощущал в себе силы небывалые с самого появления Минги: ему надо было поднимать хозяйство быстрее, чтобы его омега ни в чём не нуждался. Да и Минги постоянно что-то чистил, драил, стирал, бегая на речку, хотя Юнхо ворчал, что всё и так чистое и руки в холодной воде лишний раз мочить необязательно.
Так что когда они добирались до постели, то их хватало лишь на невинные нежности, хотя подгорало у Юнхо весьма сильно. Но Минги, едва ложился под бок своему альфе и начинал, чуть постанывая от наслаждения, дышать над его шеей, засыпал быстро и крепко, прямо под мягкими, осторожными поцелуями Юнхо, которые ему явно нравились безумно, но он был не в силах сопротивляться своей усталости. А будить его, чтобы попробовать, наконец, то, о чем грезилось до алого румянца, Юнхо было стыдно. И он терпеливо оглаживал стройное тело, окованное сном, и мысленно выцеловывал на нём алые узоры. Он утешал своего голодно рычащего волка, рвущегося с повода и истекающего слюной, тем, что завтра обязательно попробует уговорить омегу на что-то, кроме тёплых и уютных объятий. Однако завтра повторялось все с начала. И Юнхо, ужасно боясь показаться грубым, навязчивым или тем более жестоким, оставался ни с чем.
Вот и тогда, после охоты и слёз Минги, он просто с нежностью склонился над заснувшим омегой, осторожно прижимая его к своему плечу разрумянившейся от сна щекой, и провёл бережно ладонью по его руке... боку... бедру... А потом невольно ладонь скользнула дальше, и он трепетно огладил упругие половинки, спрятанные в полотняные мягкие короткие штанишки, которые Минги успел себе сварганить из старых, тщательно выстиранных штанов Юнхо — специально, чтобы спать.
Затем, чуть отстранившись, Юнхо стал пристально, не желая отрываться ни на секунду, ласкать взглядом лицо своего истинного: его длинные ресницы, острые скулы, начавшие совсем чуть-чуть, но наливаться здоровьем, его длинную шею, влажно блеснувшую в свете Луны, что заглянула к ним в окно. Он уговаривал себя убрать руку, перестать лапать юношу и оставить его, наплакавшегося из-за глупости своего альфы, в покое, но рука не слушалась его. Ощущение плоти под пальцами — упругой, тёплой, с острой ямочкой у поясницы — оно сводило с ума, туманило жаждой голову и звало в пропасть.
Юнхо коротко простонал, чувствуя болезненную тяжесть в налитом желанием естестве, — и рука сама потянулась туда, чтобы удовлетворить, помочь... дать то, чего хотелось до зубовного скрежета. Но вот так откровенно ласкать себя с омегой у плеча Юнхо показалось настолько постыдным, что он, залившись краской, торопливо снял с себя приятную тяжесть омежьего тела, повернув Минги к себе спиной, — и, быстро встав, вышел в сени. Дальше не смог пройти, потому что там, дальше, уже не чувствовался нежный, остро-терпкий запах Минги, а ему был нужен хотя бы он, хотя бы этот запах. Это было почти до боли приятно, очень быстро — и так ярко в конце, что Юнхо, не выдержав, испустил глухой и страстный рык — и опустился без сил у стены. Ему было очень-очень стыдно: всё же он был не щенком-недомерком, чтобы вот так спускать на спящего омегу. Но он ничего не мог с собой поделать. У него хватило ещё сил омыться ледяной водой из кадки, что стояла в сенях. Это его освежило и взбодрило, и, чуть подрагивая, он лёг обратно к омеге полный решимости всё же поговорить с Минги следующим же вечером по поводу своих желаний. Хотя бы спросить. Хотя бы намекнуть, что... что очень хочется!
Однако, взглянув на невинно приоткрытые губы Минги, трепет теней от ресниц под его глазами, Юнхо снова с нежной тоской понял, что не решится. Он напугает своего мальчика. Он покажет себя диким и нетерпеливым зверем. Они ведь почти не знакомы. А то, что Минги сам пришёл в его постель, да ещё и так ярко... Бедный омега, видимо, думал, что должен как-то показать, что хочет быть рядом со своим альфой, что готов на всё... Наверно... Но ведь это не значило, что надо заставлять за это желание платить! Хотя, конечно, почему нет...
