Там, где я тебя нашёл

«События в нашей жизни всегда идут своим чередом, хотим мы этого или нет.» — Рубеус Хагрид

Фатмир       Был ли я верующим человеком? Сам не знаю. События моей жизни развернулись так, что уверовать мне пришлось. Но далеко не в Бога.       Сова.       Белая, как призрак, с глазами, горящими адским желтым огнем. Она снова ударила клювом в стекло, и этот звук, похожий на стук костей о камень, вонзился мне в висок. Я отшатнулся, сердце бешено колотилось где-то в горле, мешая дышать. Это было последней каплей. Последним безумным штрихом в картине того кошмара, что вошел в мою жизнь с того дня в лесу. Немой мальчик со шрамом-молнией. Вспышка нездешнего света и запах грозы, исходящие от него. И теперь — эта птица. Явно нездешняя, явившаяся из метели и тьмы, словно привлеченная тем выбросом… энергии.       Малыш лежал неподвижно, но его глаза — ясные, зеленые, не по-детски осознающие — были широко открыты и смотрели не на меня, а куда-то сквозь меня, сквозь стены, в самое нутро бушующей за окном ночи. Он смотрел на меня, но будто пытался взглянуть на птицу. И чувствовал в ней что-то. Что-то знакомое. «Нет, — прошептал я, сжимая виски пальцами. — Этого не может быть. Я сплю. Схожу с ума от одиночества и голода».       Тук-тук-тук. Сова не унималась. Она не выглядела агрессивной. Она была настойчивой. Требовательной. Как почтальон, стучащий в дверь с важной вестью, которую нельзя игнорировать. Что мне было делать? Прогнать ее? Чем? Выстрелить? У меня было ружье, но что-то не позволяло его достать. А эта тварь смотрела на меня так, словно видела насквозь, видела всю мою ничтожность и страх.       А потом взгляд ребенка встретился с моим. И в этой глубине, в этой внезапной ясности, я прочитал нечто, от чего кровь застыла в жилах. Не детский лепет. Не беспомощность. А… понимание. И молчаливую просьбу. Он хотел, чтобы я впустил ее, может быть даже неосознанно. Безумие. Чистейшее безумие. Впустить в дом ночного хищника, явившегося бог весть откуда. Но в тот миг я уже перестал доверять голосу разума. С того момента, как я поднял этот сверток, разум молчал.       С проклятием на губах, я, шатаясь, подошел к окну. Рука дрожала, когда я отодвинул скобу и приподнял раму. В комнату ворвался вихрь ледяного ветра и снега. Сова не двинулась с места. Она лишь наклонила голову, изучая меня своим пронзительным взглядом, а затем бесшумно, с грацией призрака, впорхнула в комнату. Размах ее крыльев казался огромным в моей тесной конуре. Она пролетела над кроватью, задела крылом дымящуюся керосиновую лампу, и приземлилась на спинку единственного стула, гордо уставившись на ребенка.       Малыш же выглядел бледнее чем был, уставившись в одну точку, будто узнал что-то пугающее, но потом во взгляде промелькнуло смирение.       О, как же много не знал Фатмир Бехар, но это незнание спасло его разум, по крайней мере сейчас.       Я захлопнул окно, запирая метель снаружи, и прислонился к косяку, пытаясь перевести дух. В комнате теперь пахло не только тушенкой и бедностью, но и снегом, хвоей и чем-то диким, свободным.       Я ждал, что будет. Ждал криков, шипения, чего угодно. Но в комнате воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля лампы и моим собственным неровным дыханием. Сова и ребенок посмотрели друг на друга. Это был немой диалог, полный тайных смыслов, которые я не мог расшифровать. И тогда мальчик пошевелился. Медленно, с усилием, словно его конечности были из свинца, он поднял крошечную ручку и потянулся в сторону совы. Не чтобы дотронуться, а как бы в приветствии. И сова ответила ему. Она издала тихое, гортанное уханье, скорее похожее на клокотание, и склонила голову, будто кланяясь.       Вот и все. Больше ничего не произошло. Сова устроилась на спинке стула, сложив крылья, словно она всегда тут сидела. Ее глаза полуприкрылись, но я чувствовал, что она наблюдает. Все видит.       Я медленно опустился на пол, у кровати, и уставился на эту сюрреалистическую картину: немого младенца и полярную сову у его самодельной кроватки. Страх начал понемногу отступать, сменяясь глубочайшим, всепоглощающим изумлением. Кто он? Что он? И что теперь со мной будет? Я закрыл глаза, и передо мной поплыли образы. Не его прошлого, а моего. Вспомнился тот день в лесу. Тишина. И тот выбор, который я сделал, почти не раздумывая.       ...Я шел по лесу, уже почти смирившись с очередной бесплодной вылазкой. Ветер шумел в кронах старых сосен, и его звук сливался с навязчивым гулом в моих ушах — гулом голода и безнадежности. Я мечтал о теплой миске супа, о том, чтобы забыться тяжелым сном, ничего не чувствовать. И вдруг — тишина. Ветер стих. Замолчали птицы. Даже мои собственные шаги по хрустящему валежнику казались кощунственно громкими. Сердце заколотилось чаще, не от страха, а от какого-то смутного предчувствия. Инстинкт, выброшенный городской жизнью на помойку, вдруг шевельнулся в глубине души и потянул меня вперед, вглубь чащи, туда, где корни старой сосны сплетались в подобие колыбели. И я его увидел. Сверток. И эти глаза... Мгновение я стоял как вкопанный, мозг лихорадочно перебирал варианты. Оставить? Пройти мимо? Это было бы разумно. Благоразумно. Но когда я встретился с этим взглядом, в котором не было ни капли детского испуга, а лишь глубокая, древняя тишина, что-то во мне перевернулось. Какая-то старая, давно забытая струна дрогнула в душе. Струна, отвечающая за что-то большее, чем выживание. За надежду. Или за безумие. Я наклонился. Моя тень упала на него. Он не заплакал. Не испугался. Он просто смотрел. И в тот миг я понял, что если я пройду мимо, то предам не его. Я предам самого себя. Того себя, который еще способен на что-то, кроме как влачить жалкое существование. Я протянул руки и поднял его. Он был легким, почти невесомым. И в ту же секунду ветер снова зашумел в ветвях, птицы возобновили свои песни, и мир вернулся в свое привычное русло. Но только не для меня. Для меня все только началось...       Я открыл глаза. Сова по-прежнему сидела на стуле, наблюдая за мной своими не моргающими глазами. Малыш смотрел в потолок, но я знал — он здесь, с нами. Со мной. Я поднялся с пола, подошел к ящику-колыбели и накрыл его краем одеяла. Потом посмотрел на сову. — Ладно, — хрипло сказал я. — Оставайся, если хочешь. Видимо, так надо. Я погасил лампу. В комнате, освещенной только отблесками луны на снегу, теперь были мы трое: мужчина, ребенок и сова. Наша странная, нелепая компания... А может быть даже будущая семья?       Я лег на кровать, повернувшись к ним спиной, и уставился в стену. Сомнений больше не было. Судьба, случайность или чья-то воля привели меня в тот лес и дали мне этого ребенка. И теперь мне придется нести это бремя. Или эту благодать. Я не знал, что ждет нас впереди. Но я знал, что обратной дороги нет.

