Spectrum

Завтрашний день для нас длиннее прошлого года

“— У неё один шанс… ну, скажем, против десяти, — сказал он, стряхивая ртуть в термометре. — И то, если она сама захочет жить. Вся наша фармакопея теряет смысл, когда люди начинают действовать в интересах гробовщика. Ваша маленькая барышня решила, что ей уже не поправиться. О чем она думает? — Ей хотелось написать красками Неаполитанский залив.”

О. Генри «Последний лист»

8 месяцев назад

— Ну и чем ты тут занимаешься? — скидывает рюкзак с плеч Чонгук на пол у стены и проходит в комнату, толкая за собой входную дверь ногой, чтобы закрыть. — Ничем, что можно назвать “подглядывал в твой личный дневник”, — отходит от письменного стола Тэхён, вытирая запястьем правой руки испарину на виске, — просто решил устроить генеральную уборку, — кидает грязную от пыли тряпку в ведро с водой на полу. — Я не веду личные дневники, — Чонгук забирает со стола раскрытый блокнот с бордово-кожаной обложкой, закрывая, и прячет за спиной, — не хватит усидчивости, чтобы записывать туда что-то каждый день. Да и разговариваю я и думаю на слишком простом языке. — Теперь мне стало любопытно, что же ты там целое утро писал, — Тэхён выглядывает за спину Чонгука, кивая носом на блокнот в его руках, — писал-писал, а потом куда-то резко убежал. “Тэхён, недовольно морщась от света, который слепит прямо в глаза из незашторенного окна, шире раскрывает веки и промаргивается, пытаясь сфокусировать взгляд после пробуждения. Он поднимается на локте и видит, что Чонгук, одну ногу расположив согнутой на стуле, а вторую выпрямив под стол, пишет что-то. Он не сразу замечает наблюдающего взгляда, а когда оборачивается, то даже слегка вздрагивает от неожиданности. — И тебе доброе утро, — щурится и одновременно улыбается Тэхён. — Чего так рано встал? — голос его слегка хриплый и сонный. — Не спится, — отвечает Чонгук и поворачивает голову назад, к панорамному окну, затем оборачивается назад к Тэхёну, — я разбудил тебя, да? — виновато сводит брови. — Ну, не ты, а солнце, но да, разбудил, — тянется руками вверх Тэхён, потягиваясь, но тут же резко выпрямляется в спине, — и сказанул же... — Это ты спросонья, — Чонгук по-доброму смеётся и встаёт со стула, направляясь к кровати, где сидит Тэхён. — Доброе утро, — присаживается на краю и тянется ближе, ладонями опёршись о матрас по бокам у ног Тэхёна, но тот отстраняется, отодвигаясь к спинке кровати. — Ты чего? — в интонации полностью отображается непонимание. — Я ещё проснуться не успел, — Тэхён отводит взгляд от чонгуковых глаз, — не то, чтобы сходить в ванную и почистить зубы, — слегка морщится, чувствуя вину, что приходится отказывать не только ему, но и себе. — Фу, чистоплюй, — в шуточной манере фыркает Чонгук. — “Фу” — это целоваться с грязными ртами, — легонько толкает Чонгука в плечо, — поэтому я иду в ванную.” — Я убежал, — специально выделяет это слово, повторяя за Тэхёном, — распечатывать фотографии, — незаметно для посторонних глаз, Чонгук крепче сжимает в руках блокнот за своей спиной. — Ты правда не читал? — с надеждой смотрит в лицо перед собой, ожидая услышать положительный ответ. — Правда, не читал, — Тэхён подходит к Чонгуку ближе и аккуратно убирает со лба спавшую прядь волос. Не то чтобы Чонгуку она сильно мешала, просто захотелось коснуться его, чтобы успокоить. Тэхён не из тех, кто из любопытства или тяги к сталкерству будет копаться в личном. Потому что личное. — И как фотографии, распечатал? — переводит тему, потому что увидел, как Чонгук забеспокоился от мысли, что он, Тэхён, мог прочесть что-то в его блокноте. С одной стороны, ничего такого ведь и не произошло, а с другой — почему Чонгук так испугался? — Да, — обрывает тэхёновы мысли своим голосом Чонгук, — хочешь покажу?

