Стальные круглые вены

— Надо развеяться.       Как резко Джайро ушел в запой, то так же резко из него и вышел. Он несколько раз извинялся перед Джонни за тот вечер, когда снова стыд копошился в глотке. Но расположение Хот Панц это не вернуло. Все это время они не выходили из комнаты, которая наполнялась только большим грузом мусора их вины. Джайро глотал таблетки и бухал. Джонни не особо понимал, чего тот хочет: получить кайф или реально сдохнуть, захлебнувшись своей блевотой. Каждый вечер Джайро отламывал хлеб и запивал его вином, искренне веря, что он раскрошит буханку на тысячи хлебов. И плакал, когда у него не получалось. Плакал, вкушал частичку бога и запивал его кровью. Но каждое утро бог оставлял его тело, блевотой стекая в унитаз. С момента травмы Джайро взял отгул на год в универе, надеясь, что за это время вернется к прежней жизни. Работать он перестал. Только пил таблетки и сблевывал.       Джонни снова пускал по венам. Лишь бы избавиться от гнетущей тяжести. Он толком не понимал, откуда она взялась — может, потому что он смотрел, как пьяный и угашенный Джайро валяется на полу и плачет? Это все из-за него? Потому что он не вмешался в тот вечер и теперь жалеет, что Хот Панц ему не отвечает? Лучше не думать. Лучше как можно скорее вогнать по венам и лежать. Слушать, как Джайро стоит на коленях у распятия, прибитого над своей кроватью, и нашептывает неразборчивые фразы себе под нос. Джонни никогда не мешал ему молиться. Не трогал его, пока тот не закончит. Что Джайро делает с собой? Наверное, так сказала бы его мать, если бы узнала. Джонни апатично разглядывает его дрожащую спину. Все чувства снова слегли глубоко в душу Джонни, и доставать их оттуда он не станет.       Сколько раз Джайро думал о том, чтобы остановиться и бросить? Разорвать мешок вины, в котором он сидел, согнувшись, и задыхался. Слишком много вони и дерьма здесь накопилось. Джонни только молча наблюдал за ним. А что он может сделать? Джайро не послушает его. Дурь замазывала царапины на сердце. И унимала боль в груди. Боль от волнения за Джайро. Каждый день мог стать последним для него. Он бы умер от остановки дыхания, а Джонни даже не смог бы прочистить его заблеванный нос. Под дозой он цинично представлял это каждую ночь, когда ложился спать. Но никаких чувств уже не испытывал. Джайро хватался за очередную бутылку и высасывал ее, кашлял и плакал. И они валялись в нескончаемом угаре, в жалких попытках сбежать от самих себя. Победить в гонке со своими чувствами. — Я, блять, больше так не могу.       Уже ни алкоголь, ни таблетки не вытолкнут все отвращение к самому себе. От Джайро жутко несло потом и блевотиной, которой он запачкал свою майку. Голову он все это время не мыл, и она стала похожа на мочалку. Еще и жутко чесалась, до волдырей на макушке. Джайро похудел и побледнел. Он переступает ногами через гору мусора и бутылок, которые здесь скопились. Впитывали в себя запах спирта и рвоты. Разводы ползли по полу. На вещах и простынях. Куча пыли, таблетных листов и шприцов. Джайро перестал таскать новые, поэтому приходилось вымывать уже имеющиеся.       Вся толстовка Джонни пропиталась потом, а от штанов несет мочой. Желтоватые пятна возле паха перекрыли все звезды. Пока Джайро валялся пьяный, никто оказать Джонни помощь в этом деле не мог. Простыни также были изгажены. Но Джонни все равно. Он лежал на своей кровати и уныло пялился, как Джайро пытается выгрести из этой свалки хоть какие-то более менее чистые вещи. Одевшись, он пытался расчесать сбившиеся в колтуны волосы. И только кривился и скалил зубы от боли, пока расческой продирал клочки. Он поднимает голову к Джонни, и Джонни подзывает его к себе. Забрав у него расческу, Джонни более аккуратно и бережно чешет Джайро.       Раньше его волосы были символом его здоровья и красоты. Джайро их очень ценил и всегда держал в хорошем состоянии. Но теперь волосы на ощупь стали сухими, ломкими. Даже сквозь них передавалась болезненность души Джайро. Осветленные волосы опадали, и все сильнее пробивались его родные темные корни, от чего Джайро казался еще более облезлым. Волосы сыпались с него клочками, и Джонни вздохнул, когда посмотрел на забитую расческу. В комнате везде валялись спутанные кучки волос Джайро.       