___

Гарри       Белый взмах крыльев в темноте. Желтые, как два круглых фонаря, глаза. Тихое, утробное уханье, от которого по спине бегут мурашки — не от страха, а от узнавания. Сова. Белая сова. Мысль, слабая, как первый лучик солнца, пробивается сквозь туман нового сознания: «Букля?»       Но нет. Это не она. Эта сова больше, диче, в ее глазах нет привычной мне преданности. В них — дикая магия и вопрос. Но она из того же мира. Она — весточка. Мост.       И воспоминания обрушиваются на меня не яркой вспышкой, а теплой, горькой волной. Комната в «Норе». Жарко, тесно, пахнет пирогами миссис Уизли. Рон, весь веснушчатый и взлохмаченный, сидит на полу и с энтузиазмом объясняет, как отличить ушастую сову от сыча. Гермиона, закатив глаза, поправляет его, цитируя наизусть «Книгу юного орнитолога-мага», но глаза ее смеются. Букля важно восседает на спинке кровати, чистя клювом перья, и ворчит на Живоглота, который пытается украсть у нее угощение.       Потом — башня Гриффиндора. Поздний вечер. Мы втроем завалены книгами, готовимся к зельеварению. За окном метель. Рон засыпает над учебником, похрапывая. Гермиона тычет его в бок пером, бормоча что-то о безответственности. Я смотрю, как снежинки бьются в стекло, и чувствую странное, глубокое спокойствие. Несмотря на Темного Лорда, несмотря на все опасности, здесь, с ними, я — дома. Букля дремлет у меня на коленях, ее теплое, пушистое тельце, тяжело и уютно.       Первый полет. Она принесла мне письмо от Сириуса. Запах пергамента и свободы. Ее довольное уханье, когда я делю с ней бекон. Ее верность, которая не прервалась даже со смертью...       Зеленая вспышка. Боль. Острая, как нож. Потеря. Пустота в углу комнаты. Тишина, которую уже ничто не могло заполнить.       Теплые слезы катятся по моим вискам и впитываются в грубую ткань пеленки. Я не могу их смахнуть. Я могу только лежать и помнить. Помнить их лица, их смех, их ссоры, их дружбу. Помнить запах Хогвартса — старых книг, патоки и волшебства. Они там. А я — здесь. В 1926 году. В теле младенца. В доме маггла, который боится меня, но почему-то не бросил. Сова на стуле тихо ухает, и этот звук, такой знакомый и такой чужой, пронзает меня насквозь. Тоска сжимает горло в тугой, болезненный комок. Рон... Гермиона... Я так по вам скучаю. Но вместе с тоской приходит и что-то еще. Твердая, как сталь, решимость. Я жив. Они подарили мне жизнь, а потом отдали свои, чтобы ее защитить. Я не могу подвести их. Я не могу сдаться.       Я смотрю в темноту на силуэт спящего Фатмира, на белую тень совы. Это мой путь теперь. Мой выбор. И я должен его пройти.       Ради них. Ради себя. Ради того, чтобы однажды, если возможно, снова услышать их смех.       Возможно же?!