Хрустальные башни

Сегодняшнее утро в кабинете на втором этаже «Последней капли» начинается не с завтрака или хотя бы чашечки кофе с корицей, по старой памяти, а с новостей. Исключительно неприятных. Увы, далеко не все они имеют прямое отношение к поставкам «мерцания» и инциденту в башне хекс-врат. А вот косвенное, косвенное — сколько угодно. Накапливавшаяся всю последнюю неделю напряжённость и нервозность в среде поставщиков и субподрядчиков при первых признаках возможного транспортного кризиса предсказуемо трансформируется в лавинообразные срывы контрактов, исчезновение запрошенных документов и прочие малоприятные вещи. Вплоть до попыток самоубийства среди знающих слишком много клерков. И, к сожалению, ряд возникших при этом проблем разумного по цене решения просто не имеет. На данный момент. Но требует и, желательно, срочного. Поэтому приходится импровизировать. Рисковать, обещать, умалчивать и совершать умышленные оговорки, проявляя чудеса словесной эквилибристики в многочисленных письмах. Никакого личного участия, никаких прямых угроз, показательных казней (а поставить некоторых... существ на место очень хочется именно таким незатейливым, но неприменимым в сложившейся шаткой ситуации образом), одна лишь дипломатия. И нарастающее желание разбить скопившуюся на столе чайную посуду о чью-то пустую голову. Но ненужных голов под рукой, как назло, нет и быть не может. Людей слишком мало, неприятностей — слишком много. А когда вязкий, как смола, бесконечно длинный день, наполненный судорожными попытками вернуть контроль над происходящим, начинает клониться к закату, приходят очередные «радостные» вести. Как будто мало было всех предыдущих... Силко смотрит на два лежащих среди бумаг цилиндра пневмопочты с изрядной долей отвращения — и если сухой и формальный отчёт из офиса миротворцев (право, делопроизводители обходятся значительно дешевле шерифа!) он ожидал получить ещё два часа назад, то записку от Вайолет... не ожидал получить вообще. И откуда — из центрального госпиталя Пилтовера! Ну хоть не из «Тихого омута», и на том спасибо. «Изумительное умение находить неприятности на свою голову, наследственное, не иначе...» Хотя стоило признать, девчонка неплохо освоилась в новом окружении и не только быстро втянулась в игру в защитника закона, но даже сумела воспользоваться своим весьма условным статусом «внештатного консультанта». И так называемым служебным положением. Но госпиталь... как некстати! Разумеется, план проникновения в «Хрустальные башни» не предполагал безусловного участия в операции младшей Кирамман и прикрывающей её Вайолет, но их отсутствие несколько... усложняло задачу. А тот факт, что по итогам инцидента в башне хекс-врат Кейтлин Кирамман была волей Амбессы Медарды помещена в камеру предварительного заключения, вообще выходил за рамки изначального замысла. И совсем немного — за пределы разумного. С другой стороны, Амбесса (или, что вероятнее, Мэл Медарда) могла таким интересным образом позаботиться о сохранности жизни официальной наследницы дома Кирамман. Всегда удобнее манипулировать человеком, когда он тебе не только обязан в силу оказанной ему услуги, но и связан действием, в котором принимал непосредственное участие... желательно — в непривычной и неудобной роли. И Силко подозревает, что девчонка попала бы в переплёт в любом случае, просто в силу кровного родства. А её визит в Заун и заключение более чем сомнительной с точки зрения «верхних» сделки не сыграли в этом никакой роли. Развившая бурную деятельность за рамками ожидаемого Кейтлин Кирамман мешала неизвестным пока «выгодоприобретателям» точно так же, как мешал уцелевшим химбаронам сам Силко, сумевший воскреснуть из мёртвых в самый неподходящий момент. И заявивший права на результат неудавшейся революции, резко, и на первый взгляд нелогично сменив курс на противоположный: сближение с Пилтовером вместо ожидаемой всеми эскалации конфликта. «Финн был самым первым... не столько угрозой, сколько предупреждением. А всё остальное уже покатилось следом. Кто-то слишком хорошо знал, как я действую в той или иной ситуации. Кто-то, видящий все уязвимые точки и имеющий возможность давить на них последовательно, проверяя систему на прочность изнутри. И при этом не вызывающий подозрений». Впрочем, Силко и раньше