Наши дни

День выдался сегодня до жути паршивым, впрочем, как и все предыдущие. Чимин ещё не разобрался в том, что он должен чувствовать и что чувствует на самом деле — эти эмоции ему не понятны, сколько бы ни пытался копаться в них. А может, оно и к лучшему, иначе осознание всего происходящего приведёт его к такому же исходу, как и Тэхёна сегодня. Кстати, о Тэхёне. Сказать о том, что он сильно напугал всех, будет даже как-то неправильно, потому что это не опишет в полной мере того противно воющего от боли голоса внутри, что завопил слишком громким криком, когда Чимин шёл по коридору больницы и услышал шум, будто кто-то бьет кулаками об стену. И голос Намджуна, который просит Тэхёна остановиться. «Он обо всём узнал…» — пульсирующей болью в висках отдавалось вопящим внутри голосом Чимину. И даже сейчас, когда время перевалило за полночь, голос не прекращает ни на долю секунды вопить. «Он знает, он знает, обо всём узнал, Чимин, ты слышишь? Он уже знает!» Чимин не выдерживает, срываясь с места и выбегая из палаты в ближайшую уборную. Он наклоняется над раковиной напротив туалетных кабинок и включает воду, мокрыми и холодными ладонями проводит по лицу. Голова кружится и сосуды внутри готовы сейчас же лопнуть, в глазах темнеет, а ком в горле начинает в буквальном смысле душить. Чимина тошнит от этого всего — даже тело не выдерживает такого груза. О психике вообще не стоит и вспоминать, не то что уж говорить. Откуда у него появились силы добраться обратно до палаты, Чимин не понимает, думая лишь о том, что будет, когда Тэхён проснётся. Санитары сказали, что вкололи ему сильное успокоительное и проснётся он только поздно ночью или даже утром. Абсолютно непонятное чувство — бояться и одновременно хотеть наступления утра. Вечно колоть успокоительными Тэхёна не получится и вполне стоит ожидать срывов и похлеще. Вот только как это пережить? Чимин наблюдал весь вечер за Намджуном и видел, что даже он на грани. Куда-то звонил, скидывал с себя очки, тяжело вздыхал и продолжал спокойным тоном объяснять сложившуюся ситуацию, а после очередного завершенного звонка крепко сжимал телефон в ладони и откидывал голову назад, глотая ком в горле и часто моргая. Наверное, Намджун прятал свою боль не от Чимина или кого-то ещё, а от самого себя. После того как Тэхёна уложили на диван в палате Чонгука, сказал, что ему нужно пойти в своё отделение. Он взял отпуск в тот же день, когда Чонгука привезли в больницу. Наверняка ему необходимо с кем-то поговорить обо всём происходящем, потому что, насколько ни была бы устойчивой его психика, Намджун в первую очередь тоже человек. Со своей болью и необходимостью с ней бороться. Чимин обессилено падает на кресло и прикрывает глаза, надеясь, что ещё есть время подуспокоить нервы и привести себя в более менее нормальное состояние. Нужно готовиться к завтрашнему дню и постараться пережить его. В палате темно, тихо и неспокойно. Чонгук уже которую неделю лежит под капельницами, и когда ему перевязывают раны, не чувствует боли. Не слышит, как Тэхён иногда разговаривает с ним, когда думает, что никто не слышит; не чувствует касаний к себе и не слышит запаха свежей постели, которую Тэхён недавно постелил; не ощущает ноющей боли от ссадин по всему телу и не видит, как Тэхён угасает без него. Они оба вот-вот исчезнут (без шанса на возвращение). И Чимину придётся это увидеть, присутствовать в тот самый момент, когда оба его друга уйдут навсегда. Паршивый, однако, выдался день. Как бы того ни хотелось, но сон даже и не думал накрыть собой сознание Чимина: как специально его тело решило бодрствовать и мучиться от гнетущего предвкушения грядущего дня. Вынуждено, а если точнее, не в силах сопротивляться, окунувшись с головой в омут своей внутренней и небезоснованной тревоги, Чимин