Вообще мысль о той ночи, о том, что вытворял с ним Минги, не укладывалась в ту картину мира, которую — возможно, и слишком поспешно — построил себе Юнхо. Но он, за неимением иной возможности понять, что это было, просто решил пока самостоятельно придумать объяснения, как-то пытаясь оправдать Минги, хотя и не до конца решил: а надо ли оправдывать омегу или... или не было в этом ничего такого, ведь они истинные, в конце концов. Может, он тоже тогда не смог противиться желаниям своего юного тела?
В общем, Юнхо пытался запретить себе думать об этом всем. И о Минги как о предмете постоянного жгучего желания — в особенности. Он пытался. Но волку внутри было глубоко наплевать на его попытки. Волк стал приводить Минги в его сны каждую ночь. Он заставлял омегу раздеваться, опускаться на колени — и... двигаться на естестве Юнхо так размеренно и хорошо, что альфа не мог ничего с этим поделать. А потом проклятый мучитель заставлял Минги поднимать на Чона мутные от страсти глаза, при этом не выпуская его там, внизу, из своих пухлых... Юнхо торопливо пытался что-то сказать Минги, убедить его, что он не должен, что это... всё... а... аах-хааа... да! Да!!
Всё кончалось всегда одинаково. И так было несколько ночей подряд. И хорошо, что Минги всё же оказался немного засоней и не просыпался ни от первых солнечных лучей у себя на щеках, ни от стонов Юнхо. А тот, очнувшись, вынырнув из патоки стыдного сна, ещё вынужден был лежать какое-то время, приходя в себя и чувствуя, как медленно к нему возвращается ощущение этого мира вместе с лучшим в этом мире ароматом его омеги и тяжестью его головы у себя в выемке плеча. И сколько он так выдержит — Юнхо не знал. Однако то, что терпение подходило к концу, хотя и времени-то прошло всего-ничего, ужасно злило альфу и разочаровывало его в самом себе. Но сделать с этим он, сколько ни пытался, ничего не мог.
***
В конце недели к ним в дом пришли Сонхва и Хонджун. Пришли, когда они с Минги уже сели ужинать, так что по традиции гости сначала сели порядком угоститься, поговорить о постороннем. С неудовольствием Юнхо заметил, как стушевался, сжался Минги, когда увидел гостей. Певучий, открытый и всегда улыбающийся для Юнхо, сейчас он как будто был готов бежать в дальнюю комнату, чтобы запереться там и, забившись в тёмный уголок, переждать их визит. Но Юнхо строго глянул на него — и Минги, бледный и испуганный, подал две тарелки и чинно, как и положено законному омеге, хозяину дома, разложил гостям еду: картофельную запеканку. У волков такого не делали. Минги разминал картошку, прежде чем уложить её в форму для запекания, затем клал мелкие куски жареной оленины с морковью, луком и чесноком, а сверху укладывал опять же мятую картошку. Это было теперь любимым блюдом Юнхо, хотя он и пробовал его до этого только раз. И так удачно вышло, что Минги решил побаловать своего альфу именно сегодня: Юнхо смог похвастаться мастерством своего омеги перед вожаком и его женихом (Юнхо искренне надеялся, что у них всё хорошо, ладно и наконец-то идёт к свадьбе). Хонджун смёл запеканку мгновенно, восхищённо поднял глаза на замершего в углу Минги и сказал: — О, мати Луна, что это такое? Это... —... просто волшебно! — дожёвывая последний кусок, закончил Сонхва. — Это мой Минги сделал, — надуваясь от гордости, сказал Юнхо. — Он у меня готовит, как Мастер печи в покоях Мати Луны! Сонхва и Хонджун переглянулись и засмеялись, но уважительно, так что Юнхо и сам засмеялся вместе с ними. — Об этом твоём Мастере мы и хотели с тобой поговорить, — сказал Сонхва. Он виновато посмотрел на Хонджуна, но тот лишь тяжело вздохнул, так что вожак продолжил: — Не мог бы он нам помочь убедить своих соплеменников согласиться стать омегами нашим