Опять нужно где-то достать денег. Там же, где и раньше. Джайро хмурится от резкой головной боли, скребущей его черепушку изнутри. Его тошнит от пыльного, душного воздуха. Такого тяжелого. Вся грязь копится только в этой комнате. Джайро собирает часть мусора в большой черный мусорный мешок и выходит из квартиры, а Джонни остается один. В гнетущей, давящей трезвости. Он валялся и смотрел в потолок, выглядывая паутину в углу. Затем он слышит стук. Это не Джайро. Джонни перетаскивает свою тушу на коляску и открывает дверь. — Аксель?       Перед ним стоял парень в болотно-зеленой шапке в сетку, бежевой кофте, что мешком висела на нем, и в штанах, которые с него спадали. А еще куча жетонов звенели на его груди. Выглядел он жалко, вяло держал голову, а взгляд его был мутным и нездоровым. Сгорбившись, он оперся на дверной проем и поднял на Джонни унылые глаза с синюшными синяками под веками. — Привет, Джонни. — Я думал, ты сторчался. — Он отъезжает, пропуская Акселя вовнутрь. — Лучше бы так и случилось. — Ты же уходил служить, да? — Закрыв дверь, Джонни оборачивается к нему. — С тех пор мы не виделись. — Ну и как там? Ирак, Сирия, где ты там был… Я просто не слежу. — Дерьмо, Джонни, полная хуйня. — Аксель садится на кровать Джайро и откидывается к стене. — Меня вынудили пойти родители. Говорили, что я стану героем, что я восславлю эту страну. Но эта страна — дерьмо. Только и могут, блять, пугать и кричать на своих выступлениях. А на деле только и ссутся. И отправляют нас воевать на другом континенте. Я сбежал оттуда. Дезертировал. — Он тяжело вздыхает, а затем достает из кармана пакетик с порошком. — Спорим, ты такого не пробовал? Там достал, ближневосточный. Специально для тебя. — Аксель слегка улыбается. — А тебе ничего за это не будет? — Джонни заинтересованно поглядывает, что Аксель делает на их изговняном столике. Но говорил он о другом. — Найдут — посадят. Пожизненное, наверное, впаяют. — И что ты будешь делать? — Ничего. Ничего, Джонни. Мне все равно. — Непринужденно говорит он, заливая воду в ложку. — У тебя чистые баяны еще есть? — Аксель оглядывает комнату. — Я могу и использованным ширнуться, если что.       Джонни высматривает на кухне чистые шприцы, оставленные Джайро после промывки. Как раз два. Он возвращается в комнату и передает их Акселю. Тот и не думал униматься в своем меланхоличном пиздеже, да Джонни и не был против — сколько времени они уже не виделись со школы? Так что Джонни продолжает выслушивать его откровения и дальше: — Я не просто сбежал, чтоб ты знал. Я подставил своих сослуживцев. Я должен был предупредить, что по нам будут бомбить, но я испугался. Я сразу же съебался в тот момент, боялся, что меня пристрелят, если я побегу к своим. И они умерли, а я нет. Понимаешь? Они там, валяются в песках. Может, их похоронили. А я здесь, пускаю по вене. Справедливо ли это? — Он поднимает взгляд на Джонни. — Это настолько дерьмовое чувство. Когда ты возвращаешься домой, и твоя семья думает: «Да, это наш герой, он уничтожает террористов». А на деле я убил только своих же. И ничего не мог сделать. Я не могу, Джонни. Этот грех предательства все сидит во мне и не дает покоя. Я не знаю… Что мне еще делать? Только это. — Он набирает дозу в шприц. — Меня выгнали из дома, потому что я всех разочаровал. — Джонни, уже кучу раз прокрутивший в голове все сценарии и возможные исходы, уже погрязший в рефлексии, что блевать ей можно, говорит об этом более спокойно. А еще ширево заглушило в нем все обиды и любую эмпатию. — Со временем это проходит. И потом понимаешь, что ты — просто чмо. Полное ничтожество. И ничего другого ты сделать не мог.       Аксель вздыхает. Он был молод, но унылая худоба с болезненными губами, ставшими какого-то фиолетового оттенка, добавляли ему возраста. Хотя на лицо он все еще был симпатичен. Сам его внешний вид выражал отчаяние и больное смирение с грузом тоски и сожаления. Только содержимое шприца будоражило в нем какое-то подобие жизни и облегчения. — Я ведь всю жизнь мечтал заниматься музыкой. Мне нравилось это… Как думаешь, у меня бы получилось?       