не замечает, как Тэхён поднимается на локтях и сразу же хватается за голову: она сейчас очень болит. Осмотрев пространство вокруг себя, он опускает ноги на пол, принимая положение сидя, и начинает понемногу приходить в себя после сна. Сначала Тэхён узнаёт палату Чонгука, затем видит Чимина, расположившегося на кресле. — Чимин, спишь? — голос Тэхёна прозвучал слишком громко и резко. — А? — встряхнул головой Чимин, пытаясь сделать вид, что он спал. И сам не знает зачем. — Нет, уже нет. Какое-то время оба молчат: Тэхён пытается вернуть себя по кусочкам в одно целое, чтобы вспомнить, почему он вдруг уснул среди дня, а Чимин в это время просто наблюдает, боясь нарушить тишину своим слишком громким дыханием от волнения и быстро колотящегося в груди сердца. — Может, хоть у тебя хватит совести обо всём мне рассказать? — обрывается тишина тэхёновым шёпотом. Этого стоило ожидать и нужно было как следует подготовиться. Чего Чимин не успел сделать. Сейчас он чувствует себя растерянно, ерзая на кресле в поисках более удобной позы, пытаясь унять свою нервозность. Успокоиться не выходит, а настойчивый взгляд Тэхёна, в глазах которого бегущей строкой можно прочесть «рассказывай, нет нужды и времени дальше тянуть» ничуть не помогает собраться. — Чимин, пожалуйста, не пытайся придумать новую отговорку, — исподлобья, но уже пустым, нечитаемым взглядом смотрит Тэхён, который намерен добиться правдивого ответа на свой вопрос. — Тэхён, не устраивай истерик, потому что так ты не добьёшься желаемого, — Чимин не очень отдаёт отчет своим словам, будучи переполненным злобой и отчаянием одновременно. — Если Намджун решил повременить, чтобы рассказать тебе всё, то значит на это есть причины. — Хватит, говори, — стискивает зубы Тэхён, не желая слушать о решениях Намджуна. С ним предстоит ещё отдельный разговор. Неожиданно Тэхён встаёт на ноги и подходит ближе к креслу, на котором сидит Чимин, суёт руку в карман джинс, доставая оттуда сложенный пополам конверт. — Чимин, у меня есть письмо, которое тебе написал Чонгук пару месяцев назад. Он просил это передать тебе, если всё же у нас не получится… вылечить его. — Не думаю, что в его манере писать прощальные письма, не думай, что можешь мной манипулировать, — но против своих слов Чимин всё же опускает взгляд на конверт в руках Тэхёна. Тусклый свет уличных фонарей, пробивающихся из окна, падает на серую бумагу и написанные черной пастой буквы почерком Чонгука. — Расскажи мне, — Тэхён меняет свой тон на более мягкий и спокойный, но и вместе с этим прячет конверт обратно в карман. — Тэхён, не поступай так со мной… Не превращайся в морального урода, — от резко нарастающей обиды, которая начинает притуплять другие чувства, Чимин теперь не собирается подбирать выражений. — Я уже моральный урод. Ты думаешь, что я не догадываюсь о том, что у него уже нет шансов очнуться? Изволь, Хосок сказал мне об этом уже не один раз. Но я всё не пойму, почему вы решили, что можете что-то скрывать от меня? Что этот врач сказал вам, что вы оба боитесь мне рассказать? — Чон Хосок предлагает отключить Чонгука от аппарата жизнеобеспечения. — Что? Ты можешь громче говорить, я не услышал ни слова, — наклоняется ближе к Чимину Тэхён, пытаясь услышать что-то кроме оглушающего белого шума, или звона в ушах. Чимин просто начинает рыдать: тихо, не издавая ни звука; перестаёт ровно вдыхать воздух и содрогается, прижимая ладони к животу и сгибаясь пополам, но продолжает держаться на ногах, хотя колени так и тянутся вниз. — Чимин, ты пугаешь меня… — Тэхён ловит Чимина и не замечает, как перестаёт чувствовать своё тело. В ушах очень громко гудит и он не слышит даже собственного голоса. Страх. — Пожалуйста, скажи ещё раз, успокойся, я прошу тебя, Чимин, скажи ещё раз! — обрываются слова всхлипами.