не сомневался — исчезновение Кассандры Кирамман было выгодно в первую очередь её ближайшему деловому окружению, к которому он поначалу ошибочно причислял исключительно прямых родственников, но сейчас начинало казаться, что родственников этих стоило поискать не только внутри, но и за пределами клана... А ведь был ещё дом Феррос, в своё время пытавшийся взять под контроль нелегальные поставки хекс-кристаллов в Пилтовер... И, как выяснилось, не оставивший этих попыток до сих пор. Что не мешало им спонсировать исследования Талиса и постройку башни. Достаточно номинально, но... Увы, в силу нехватки данных учесть все факторы в этой игре было решительно невозможно. С другой стороны, на случай непредвиденных накладок, плавно переходящих в катастрофу, всегда оставалась Джинкс. Джинкс, которая в последние дни ловила любой намёк на его слабость, как акула — запах крови в холодной воде. И которая сегодняшней ночью не почтила его визитом ни во сне, ни наяву. Правда, стопроцентной уверенности в этом не было — явь путаных кошмаров под «мерцанием» оказалась в этот раз много хуже, чем в прошлый, и Силко даже малодушно подумывал о том, что не дожить до следующего сеанса лечения — не такой уж плохой расклад. Хотя Севика точно будет против. «Севика...» Вот как раз она наличествовала сегодня сразу в двух ипостасях. И если первая, привычная и осязаемая, Силко устраивала целиком и полностью, то вторая... нет, с дозировкой «Грёз» точно надо было что-то делать, ведь если с хроническим недосыпом ещё можно было смириться, то с вывертами собственного подсознания — уже с трудом. Бездна, а ведь во сне он был даже не против происходящего... хотя и озадачен, скажем так, выбранным местом действия. Силко едва слышно вздыхает, выныривая из водоворота собственных мыслей, и разворачивается к Севике другим боком, чтобы позволить телохранительнице застегнуть последние пряжки на его броне. После чего проводит рукой по волосам, безуспешно пытаясь избавиться от фантомного ощущения края столешницы, упирающегося ему в затылок. Две миниатюрные заводные обезьянки: одна — с нарисованной голубым мелком зубастой ухмылкой, вторая — с ярко-розовой чёлкой, закрывающей один глаз, таращатся на него из завалов документов, наблюдая за тем, как он почти спокойно расправляет воротник поданного Севикой пальто. На этот раз в них нет смертоносной начинки из хекс-кристаллов, только цветная пыль, но Силко всё равно предельно аккуратно раскладывает обезьянок по карманам, надеясь, что хоть тут дело обойдётся без непредвиденных сюрпризов; взвешивает в руках трость, проверяя, как выходит из ножен скрытый клинок; кивает собственному отражению в циферблате напольных часов и выходит из кабинета. До назначенной встречи остаётся сто двадцать две минуты. * * * «Бездна! Нет, наверное не стоило бить охранника по голове перчаткой, кулака бы хватило... Ну и красть Кейтлин из камеры, наверное, не стоило тоже, но время, время...» — Вай, нагруженная замотанной в больничное одеяло перчаткой «Атлас» и парой игрушек попроще, буквально летит по узким улочкам нижнего города, слыша лишь грохот собственного сердца в ушах да топот форменных сапог за спиной. Детектив Кирамман старается изо всех сил, но едва успевает за более ловкой и лучше знающей местные закоулки подругой. А то и дело лупящий по затылку нестандартный футляр с винтовкой веры в собственные силы ей отнюдь не прибавляет. Как и отдающееся в запястье прямо поверх частящего пульса тиканье фамильного хронометра. «Четыре минуты на улицу, шесть — на лестницу, сорок две — на спуск в кабине пассажирского подъёмника. Четырнадцать — на пересечение мостов (поправка на толпу!), восемнадцать — на выход на позицию. Минус полторы минуты — запас. Выгадать... надо выгадать эти полторы минуты любой ценой!» — Расчерченная умелой рукой воображаемая карта прыгает перед глазами, пока память, словно заевший граммофон, прокручивает маршрут раз за разом. И плевать, что цифры в нём лживы, других нет. И, вероятно, не будет. «Тик-так, топ-топ, тик-так, топ-топ», — хронометр грохочет башенными часами, а окованные металлом каблуки выбивают искры из ржавого металла перил, когда Кейтлин бестрепетно перемахивает очередной бездонный провал в путанице крыш и балконов. Далеко не первый и, увы, не последний. Что будет, если