Там, где я тебя нашёл

«Всё, что мы теряем, обязательно к нам вернётся, только не всегда так, как мы ожидаем» Полумна Лавгуд

      Сознание вернулось ко мне не сразу. Оно пришло обрывками, словно клочья тумана, застрявшие в ветвях после бури. Сперва был только звук. Глухой, мерный стук колес. Я сидел… нет, я не сидел. Я парил, или меня несли. Передо мной проплывал пейзаж, знакомый до боли в груди, хотя я видел его лишь однажды. Вокзал Кингс-Кросс. Бесконечная, залитая чистым белым светом платформа. И он… Дамблдор. Сидел на той самой скамейке, такой же старый, такой же мудрый, но в его глазах читалось нечто новое — не печаль, а решимость. «Ты можешь вернуться, Гарри. Но не туда, откуда пришел. Другой путь. Другая нить. Мир, который пошел по иному пути. Там тебя нет. Там… много чего нет. Но есть шанс. Для тебя. И, возможно, для него». Его слова эхом отдавались в моей голове. Для него. Я знал, о ком он. И я чувствовал, как что-то холодное и тяжелое сжимается у меня в груди. Неужели и ему дали шанс? После всего? Он его не заслуживал. «Почему?» — спросил я, но не голосом — «Почему мы? Почему снова вместе?» Дамблдор покачал головой, и в его бороде поблескивали звезды, которых не было на небе. «Не вместе, Гарри. Просто… рядом. Начало у ваших историй будет общим. А финал… Финал напишете вы. Обоюдно. Или порознь. Выбор, как всегда, за тобой».       Я хотел спросить еще, потребовать ответов, но платформа начала расплываться. Белый свет поглотил старика, скамейку, звук колес. Осталось только ощущение падения, стремительного и бесшумного. Не хочу. Не хочу. Не хочу. Не хочу! Но будто меня спрашивали...       А потом — тьма. Густая, плотная, удушающая. Я был заперт в ней. Я не мог пошевелиться, не мог открыть глаза, не мог крикнуть. Я существовал лишь как сгусток мыслей, памяти и боли в абсолютной пустоте. Я чувствовал, как мое сознание, мое «я», медленно и неумолимо расползается, как чернильное пятно на болоте. Воспоминания теряли четкость, лица становились размытыми, голоса — глухими. Я забывал. Я умирал по-настоящему на этот раз. И длилось это вечность. Первый луч света был подобен взрыву. Он пронзил мою тьму, и за ним хлынул водопад ощущений. Зимний холод. Влажный, гнилостный запах леса. Грубые руки, которые поднимают меня. И голос. Чужой, низкий, испуганный. «…Как ты тут оказался?...»       Я пытался закричать, сказать что-то, но мой рот не слушался. Мое тело было чужим, тяжелым и бесполезным. Я мог только смотреть. Смотреть на незнакомое лицо, покрытое неухоженной щетиной, но которое, как мне показалось, еще не было старым — вряд ли ему было тридцать. Его черты были угловатыми, резкими, словно высеченными грубым резцом, но в них сквозила какая-то странная, забытая узнаваемость, что-то щемяще родное, заставляющее копошиться в глубинах памяти, пока еще смутной и разрозненной. Русые, почти льняные волосы, выбившиеся из небрежного хвоста, падали ему на лоб, усыпанный россыпью веснушек, бледных сейчас, зимой, но, должно быть, ярко проявляющихся под солнцем. А глаза... большие, орехового цвета, смотрели на меня со смесью животного страха и чего-то еще — искренней, неподдельной заботы, которая странно контрастировала с его суровым видом. Эти веснушки... они почему-то задевали какую-то струну глубоко внутри, вызывали смутное, теплое чувство, ассоциирующееся с шумным домом, запахом домашней выпечки и огненно-рыжими волосами... но образ расплывался, не находя названия, не находя якоря в памяти.       Он принес меня в свое жилище. Мир сузился до четырех стен, запаха затхлого мяса и этого человека. Его голос стал постоянным фоном, тихим, монотонным, заполняющим звенящую тишину, в которой я был заключен. Я пытался откликнуться. Заставить это крошечное, слабое тело улыбнуться, пошевелить рукой, издать звук. Ничего. Между моей волей и физической оболочкой лежала непроходимая пропасть. Я был пленником в собственной плоти.       