Джонни только пожимает плечами. Он не мог вспомнить, чтобы у Акселя была какая-то предрасположенность к музыке. Да он ничего толком не умел, кроме как тайно долбить в общественных туалетах. Может, в каком-нибудь угаре ему и приснилось, что у него, оказывается, есть музыкальный талант. Это единственное, что связывало бы его с музыкантами. — Ты еще можешь попробовать. — Джонни говорит совершенно типичную фразу, заученную для таких разговоров. Кто бы так не сказал? — Я уже нихуя не могу. — Аксель качает головой. — Слушай, а я ведь завидовал тебе. Вся школа по тебе пищала и вешалась. Как у тебя так получалось, а? — Он не дожидается ответа Джонни, а продолжает: — Хуево вышло тогда там, на выпускном… Тот псих испортил нам весь вечер. — Ну, мне завидовал не только ты. — Кратко заключает Джонни, желая уже поскорее притупить к дозе. Всей этой хуйней на тему его прошлой жизни, роковой травмы, он и так уже сколько лет пичкает свою голову. Он устал.       Аксель гладит желтые следы от уколов на руке Джонни и пускает ему в вену новую порцию. Он закатывает свою кофту. Руки Акселя были исколоты и порезаны, а на линии сгиба виднелись синяки. Он вмазывается тоже, после чего лениво скатывается с кровати. Груз судьбы растворяется и превращается в теплый сахар. И это сладкое тепло течет по их гнилым венам, смягчая их тяжелые от дерьма и горечи тела. Джонни лениво смотрел, как вмазанный Аксель трясся на кровати и дергался, а из его рта пошла пена. Но в Джонни это ничего не вызывало. — Если в глубине души ты сомневаешься, то не стреляй.       Что-то мелькнуло сбоку от него. Чей-то образ. Что давит Джонни на грудь. Здесь кто-то еще. Невероятно пугающая сила. Притягивает его взгляд к распятию. Под которым валялся в раскорячку Аксель с закатанными глазами. — Прислушайся к своему сердцу.       Джонни дергается. От такого спокойного и мягкого голоса. Он слышал лишь добро и любовь в этих словах. Джонни лениво оборачивается по сторонам и не понимает, кто с ним говорит. На губах Акселя лопались слюни, он не двигался. Тревога умиротворенно шептала. Схватившись за подлокотники коляски, Джонни закусывает губу. Гладкая хватка. Тяжелое объятие. Плачущие восмеются, а смеющиеся заплачут. — И тогда тебе откроется новый путь. — Что?! Что это было?!       Все сходится. Тот самый образ. Что прикован к стене. Как такое возможно? Джонни вертится на коляске, судорожно глотая слюни. Сам Божий Сын спустился к нему. Его эфирное дыхание обжигает веки. Согревает теплом Своего астрального тела. Джонни думал, что вся эта эзотерическая чушь, которую рассказывал Джайро в пьяным угаре — лишь интересные сказки, не более. Это нихуя не стоит, кроме как выебываться перед телками своей эрудицией. Но это правда. Джайро рассказывал все, как есть. — Если в глубине души ты сомневаешься, то не стреляй.       Жуткий, сковывающий страх давил каждую живую клетку. Джонни чувствовал за своей спиной яркую силу, исходящую от Его теплого тела. Что всегда примет его. Джонни видел то же самое и перед собой. Эта энергия наседала на него с двух сторон. Он не заметил, как заплакал. И хныкал, сплевывая сопли с губ. Каждый раз, когда он моргал — мыши грызли дыру под ребрами. Кусали ладони и мертвые стопы. Когда Джонни зажмурился — отец снова стал кричать на него и попытался ударить. Недавний сахар слился в иглы и скребет его кровь. Легкие не могли раскрыться под тяжестью исколотых сосудов. — Люди должны жертвовать чем-то, чтобы двигаться вперед. — Аксель тихо выплевывает из себя слова. — Я пожертвовал ими, взяв такой грех на себя… Вот бы разделить его с кем-то. Кому-то передать… Чтобы очистить место в моей душе. Возможно ли, там станет хорошо? Станет свободно? Останется ли место, чтобы меня простили… — Давится он и кашляет.       