они действительно опоздают, она не думает. Замещает эти панические мысли любыми другими. Попыткой привычного анализа окружающей действительности, например. Действительность мельтешит дробящимися в лужах неоновыми пятнами вывесок и то и дело обдаёт разгорячённое лицо вонью загаженных подворотен. А вслед бегущим летят гневные выкрики и улюлюканье. И даже комки грязи пару раз. Кажется. Хорошо хоть, на подъёмник их пускают без вопросов (что за блестящий жетон Вай сует под нос резко побледневшему охраннику, Кейтлин выяснит потом), но взглядом окидывают... оценивающим. И как скоро до местных воротил дойдёт информация о том, что вся их «погоня» по Линиям не более чем фарс, остаётся лишь вопросом времени. Стремительно истекающего, как вода меж пальцев, времени. И, пусть Вай и делает вид, что всё у неё в порядке, Кейтлин видит, как по драной рубашке под то и дело задирающейся полой красной куртки расплывается свежее пятно. Яркое, слишком яркое для якобы поверхностной и хорошо зашитой раны... Подъёмник стремительно несёт их вниз, давая драгоценную возможность поймать выпрыгивающее из груди сердце, восстановить дыхание и справиться с предательской дрожью в ногах. И детективу Кирамман (все ещё щеголяющей в своей парадной миротворческой форме с дурацкими оборками!) сейчас абсолютно безразлично, как именно на неё смотрят обитатели Зауна. А ведь вполне возможно, что её просто принимают за ряженую шлюху... тут Кейтлин, внезапно воодушевлённая подобной идеей, дарит охраннику лучшую из своих улыбок. Судя по его дёрнувшемуся лицу — догадка не далека от истины. Или кто-то из её коллег уже был настолько беспечен, чтобы искать в нижнем городе приключений в подобном виде? С другой стороны, Маркус же ходил к Силко, почти не скрываясь... Но, Бездна, делал это в нормальных штанах, а не дурацкой юбке с передничком! Хотя... Кейт провожает взглядом мелькнувшую на одном из ярусов роскошную белую шубу из настоящих перьев, поразительно не гармонирующую со своим дородным хозяином, и приходит к выводу, что внешним видом местных обитателей удивить невозможно в принципе. Ведь нормальных среди них попросту нет. Но вот подъёмник достигает нижней точки маршрута, и Кейтлин снова срывается с места, пытаясь угнаться за Вай. А спустя несколько томительных минут все лишние мысли вылетают из головы Кирамман, стоит ей увидеть воочию цель их безумного забега. «Поющая» — прозвище старой фильтрационной станции, вернее, пучка её вентиляционных труб, возвышающегося над бывшим складским районом Зауна. И на одной из этих труб, если верить Силко, должна быть точка, почти идеально подходящая для стрельбы по куполу центральной из «Хрустальных башен». «Если верить», — самая сложная часть уравнения, самый спорный фрагмент гипотезы, ведь Силко мог солгать, играя в свою собственную игру, пытаясь вернуть почти утраченное, восстановить свою пошатнувшуюся власть. Впрочем, сегодняшнее утро показало, что вещи, всю её недолгую жизнь казавшиеся Кейтлин незыблемыми, на деле не прочнее облачных замков перед грозой или завитков тумана, тающих в лучах восходящего солнца. Только вот солнце это сейчас отражается в расколотом, щерящемся битым стеклом витраже Башни Совета. И клонится оно к закату. А грядущая ночь темна и полна кошмаров... «У меня есть дело, и я должна его сделать», — эти слова Кейтлин твердит про себя как молитву, карабкаясь вверх по бесконечным лесенкам, перепрыгивая с одной узкой балки на другую (спасибо Вай за вовремя поданную руку), из последних сил втягивая непослушное тело на крошечную круговую площадку, опоясывающую одну из издырявленных непогодой и ядовитыми отходами труб. А потом всё привычно отступает на второй план, и остаётся только ветер, расстояние до цели и твёрдая уверенность в своём профессионализме. «Хрустальные башни», кажущиеся в чуть синеватой линзе оптического прицела пряничным домиком, впечатляют. Ведь здание только делает вид, что возвышается над рукотворным оранжерейным садом, на деле оно прорастает сквозь него, пряча фундамент и первый десяток-другой этажей под ажурным кружевом соединённых широкими мостиками платформ, украшенных не только заключёнными в миниатюрные теплицы растениями, но и удивительно искусно выполненными металлическим скульптурами. Пастушки, охотники, олени и пасторального вида