волкам? Юнхо выронил изо рта кусок запеканки и вытаращил глаза на Сонхва. — Уг-хх-х... — Он попробовал быстро проглотить, но подавился, и Минги шустро вскочил и налил ему воды. Попив, Юнхо снова заговорил: — Убедить? Сонхва... а... разве надо убеждать? Их? Сонхва выразительно посмотрел на мрачно пялящегося в сторону Хонджуна и громко вздохнул, кашлянув. Омега тут же взвился: — А что, не надо? Не надо разрешения спрашивать? — Ну, вообще-то нет, — тихо ответил ему Сонхва, и Юнхо понял, что этот спор у них далеко не первый. Он лишь тихо глотал воду и поглядывал на Минги, который с восторженным испугом блестел своими глазами из угла и смотрел только на Хонджуна. Видимо, омегу, который спорит с альфой, да ещё и с вожаком, он видел в своей жизни впервые. А Юнхо нет, он насмотрелся на бои этих двоих вдоволь. Поэтому он просто слушал. Сонхва страстно доказывал, что волки имеют право вообще взять омег как трофеи и сделать с ними, что угодно, мстя за семьи и любимых, и неважно, что сами омеги ничего не делали, это — омеги врагов. Их вообще насилуют на поле боя и оставляют там же со вспоротыми животами. Хонджун же упрямо мотал головой и говорил о том, что на поле боя бы и оставляли, а сейчас, когда они привели этих мальчишек в дом, накормили, дали надежду, отнимать её, отдавая на потеху толпе голодных альф, — подлость. Потому что это уже не враги, это — несчастные пленники. И умение обращаться с ними показывает, насколько они, волки, отличаются от варваров-кочевников... В общем, правы были оба, как и всегда. Юнхо бы и дальше послушал, но Минги не привык к тому, что любая ссора этих двоих превращалась в пожар с ураганом в центре, поэтому у него уже через несколько минут были такие глаза, что Юнхо понял: ещё немного, и его омега хлопнется в обморок. — Хватит, — резко сказал он. — Вы пугаете моего Минги. Хватит. Волки умолкли, удивлённо переглянулись и одинаково виновато посмотрели на него. Юнхо тяжело вздохнул и твердо произнёс: — Я думаю, раз уж есть такая мысль, то почему нет. По-хорошему — оно всегда лучше. И чтобы омеги не сопротивлялись, не кричали, чтобы нашим их не пришлось тащить, конечно, их надо предупредить. — Хонджун нахмурился, но промолчал, как и Сонхва, который задумчиво смотрел на Юнхо и чуть прокачивал головой. Юнхо крякнул и смущённо посмотрел на Минги. — Но я не понимаю, при чём тут мой омега? Вы думаете, что они ему поверят? — Но ты его забрал, — немного смущённо ответил Хонджун. — И вроде как вы... нашли общий язык. Может, увидев, что это с нами, волками, возможно, омежки поверят в то, что и у них может что-то получиться? Юнхо нахмурился, пытаясь сообразить, стоит говорить или нет, но потом решительно выдохнул и сказал: — У нас и не могло не получиться. Мы — истинные. Сонхва изумленно распахнул глаза, а Хонджун замер на секунду, а потом обречённо выдохнул. — Вот как... — тихо сказал он, а потом скупо улыбнулся и потрепал Юнхо по плечу. — Поздравляю, брат. Юнхо улыбнулся в ответ и приобнял его, дружески трепля по голове, и мягко прижал к себе: Хонджун, хотя и улыбался, выглядел потерянным и крайне разочарованным. Очевидно, он очень надеялся на помощь Юнхо и его омеги, действенную, убедительную помощь, а сейчас едва не плакал, хотя и упорно хмурил брови, отводя глаза. — Это... Это ничего не меняет, — сказал Сонхва, косясь на него нерешительно. А потом добавил: — Наоборот. Вот видишь, даже Мати Луна на нашей стороне! Она дала шанс волку и кочевнику — почему не может дать другим? — Ты понимаешь, что это другое, если бы они сами договорились, а так... — устало выдохнул Хонджун и, сжав руки на столе, опустил голову. Только сейчас Юнхо увидел, каким усталым, измождённым был его друг. И он снова хотел по привычке