Джонни щурится, стараясь разглядеть мутный образ Акселя перед собой. Но он уже ничего не мог разобрать, только слышал его поникшие унылые речи, в каждом слове которых Аксель харкался грузом потерянных возможностей. Только распятие четко виднелось в глазах Джонни. И куда бы он ни хотел увести голову, зажмуриться или отвернуться — от ужаса, от страха и мольбы он был вынужден смотреть в одну точку. — Моя душа станет свободной. — Аксель ложится поперек распятию, что концом вбивалось ему в пупок. Туда, где начиналась жизнь. И рвота текла из его рта, а из глаз лились слезы. — Я стольким пожертвовал, чтобы стать тем, кем я являюсь сейчас… Даже больше, чем обычные люди. Боже, а я так мечтал избавиться от своих грехов…       Его слова превращались в жуткий гул, мертвяцкий холодный рев, разрывающий мозг Джонни. Невыносимо. Он хватается за голову и жмурится. Что за хуйню Аксель ему дал? Джонни уже не понимал — реальность это или очередной опиоидный сон. Кожа слезает, ломаются кости. Сползает мясо. Отчаяние разрывает его плоть. Даже больные ноги — и Джонни почувствовал это. От нытья Акселя он только закричал. — Если в глубине души ты сомневаешься, то не стреляй. Иначе ты не сможешь найти новый путь.       Божий сын. Этот шипастый венок, темные волосы до плеч. Этот чистый, полный принятия и доброты взгляд. Джонни всматривается в крест и видит Его. Слышит Его. Чувствует Его тепло, полное прощения. Джонни никогда не ощущал легкость тела настолько тяжелой. Не чувствовал себя настолько страдальчески счастливым. Он плакал, с чистой улыбкой на лице. Вот бы Он снова коснулся его плеч. Теперь Джонни не сомневается. Теперь он знает, куда стрелять. Дрожащими руками Джонни подбирает свой пистолет. — Все не имеет смысла, Джонни. Не важно, станешь ты сильнее или нет. — Теперь у меня не осталось ни малейшего сомнения.       И он стреляет.       Открыв дверь, Джайро, поникший и злой, заходит в квартиру. Новая пачка денег немного притупляет его гнев. Он удивленно изгибает бровь на заплаканного, заблеванного Джонни. Тот спал на своей коляске, держа пистолет на животе. А на кровати Джайро валялся какой-то незнакомый парень. Джайро подходит к Джонни и пытается его разбудить, пихнув в плечо и похлопав по щекам. — Эй-эй, вставай. — Джайро, Джайро, я видел… Его… — Джонни вертит головой и кашляет, сплевывая на воротник толстовки. Еще толком не успев прийти в себя, он хватает Джайро за руку. — Кого «его»? — Бога… я видел Бога… — Запыхавшись, говорит Джонни так воодушевленно.       Его глаза полны печали и гнетущего страха, а ртом он пытался скривить улыбку. И зрачки его блестели от вновь подступивших слез, чего Джонни уже не замечал. Он был так рад снова увидеть Джайро и потрогать его мягкие руки. Джонни казалось, что он умирает. И это тот самый путь, который нашептывал ему священный голос. Джайро молчит. Сейчас это точно не та тема, которую стоит обсуждать. — Так, ладно. — Он подходит к Акселю и осматривает его бездыханное тело. — А это кто? — Это мой бывший одноклассник. — Джонни трет глаза и вытирает заблеванный рот рукавом. — Ну он умер. — Что?..       Джайро водит пальцем по изрезанным худым запястьям. Аксель весь посинел, а его сиреневые губы стали еще более сухими. Глаза уже ничего не выражали и никак не реагировали на свет. Только рвота и моча, как последние признаки живого, выходили из него. Джонни закашлялся от подступающей тревоги, сдавливающей его легкие. Будто на него перекинулась вся тяжесть тоски и отчаяния, что Аксель носил в себе. Все боль и разочарование в собственном существовании, и так терзавшие Джонни на протяжении нескольких лет, вновь тошнотой перекрывали ему глотку. Он хотел снова вмазаться. Хотел снова услышать Божьего Сына. Это все, чего он хотел.       