барашки, отличающиеся от настоящих только материалом изготовления, перемежаются сжимающими кувшины девами и почтенными матронами. И всё это великолепие освещается не только химтековыми лампами, но и тёплым светом садящегося солнца, отражающегося в окнах боковых башен, в то время как купол центральной, самой высокой, буквально горит оранжевым заревом преломлённых лучей. Кейтлин слишком далеко от здания, поэтому не слышит ни скрипа гравия под колёсами подъехавшей к центральной аллее тяжёлой машины, ни клёкота пара отработанного «мерцания», вырывающегося из клапанов скафандров «химтанков», светляками-переростками рассыпающихся в густой тени под ажурными мостиками, пока их хозяин шаг за шагом приближается к распахнутым голодной пастью дверям в два человеческих роста высотой. Не слышит тонкого скрипа металла, с которым покачиваются жестяные завитки шерсти упрямого барашка у ног отполированной до блеска пастушки, замершей посреди кричаще-яркой клумбы, хриплого карканья рассевшихся на карнизе воронов... больших и слишком внимательных для обычных птиц... Нет, Кейтлин лишь повинуется инстинкту и чуть поводит стволом винтовки, безошибочно находя и провожая взглядом скользящий по внешней стене здания лифт, на долю секунды позволяя себе представить несбыточное: возможность заслуженного наказания для человека, буквально ввергнувшего в хаос оба города. Но правосудие должно быть одинаково для всех, а сделка остаётся сделкой. «Я тебя поймаю. Потом». Створки завершившего своё издевательски медленное восхождение к вершинам финансового безумия лифта открываются не с привычным металлическим «бздынь», а со стеклянным перезвоном — звук издаёт подвешенная под задрапированным газовой тканью куполом кабины конструкция из гранёных хрустальных капель. Кажется, по замыслу неизвестного оформителя это должно было имитировать дождь, но на деле оказалось подозрительно похоже на типичный заунский «ловец солнца». А значит, Морнау нанимал на стройку исключительно местных. И экономил, хоть и пытался это скрыть. Занятно. Силко беззвучно хмыкает и шагает в верхний холл, тут же упираясь изумлённым взглядом в огромный аквариум, установленный прямо посреди помещения. Уходящая под самый потолок колонна толстого стекла, оплетённого изящной золотистой решёткой (не иначе как для прочности), наполнена чуть голубоватой, идеально чистой водой, в которой в столбах поднимающихся пузырьков воздуха мерно движутся крупные рыбины. И до Силко далеко не сразу доходит, что рыбы — такие же автоматоны, как и все прочие игрушки Морнау. Чуть рваные движения, слишком предсказуемые траектории... Красивая картинка, способная обмануть лишь того, кто никогда не видел подобных тварей вживую. У подножия двух охватывающих холл полукруглых лестниц в соблазнительных позах торчат попарно уже набившие оскомину пастушки и охотницы. И ни единого человека рядом, если не считать застывшего у правой лестницы клерка с серым от усталости лицом. Почти такого же, как встретивший их внизу. «Ни тебе охраны, ни даже формального досмотра... Слишком хорошо подготовились или, наоборот, даже не сочли нужным принять меры?» Силко раздувает ноздри, втягивая мерзко пахнущий искусственной розой воздух, — в здании подозрительно тихо и пусто, но слабый шлейф знакомой вони Сточных ям в этой выхолощенной стерильности он находит без труда. А значит, химбароны действительно здесь. Едва заметно кивнув следующей за ним по пятам Севике, сосредоточенной и напряженно молчаливой, он шагает на первую ступень, ощущая, как где-то в глубине подсознания разгорается огонёк нехорошего предчувствия, — воспоминание о консервной фабрике, то, первое: с Вандером и его выводком. Только вот в очевидную ловушку теперь идёт он сам. Резное полотно высоких дверей — дёрганая геометрия прямых линий пилтоверского стиля и пара совершенно неуместных завитков стиля заунского — беззвучно движется на усиленных петлях, пропуская гостей, и тут же возвращается обратно со вздохом сомкнувшихся намертво запоров. А Силко окидывает вытянутый и непомерно высокий зал совещаний подчёркнуто безразличным взглядом, машинально разделяя присутствующих на группы, — ближе всех сидят все те, кто столько лет ел из его рук и клялся в верности: Ренни, упрямо не поднимающая глаз, Марго, нервно теребящая край