***

— Скажи ещё раз… “Уверяя себя в том, что жизнь — дерьмо, ты словно находишься под анестезией, а если перестать это делать, становится понятно, где болит и насколько сильно, и опять же лучше от этого не будет.” —грёбанный Хорнби и тут оказался прав, в очередной раз. Будь проклят тот момент, когда Тэхён подглядел в телефон Намджуна и увидел там открытую электронную книгу, а затем и спросил название. Будь оно проклято всё, грёбанная жизнь. “Быть может, жизнь — это слишком большая дыра, чтобы ее можно было чем-то заделать, и нам обязательно нужно хватать все, что попадется под руку — шлифовальные станки, рубанки, пятнадцатилетних девочек, да все что угодно, — лишь бы хоть как-то ее заполнить.” “Отключить от аппарата жизнеобеспечения.” — Скажи ещё раз… “Отключить от аппарата жизнеобеспечения.” Тэхён бы и не против запереть на ключ дверь общественной мужской уборной, но, к сожалению, судьба не сыграла ему в этом на руку. Он поворачивается к раковине и включает воду, параллельно доставая из кармана куртки маленькую картонную коробочку. Смыкает веки до побеления перед глазами, чтобы не смотреть самому себе в глаза в отражении зеркала, что прикреплено над раковиной. Да, та самая контролируемая боль, она самая, собственной персоной. Будто оттягивая этот момент, Тэхён, не моргая из-за страха упустить малейший фрагмент, поднимает рукава куртки и кофты под ней вверх. Контролируемая боль перестала быть контролируемой, анастезия перестала действовать — её никогда и не было. “Отключить от аппарата жизнеобеспечения.” Всё это время Тэхёна успокаивала мысль о том, что если им с Чонгуком не удастся его спасти, то он, Тэхён, сможет уйти вместе с ним. Яд он частенько носил с собой, не придавая значения, что это не нормально. Ни разу его не посетила мысль о том, что Чонгук ещё жив и всегда находится рядом. Намджун знал об этой коробочке с порошковым ядом и упорно пытался вылечить от мыслей о ней. Бился об стену, за которой было ещё с десяток таких же стен, выписывая сильные антидепрессанты и подумывал даже записать на терапию электричеством. Пытался узнать слишком много раз и разными способами, откуда Тэхён вообще его взял и когда, но ответа так и не получил. Советовался, что абсолютно не требовалось за весь период работы, с коллегой — Сокджином, который готов был перенять пациента Намджуна себе. Мысли о смерти в голове Тэхёна побеждали всех и всё. Бессилие и отчаяние понемногу, медленно и мучительно, без перерыва, сжирали изнутри. Намджун отнюдь не сильный человек. — Какого чёрта ты творишь? — выбивает из рук Тэхёна картонную коробочку Намджун. Порошок рассыпается из картона по кафельному полу и Тэхён, опуская взгляд с рук на пол, хватается за голову, со всей силы оттаскивая волосы сжатыми кулаками, и падает коленями на пол. И начинает кричать. Во всё горло, неразборчивыми обрывками слов, в которых Намджун успевает различать «что ты наделал?», «оставь меня», «исчезни». Он пытается поднять Тэхёна на ноги, но тот отбивается всеми конечностями и кричит уже не немым криком, как это было пару часов назад возле ординаторской, а заходится в слезах и всхлипах, давится, от чего кашляет, но всё ещё срывает голосовые связки до боли в горле и хрипоты, не переставая кричать.

***

“Клинической картины эндогенной депрессии характерна депрессивная триада — сниженное настроение, замедление темпа мышления и двигательной активности. Для клинической картины эндогенной депрессии зачастую более характерна тревога. Вместе с тревогой наблюдаются нарушения сна (поверхностный сон, частые и ранние пробуждения). Также при эндогенной депрессии может происходить снижение общего тонуса, психическая отстраненность и отчуждение, вялость, астения, утрата способности чувствовать удовольствие, необоснованные опасения по поводу своего здоровья, безразличие к происходящему вокруг, двигательная заторможенность вместе с возможными депрессивными бредовыми идеями собственной неполноценности, малозначимости и самоуничижения, а также иногда непонимания необходимости продолжения собственной жизни. Это может привести больных эндогенной депрессией к суицидальным намерениям и попыткам.” Сокджин закрывает книгу и откладывает её на другой край стола, подальше от поля зрения. Он откидывается назад в своём рабочем кресле и тяжело вздыхает, в конце выпуская воздух из лёгких до тех пор, пока грудь не сожмётся. В кабинете слишком мало свежего воздуха для такого тяжёлого дня. Когда люди начинают думать, или того хуже, мечтать о смерти, детально представляя, как будут убивать себя, то им дорога только в могилу, собственно, куда они так и рвутся. Правильно ли так думать психотерапевту? Сокджин почти уверен, что нет. Но в том-то и загвоздка, что мире нет ничего правильного, и уж тем более совершенного, идеального. Всё — бред, всё — неправильно. Так что Сокджин даже иногда не стыдится своих мнений и начинает подозревать, что может быть спокоен о своей совести. Люди, желающие себе смерти, то есть его пациенты, запрограммированы на уничтожение, что позже превращается в самоуничтожение. Бывает еще много и других случаев, но самое удивительное, что встречается и несколько в одном человеке одновременно. Такие рождены для того, чтобы умереть. Кажется невероятным, но такова действительность. Но природа, в силу которой Сокджин, как врач, верит, позаботилась о балансе. Она, когда наступает время, сама убирает подобных персонажей, к примеру, заставив их отсутствием серотонина или дофамина в организме спрыгнуть с крыши или перерезать себе вены. Потому что такой поступок — убить себя, для них не имеет какого-либо значения.  Таким людям, его пациентам, нет спасения. И чем раньше это удасться понять и определить в именно своём пациенте именно такой, ну или, по крайней мере, похожий случай, тем больше становится вероятность спасти такого человека, своего пациента. Сокджин тянется к конверту, лежащему на столе, который он пару часов назад отложил в дальний угол также, как и сейчас книгу — подальше от поля зрения. Он крутит конверт в руках, перебирая тонкими пальцами от одного края серой бумаги к другому, разглядывая символы, написанные чёрной пастой почерком некого Чон Чонгука — брата его коллеги. — Ким Тэхён… — задумчивым и тихим голосом проносится по кабинету, нарушая устоявшуюся за последние полчаса тишину.