Отхаркаться легкими, полными груза и тоски. Поломать ребра печали и уныния. Оставить только незащищенное полное сердце. Чтобы Сын Человеческий согрел его в своих теплых истерзанных дырявых руках. И вновь наполнил жизнью. Ноющая, разрывающая боль охватила все его тело, и Джонни хватается за голову, сквозь пальцы смотря, как Джайро все возится над Акселем. Делал он это с полным похуизмом — очевидно, в который раз на его глазах откинувшийся от передоза торчок не мог его удивить. Джайро волновало другое. — Нам нужно съебывать отсюда. — Куда?.. — Джонни все еще дрожал и отвечал ноющим голосом. Сама мысль о переезде его пугала. Вдруг болезненный сковывающий холод скребал его бледную кожу, от чего он натягивал потные рукава толстовки на свои ладони. — Какая, нахуй, разница? Хоть на улицу. Мы больше не можем здесь оставаться. — Джайро стал собирать вещи, выгребая более менее нужное из кучи мусора. — А с ним мы что, ничего сделать не сможем? — Блять, а что мы с ним сделаем? Мне его в пакете на мусорку что ли нести? Или что? Или по всему городу вести труп вонючего обрыгана, чтобы в больнице ему поставили такое заключение? Ты ебанутый? — Джайро злобно высирается, пока скидывает вещи. — Пусть все думают, что он здесь жил. И сами вынесут его потом, когда он вонять начнет. Никто и спрашивать не будет.       Соседи вынесут мертвого тощего торчка. Выгребут все грязные шприцы и бутылки из-под алкашки. А потом заселят молодую семью, где дети будут бегать по некогда лежащим иглам на паркете. Джонни знает, куда им можно приткнуться. Точнее, надеется, что у них это получится. Он нервно набирает номер, с которого не отвечали уже который день. Повезло. Божьим чудом — не иначе — Хот Панц взяла трубку и ответила ему именно сегодня. Именно сейчас. Все это время она волновалась, но ее гордость не позволяла ответить на звонки или, тем более, прийти первой. Хот Панц согласилась его принять.       Только она совсем не ожидала, что к ней в дом завалится и Джайро. При виде него она тяжело вздыхает, отводя голову в сторону. Джайро тоже не знал, к кому именно его ведут. И он взаимно хмурит брови, все еще вспоминая тот момент. Да, перед Джонни ему стыдно. Но перед Хот Панц он извиняться и забирать свои слова назад не станет. Теперь его раздражало абсолютно все. Он стоял с сумками в руках, злющий, как последний мудила. Хотя он и был последним мудилой. — Здесь была комната моего брата. — Грустно вздыхает она. — Еще есть диван в большой комнате. Где вы будете? — Ну давай ты в комнате, а я на диване. — Джайро ставит сумки с пакетами на пол и выпрямляется. Джонни согласно ему кивает. — Ванна там. — Первым делом показывает Хот Панц, демонстративно поводив носом от их вони. — Помойтесь, Бога ради.       Стоит прислушаться к ее словам. Хот Панц уходит в свою комнату, а Джайро первый идет в ванную. Он сидит там намного дольше обычного: обычно ему хватало около пятнадцати минут, чтобы полностью помыться. Но теперь он там проторчал раза в три больше времени, вымывая всю перхоть и жир со своих волос. Когда он заканчивает со своей башкой, то возвращается за Джонни. Поместив его в ванную, Джайро помогает ему раздеться, а после начинает натирать мочалкой его тело. Джонни в это время смазывает шампунем свою голову. — Так что ты там говорил, про Бога? — Хорошее место, чтобы вспомнить об этом, как думает Джайро. Теперь их ничего не тревожит. — Я видел Его. Это правда, Джайро. Он есть. Я думал… я думал, это все бред. — Отвлекшись от своего прежнего дела, Джонни начинает активно жестикулировать мыльными руками и рисовать все увиденные образы перед Джайро. — Я думал, что даже если Бог есть, то Он отрекся от меня. Я выкинул свой крестик, когда потерял ноги… Я думал, что всю эту ахинею, что ты нес, про какие-то души блять, высший опыт сознания, еще какая-то поебень — тебе все это приснилось в пьяном бреду. Я всегда хотел получить лишь кайф, а не какой-то божественный опыт. Но теперь… нет. Он правда есть.       