перчатки, дёргающийся сам по себе Смич и приглушённо сипящий от сдерживаемого кашля Кросс. Бездна, да они даже дышать боятся... Следующая группа состоит из сплошь незнакомых лиц, по крайней мере, тех, которые ему позволено увидеть, — две маски и вуаль надёжно скрывают своих владельцев, но изящество работы и сдержанная, утилитарная роскошь нарядов выдаёт в них обитателей верхнего города, принадлежащих к домам столь влиятельным, что непонятно, как они здесь вообще оказались. Ну и третья группа... Силко стискивает челюсти, пытаясь сохранить остатки самоконтроля. Усилие почти безнадёжное в присутствии таких гостей и таких... хозяев. — Какая встреча, — скрипуче-насмешливо тянет барон Кримсон, сидящий во главе стола рядом с бледным, как его собственный клерк, Кристофером Морнау. Силко чуть наклоняет голову в молчаливом согласии. Что ж, стоило догадаться, что бегать вечно не получится. Кримсон, удовлетворённый покладистостью жертвы, ухмыляется шире и манит дорогого гостя подойти ближе, взмахивая широкой, грубой ладонью. Морнау, застывший в соседнем кресле в позе примерного студента, растягивает губы в безжизненном подобии улыбки, но серые водянистые глаза его смотрят прямо, не моргая. Лишь дёргается тонкий палец, прочерчивая столешницу холеным ногтем. Севика за спиной Силко зло и шумно выдыхает, когда ей, повинуясь этому нелепому и почти незаметному жесту, путь преграждают двое стоявших у дверей охранников-вастайи. Не слишком внушительных, но абсолютно точно опасных. Силко же медленно шагает вперёд, демонстративно тяжело опираясь на трость и делая вид, что не замечает столь явного пренебрежения заявленным сценарием, — у ближнего края стола стоят два, именно два приглашающе отодвинутых пустых кресла. И стоят они не в торце, а по бокам, пусть и в заметном отдалении от мест остальных присутствующих. — Когда-то я говорил тебе, мой тогда юный друг, — насмешливо продолжает Кримсон в звенящей напряжённым ожиданием тишине, — что дети — наше наибольшее разочарование. Посмотри на себя — безвкусная трость, нелепый жилет... Ты серьёзно думаешь, что эта тараканья скорлупа способна скрыть твою беспомощность? Одна дурёха с пулемётом, и вот «Око Зауна» уже плетётся к победителю, путаясь в собственных ногах... Ноги, кстати, до сих пор ничего. У Силко дёргается щека. А Кримсон в ответ заходится хриплым хохотком, радуясь собственной шутке. Столь, как оказалось, результативной. Сидящий по правую сторону от него некто в цветах дома Феррос (агент, наблюдатель или сразу убийца? Под закрывающей большую часть лица маской не понять даже, мужчина это или женщина) кривит уголок рта в понимающей усмешке. Морнау же, наоборот, мрачнеет по мере того, как хромающий гость приближается к разделяющей зал на две неравные части невысокой ступеньке. И торцу стола. — Я бы мог сказать, что у меня в этом... «семейном» вопросе есть, даже с учётом всех прискорбных недоразумений последних дней, определенное преимущество, — Силко язвит машинально, думая совершенно о другом; считает шаги, выгадывая расстояние так, чтобы остановиться прямо под самой высокой точкой стеклянного купола, образующего потолок зала. И понимает, что в таком случае до стола он не доберётся. Что ж, этот план тоже можно скорректировать. — Да ну? — Кримсон неверяще подаётся вперёд, не переставая ухмыляться. — Мой ребёнок обо мне плакал, — сухо замечает Силко, ныряя рукой в карман за голубой обезьянкой. «Четыре шага, мне нужно ещё четыре шага». — Небось и привет передавал? — Кримсон откидывается в кресле, сплетая унизанные тяжеловесными перстнями пальцы на животе, затянутом в шитый золотом кроваво-красный жилет, и вдруг резко рявкает: — Руки! Силко замирает на самом краю ступеньки, наткнувшись на горящий ледяным бешенством взгляд. И услышав, как за спиной предупреждающе щёлкает металлом с двух сторон сразу. Медленно поднимает пустую руку и позволяет себе чуть обернуться, оценивая ситуацию. Две металлические статуи в простенках, на которые он даже не обратил внимания, устав от однообразия декора, уже больше не статуи — тонкий вой активированных двигателей вздёргивает автоматоны с насиженных мест, заставляя щетиниться острым железом охотничьих дротиков. А проверять, могут они их метнуть, как настоящие, или способны только тыкать, превращая потенциальную