погладить его волосы, даже руку протянул, но мельком зацепил взгляд Минги — и быстро убрал руку вниз. Омега, не отрываясь, смотрел на ладонь Юнхо, по-хозяйски положенную на плечо Хонджуна. И в глазах у Минги была чёрная тоска, растерянность и... обречённость какая-то что ли. Рука Юнхо соскользнула с плеча омеги, и Чон виновато покосился на Минги. Но тот уже смотрел перед собой, в свою тарелку с почти не тронутой запеканкой, и с силой сжимал губы. — Пусть он всё равно скажет, что ничего страшного с ними не будет, что всё у нас с ними получится, если они хотя бы попробуют не бояться, — снова настырно сказал Сонхва. Он уже, кажется, и забыл, что был против всяких предупреждений. Сейчас его, видимо, волновало только то, насколько расстроенным был его омега: он хотел ему помочь. — А если не получится, если наши... подведут? Мой омега будет виноват? — тихо спросил Юнхо. — А если подведут... — тут же зло вскинул голову Хонджун. Но Сонхва его прервал: — Не получится — смогут уйти. Мы построим им жильё, будем кормить. Не с первого раза, так со второго найдут себе кого-нибудь. И что-то — да принесут стае. — Все-таки не даёт тебе покоя мысль устроить в слободе дом со стыдными омегами, — прошипел Хонджун, кидая на него убийственный взгляд. — По прежнему месту скучаешь? По тем своим вылазкам? Юнхо быстро опустил глаза, чтобы спрятать улыбку. Он хорошо знал, что во время визитов к свободным и безотказным омежкам из прежней их человеческой деревни Сонхва ни разу ни к одному из них притронуться так и не решился, лишь сидел да пил дурное пиво внизу, в таверне, пока его товарищи по вылазке развлекались. И то, что причина такого поведения вожака сейчас так явно и отчаянно его ревновала, выглядело очень мило. Но Сонхва милоты момента не оценил и сердито нахмурился: — При чём тут это? А куда их девать? Поселим отдельно от волков, будут вместе жить, шить там, растить чего-нибудь. А как ты предлагаешь? — Ты же понимаешь, что молодые и свободные, а также эти, Чонвон и его друзья, которые от тебя требуют этих омег как награду, чтобы рвать их на ложе, — будут ходоками туда! Не возьмут к себе — так будут насиловать там! — Тогда что? — возмутился Сонхва, блистая своими тёмными, как ночь, глазами. — Что тогда? Выгнать? В лес? Обратно к своим — раз наших не хотят или не могут удовлетворять? Это, по-твоему, будет честнее? — Пообещай им свою нерушимую защиту вожака стаи, — твёрдо сказал Хонджун. На эти слова Сонхва вскинулся так, что Минги вздрогнул и сильно побледнел: в бешенстве волк-вожак был страшен. И Юнхо решительно пересел к своему омеге, прикрывая его так, чтобы тот оказался у него за спиной. Хонджуну и Сонхва, однако, было не до него: омега, презрительно сверкнув глазами на обнажённые в раздражении клыки вождя, решительно продолжил: — Почему нет? Просто скажи, чтобы не смел никто их силой трогать, чтобы относились с уважением. Не смогут ужиться с альфой, обидят их наши — пообещай, по крайней мере, право сразу уйти! Пригрози нашим ответственностью за настоящую жестокость, если покалечат или тем более... — Хонджун оскалился и сверкнул красным в глазах. — Пусть тем, кого обидят, будет дарован хотя бы честный покой в том доме, куда они смогут уйти. И нашим скажи, чтобы если уж не смогут удержать или сдержаться, если омега уйдёт, то не смели больше к нему подходить или задевать. Скажи, что они — гости для тебя. А гости неприкосновенны. — Кочевники — неприкосновенны?! — прорычал в бешенстве Сонхва. — Ты спятил? Эти братья и женихи убийц наших родных?! Эти грязные... Обычно, когда Сонхва злился, Юнхо предпочитал честно опускать глаза и поджимать хвост, признавая силу и власть вожака, даже если они были вот так — в доме Чонов, но тут что-то