Под конец рассказа голос Джонни начинает дрожать, а сам он тревожно задергался. Он сам не мог поверить в свои слова и не осознавал — серьезно ли он все это говорит, или это снова какой-то сон. Не может же так быть. Аксель просто поиздевался над ним перед своей смертью, подкинув какую-то специальную дурь для угашенных террористов. Они же любят славить бога. Нет, Аксель с первых минут своего появления был мертв. Точно. И Джонни слушал, как душа, уже выходившая из грузного, полного тоски тела, выплевывала собственные куски. И видел яркий отблеск божества над ним. Над распятием, что провожало его в последний кайф. Оно простило его. — Бог существует, Джонни. — Уверенно отвечает Джайро, натирая ему спину. — И он является даже к таким, как мы. Слушает нас и прощает. К кому-то он является сам, а для кого-то посылает помощников или оставляет намеки. Знаешь, когда я валялся пьяный недавно, несколько… Не помню. Я тогда наглотался таблеток и увидел зал, полный моего стыда и вещей, которые доставляли мне боль. Я стал задыхаться, а эти вещи ползли по мне, напоминая, что всегда будут частью меня. А потом я увидел что-то светлое, с крыльями. И крылья были освещены. Мне стало так хорошо… В тот момент я почувствовал, что должен собраться. Должен идти дальше.       Джонни уже намылил голову и ждал, когда Джайро начнет поливать его из душа. А пока смотрел на него и слушал. За все проведенное время в их старой квартире они ощутили примерно то же самое: будто валялись в однотипном принадлежащим кому-то одному угаре. Может, это был сам Бог, который соединил их души в одном проклятом месте. Где они могли бы посмотреть на себя изнутри. Что-то подобное происходило с отваром Саундмена, только в кучу раз страшнее и ужаснее. Тогда Джонни отвергли, а теперь его приняли. И его сердце чуть не разорвалось от восторга. Его нежно гладили по больной шее, притягивая к себе. Закручивали в какую-то светлую спираль. — Я слышал зов про какой-то путь… Мой путь… — Джонни жмурится от льющейся в глаза воды. — Что это может значить? — Блять, да откуда мне знать? Ты сам должен это обдумать и понять. — Но ты же читал Библию там, не знаю, Книгу мертвых, что ты там еще читал… Разве ты не знаешь что-то об этом? — Что я могу знать? Ну я читал. И что? Сущность Бога слишком многогранна, чтобы описать ее хоть в тысячах книжек, написанных людьми. И даже если ты все эти миллионы книжек прочитаешь — ты все равно нихуя не поймешь. Бог это в первую очередь про чувства, понимаешь, Джонни? Ты должен ощутить это всей своей душой. Вся религия это про чувства и ощущения. Даже когда ты посещаешь служения, когда слушаешь, что читает священник — ты не должен думать об этом. Не должен вслушиваться в эти слова. В первую очередь нужно прочувствовать все в себе, проникнуться, раскрыть свое сердце, куда стучится Христос. Впустить в себя Царство Божие, понимаешь?       Слишком много ощущений стало в его жизни, хоть Джонни и пытался вычленить их из своего тела через унылые рациональные дозы. И каждый раз, на каждый заход эти чувства что-то еще выдирали из него. И в пустые прослойки пихали что-то новое и непонятное. Что-то другое. К чему его истыканное тело и рваная душа все не могут привыкнуть и принять. Джонни вздыхает, пока Джайро обтирает его полотенцем: — Я хочу в церковь. Ты сводишь меня? — Свожу, свожу.       Джайро помогает Джонни одеться в относительно чистую одежду, которую он смог найти перед выходом. Уже в своей коляске Джонни смотрит, как Джайро вальяжно валяется на чистом и приятно пахнущем диване. Как он потом снимает полотенце с головы, и мокрые волосы сами сохнут на подлокотнике. Джонни перебирал пальцами свое украшенное звездами покрывало на ногах и все не мог выкинуть из головы произошедшее. Внутри бурлили пугающие и странные спазмы, что с его телом раньше никогда не происходило. Он будто провалился в глубь своего сознания и пытался в нем плавать с отказанными ногами.       Джонни все еще не понимал, что он испытывает к Джайро. Его еще сильнее тянет к нему. С такой горящей страстью Джонни смотрел, как тот опять что-то читает и рассматривает. Джайро должен помочь. Что-то дать ему, научить, показать тот самый путь. Он же всегда выводил его коляску на ту тропу, по которой колеса без проблем проедут. Он сделает это и теперь. Как жаль, что Аксель не рассказал состав своего порошка. Джонни хотел бы попробовать еще и угостить этим Джайро — до него бы точно быстрее дошли все божественные посылы.       Теперь он смотрит, как Джайро спит в обнимку со своим разодранным пыльным мишкой — не забыл же про него. С кухни так вкусно пахнет — кажется, говядиной. Хот Панц что-то готовит. Джонни благодарен ей.