Отчаяние охватывало меня с новой силой. Это и был мой шанс? Прозябать немым овощем в лачуге где-то в глуши? Я чувствовал, как моя магия, та самая, что была частью меня с самого рождения, дремлет где-то глубоко, придавленная, запечатанная в этом беспомощном теле. Она была едва ощутима, как далекий шепот за стеной.       Дни сливались в череду безвкусного молока, смены пеленок и немого наблюдения за жизнью этого человека — Фатмира Бехара. Я изучал его. Его бедность, его одиночество, его странную, грубую доброту. Он был… простым. Никакой магии. Никакого намека на волшебный мир. И это пугало больше всего. Куда я попал?       И тогда, в ту ночь, когда его отчаяние достигло пика, он коснулся шрама. Его палец был шершавым, теплым. И в тот миг случилось то, чего не было все это время. Это был не просто физический контакт. Это был ключ. Белый шрам на моем лбу, эта метка прошлой жизни, этой проклятой связи, вспыхнул изнутри. Не болью — силой. Словно плотина, сдерживавшая во мне все, рухнула. Из тьмы воспоминаний вырвался ослепительный зеленый свет. Крик матери. Безумный, высокий смех. Лес. Лагерь. Сириус, падающий за завесу. Дамблдор, падающий с башни. Гермиона. Рон. Запах крови и пыли в Зале Тайн. Глаза Змеи. Avada Kedavra! Поток образов, звуков, эмоций обрушился на меня с такой силой, что мое немое тело вздрогнуло. Я вспомнил. Все. Я — Гарри Поттер. Я мертв. Я жив. Я здесь. И в тот же миг я ощутил. Не только свое тело, не только холод комнаты, но и нечто иное. Тихую, спящую силу на периферии сознания. Мою магию. Она была слабой, едва тлеющей искрой, но она была там. И я почувствовал нечто еще… далекое, едва уловимое, холодное и знакомое эхо. Как удар стеклянного колокола на другом конце мира. Эхо, которое откликалось на вспышку моего шрама. Фатмир отдернул руку, испуганный. В воздухе витал запах озона, запах грозы, запах магии.       И в этот самый миг, словно вызванная этим всплеском силы, в единственное заледеневшее окно комнаты с глухим стуком ударилось что-то белое. Мужчина вздрогнул и резко обернулся на звук. Я не мог повернуть голову, но чувствовал, что он видит в своих широких от страха глазах.       На подоконнике, едва умещаясь на узкой дощечке, сидела огромная, величественная птица. Ее оперение было белее зимнего снега за окном, а огромные круглые глаза, горящие как два желтых уголька, были устремлены прямо на меня. Полярная сова. Та, что никогда не встречалась в лесах Албании. Откуда я знал где я?       Она снова ударила крепким клювом в стекло — настойчиво, требовательно. Тук-тук-тук. Звук был громким, почти металлическим, режущим тишину нашей комнаты. Мужчина замер, его дыхание прервалось. Он смотрел то на меня, то на призрачную птицу за окном, явившуюся из метели и ночи. Это было слишком. Слишком для его простого мира. Немой ребенок, вспышка необъяснимой энергии и теперь — вестник из какого-то иного, дикого мира, стучащий в его дверь. Я смотрел и что-то дрогнуло в глубине моей памяти. Белое перо, летящее письмо, верный друг… Имя вертелось на языке, которого у меня будто не было. Сова снова стукнула, на этот раз громче. Казалось, стекло вот-вот треснет. Фатмир смотрел на меня, и в его глазах читался уже не просто страх, а благоговейный ужас. Он понял. Что-то понял. Что я, этот взгляд, эта птица — части одной чудовищной, необъяснимой тайны.        Я заметил календарь в доме на стене. Я смотрел на него, и впервые мой взгляд был не пустым. Он был наполнен осознанием. Ужасом. Смятением. 1926 год. Год, когда родился Том Риддл. Мир, который «пошел по иному пути». Мир, где меня нет. И он где-то здесь. Ребенок. Беспомощный. Беззащитный. И наш выбор еще не сделан. Странный незнакомец смотрел на меня, и в его глазах читался уже не просто страх, а благоговейный ужас. Он понял. Что-то понял. Я медленно моргнул, впитывая реальность. Холодную кровать. Бедную комнату. Лицо этого человека. Мой якорь. Мое начало. В этом мире, в этой жизни.       И где-то далеко, в лондонском приюте, плакал младенец, которому только что суждено было стать моим величайшим врагом. Или… кем-то еще. Финал еще не написан.