щёлкнуло в нём, и он, оскалившись, глухо и опасно заворчал, чувствуя, как поднимается в нём гнев и злоба. И Сонхва его услышал. И понял. Оскорблять омегу-хозяина дома, даже в таких обстоятельствах... Это было бесчестно, особенно — только что преломив в этом доме данный этим омегой хлеб. И вожак мгновенно спрятал клыки, сжал кулаки, успокаиваясь, и покаянно слегка склонил голову в сторону испуганно выглядывавшего из-за плеча Юнхо Минги, на что тот, тихо пискнув, поспешно снова спрятался за спиной своего альфы. Хонджун сидел, не шелохнувшись, лишь горькая мина застыла на его лице. А Сонхва, успокоившись, продолжил чуть тише: — Нет никакого смысла ставить нашим такие условия. Они что же: будут кормить этих мальчишек, поить, одевать, кров им давать, а омеги будут просто — неприкосновенны? Кто тогда их вообще возьмёт? Кому нужен сейчас лишний рот, за который ещё и отвечать надо? А у нас и так по слободе недовольство ползёт, что мы кормим тех, кого надо было ещё там... понимаешь? Сонхва снова был прав. Настолько, что молчал и Хонджун, лишь тоскливо поджимал губы. У Юнхо сердце сжалось от жалости к этим двоим. И поэтому законный вполне вопрос: какого лешего тогда вообще надо было тащить этих омег в слободу — он проглотил. Прикрыл глаза на пару секунд, вслушиваясь в мягкую ночную тишь, что струилась в приоткрытое окно вместе со свежим ароматом весенней ночи. Он чувствовал — остро и с нежностью — дыхание своего омеги у себя на затылке. А ещё рука юноши грела бок Юнхо. — Не приказывай, — негромко сказал Чон, переводя взгляд на встрепенувшегося Сонхва. — Попроси. Призови к совести. Воззови к Мати Луне: она милосердна к изгнанникам и потерянным душам. А эти омеги... есть ли хоть кто-то сейчас более потерянный, чем они? Юнхо опустил голову и тяжело вздохнул. Омежка позади него вдруг тихо и осторожно прильнул к нему. Не обнял, не придвинулся вплотную — лишь голову ему на затылок положил, щекоча своими кудрями, и чуть сильнее прихватил пальцами за бока. И Юнхо еле сдержался, чтобы не заурчать от нежности, тая под этой внезапной доверчивой лаской своего истинного. — Это может быть правильным, — сказал Хонджун, подняв голову и чуть тревожно глядя на хмурого Сонхва. — Но омегам всё же сказать, что, если надо будет, они могут обратиться к тебе, пожаловаться. И однако предупреди, что выбора у них нет, если альфа забирает — они идут и пробуют быть... мхм... — Он на секунду смутился под пристальным взглядом вожака, но нахмурился и упрямо продолжил: — Да, пусть будут к нашим тогда поласковей... Оба должны хотя бы попытаться. — Оба, да? — вдруг как-то откровенно горько спросил Сонхва, а Хонджун покраснел и отвернулся. Вожак тяжело вздохнул и покосился на задумчиво смотрящего в стену Юнхо, а потом сказал решительно: — И всё же надо бы, чтобы они услышали всё это из уст кого-то своего. Попроси своего омегу поговорить... — Как я его попрошу? — тихо спросил Юнхо, боясь пошевелиться: ему почему-то показалось, что Минги приснул на его спине. — Я не умею говорить на их жутком языке. — Но как-то же вы объясняетесь? — недоверчиво вскинулся, повернувшись к нему Хонджун. — Ну... — Юнхо смущённо потёр подбородок. — Мы обычно как-то понимаем друг друга почти без слов. То есть он мне постоянно что-то говорит, песни свои поёт, а я... Иногда киваю, даже не понимая, что он говорит, а иногда его свист и выпевание как-то само в голове складывается в то, что он хотел сказать. Но так не всегда. — Внезапно он кое-что вспомнил и, встрепенувшись, повернул голову к Сонхва: — Там, когда я забирал его, был омега. И он говорил по-нашему. Может, пусть он... — Откуда он может что-то о нас знать? — резко спросил Хонджун. — Не придумывай, смысл именно в том... — Да подожди ты! — возмутился Юнхо. — Может, он объяснит моему Минги, чего мы от него хотим. И он... просто расскажет историю нашу с ним? Я... — Юнхо прикусил губу, внезапно поняв, что как раз историю их жуткого знакомства он точно не хотел бы никому рассказывать, а уж Минги наверняка откажется. — Я имею в виду, — поправился он, — что он может просто рассказать, о нас, о тебе и... Хонджуне, о том, что здесь никого не бьют и не... — Он поперхнулся, быстро вспомнив свои сны, яростно покраснел, и добавил чуть тише: — Ну, в общем, может, он попробует этими рассказами подготовить их? На этом они и порешили. Выбор определили делать на Широкой поляне, немного ближе к лесу, но самое удобное место. И день назначили — через три дня.***
На следующий день, перед тем как вести его к омегам во времянки, Юнхо дал Минги новую одежду. За это он был вознаграждён сначала изумлённым взглядом, тревожным и даже каким-то... подозрительным. Но когда он уверенно развернул её перед чуть сжавшимся на лавке юношей, тот восторженно ахнул и сжал руки на груди. А потом весь покрылся смущённым румянцем от восторга. Когда же Юнхо увидел Минги в этой одежде: в домотканой рубахе с красным поясом, тёмных, добротных, отличной ткани штанах и большом длинном жилете с меховыми вставками, — то на его лице, видимо, выразилось настолько большое восхищение, что Минги от избытка чувств кинулся к нему и спрятал лицо у него в сгибе шеи. Ну, будь омега пониже, наверно, уткнулся бы в грудь или повис бы на нём, а так — просто обнял крепко-крепко и смущённо нырнул горячей щекой альфе в чувствительное местечко под челюстью. От этого у Юнхо пошла дрожь по телу, дёрнулось всё и везде, он зарычал и сжал руки покрепче на талии и спине омеги. А потом невольно прикрыл глаза, внюхиваясь в откровенно зацветший сладостью запах истинного, и опустил одну руку на упругую омежью округлость пониже спины. И сжал пальцы, замирая. Замер и Минги, тут же испуганно поджавшись... А потом медленно расслабился и, чуть повернув лицо, мягко и игриво куснул Юнхо в челюсть. Альфа от неожиданности изумлённо рыкнул и снова жадно сжал пальцы, чтобы у Минги не осталось никаких сомнений в том, на что он намекает. И через пару секунд он ощутил, как горячий шаловливый язычок прошёлся по его шее, а острые зубки снова прихватили кожу на челюсти. Понял он всё — его омега. Очень даже неплохо понял. — Минги... — прошептал Юнхо, опуская и вторую руку и начиная мягко сминать половинки своего желанного. — Минги... я... я так хочу тебя... И омега заурчал ему прямо в ухо... От этого явного призыва, от того, что это было так неожиданно и до боли сладко, у Юнхо голова пошла кругом. Он, рыча, подхватил Минги почти на руки и вжал в стену, находя своим мгновенно омутневшим взглядом его тёмно-медовый — и убеждаясь, что юноша возбужден не меньше. Юнхо приник к его губам, питаясь их нежностью, как питаются первым глотком воздуха после длительного пребывания на глубине, когда лёгкие жжёт, когда голова ничего не соображает, а всё тело колет тысячей иголок восторга: жив! Ты — жив! И омега ответил ему — так же откровенно, открывая губы, разжимая под его напором зубы, кидаясь к нему, прямо в пламя его безумного желания — бесстрашно, полностью, до конца. И Юнхо бы взял его — прямо вот так, у стены, он бы трахал своего омегу, даже не раздев, просто дотянувшись до его нутра, так, что тот бы забыл обо всём на свете, кроме стонов и сладкого имени своего альфы, но... Но в этот момент раздался стук в дверь и голос Хонджуна, который вызвался сопровождать их к омегам-перелётчикам: — Эй, хозяева, пора! Эй! Хватит зажиматься, отлипните друг от друга, не время! Вами несёт чуть не с начала улицы! Эй, бесстыдники, выходите! Нас ждут великие дела!