жертву в подобие мотылька на булавке, у Силко нет никакого желания. Пересчитав остальные статуи и сглотнув от осознания неизбежного, он медленно поднимает вторую руку с тростью, показывая, что угрозу оценил и осознал. — Девочки, проверьте, — впервые подаёт голос Морнау. Голос оказывается под стать хозяину — такой же блёклый и невыразительный. Из спрятанных за вазонами с разлапистыми цветами глубоких кресел в верхнем конце зала (Бездна, это не комната, а лабиринт сюрпризов!) выскальзывают две тонких девичьих фигурки, в которых Силко с изумлением узнает дочерей Морнау. Фамильное сходство слишком явное, но движения девочек, только что бывшие естественными, вдруг меняются, а сами они абсолютно синхронно поднимаются на носки своих шёлковых туфелек, словно балерины. И, звонко цокая, шагают вперёд с абсурдной грацией гигантских ножниц. Скрытые до поры до времени пышными оборками юбок металлические направляющие, дублирующие живую плоть, принимают на себя вес их болезненно хрупких тел, существенно увеличивая скорость передвижения. Силко мечется взглядом от одной девчонки к другой, пытаясь предугадать действия вероятного противника, но вдруг замирает, осознав очевидное. Брошки, которыми по пилтоверской моде заколоты воротники их блузок, вовсе не так просты, как кажутся. И, в отличие от побрякушки, носимой на шее младшей Кирамман, могут значительно больше, ведь вставлены в них не сапфиры, а самые настоящие хекс-кристаллы. Морнау громко щелкает пальцами, и его детища молниями срываются с места, взметнув широкие юбки. Силко успевает заметить хищный проблеск изогнутых лезвий миниатюрных серпов, как по волшебству возникших в изящных пальцах, и вскидывает трость, пытаясь парировать нацеленный в горло удар. И уйти в отчаянном рывке от второго... напрочь забыв про край ступеньки под ногами. Первую девчонку закручивает отдачей от столкновения — в данном случае важна не только скорость, но и масса. Увы, доскональное знание своих возможностей важно тоже — туго завитые кудряшки над нахмуренными светлыми бровками успевают взметнуться красивой волной, когда младшая Морнау сознательно и быстро... доворачивает себя вокруг оси, оставляя за спиной плывущую по воздуху тончайшую паутину голубых молний, и чётким ударом свободной ладошки в грудь окончательно выбивает Силко из длящегося доли секунды шаткого равновесия, пока её товарка, вытянувшись в струну в танцевальном па, пытается достать его по ногам. А потом Силко чувствует рывок назад и хекс-щит, наконец, срабатывает. «Севика?» Синева схлестнувшихся магических потоков заливает зал, весёлыми искорками скачет между кристаллами и самоцветом, холодным пламенем пробегается по телам автоматонов и плетью проходится перед застывшими в креслах людьми. Снося на своём пути изумлённые лица и маски, выставленные в нелепых защитных жестах конечности — настоящие и аугментированные. Вазы, бумаги, части тел — всё это на доли секунды зависает в воздухе окутанной молниями праздничной гирляндой. А потом магия прожигает пространство между двух кристаллов электрической дугой и... взрывается, расшвыривая статуи, драпировки и оплетённые свинцом потолочные стёкла. Дверь они выносят щитом — Силко успевает мельком увидеть ошеломлённое лицо одного из охранников-вастайи, мокрой тряпкой сползающее с костей под ударом стихийной магии, искажающиеся резные линии на дверном полотне — смятое силой удара дерево выгибается пузырём, прежде чем лопнуть сгорающими в воздухе щепками, а потом хекс-щит ослепительно вспыхивает и... исчезает. И в стекло аквариума Силко впечатывается уже своей собственной спиной, краешком меркнущего сознания зафиксировав исчезновение Севики. Но огорчиться данному факту уже не успевает. Кейтлин вздрагивает, когда вместо обещанной планом сигнальной вспышки под куполом центральной башни вспухает лазурью магический взрыв и все горящие закатным солнцем стёкла купола взлетают в воздух, словно семена одуванчика. И так же легко разлетаются по ветру, осыпая градом осколков соседние башни и оранжерейный сад. Мучительно долгое мгновение тишины, от картинки до звука, пока она борется за вдох с собственным телом, парализованным ужасом (слишком свежи ещё воспоминания о том, как это было в прошлый раз — в развалинах консервной фабрики), Кейтлин подсознательно ждёт вырвавшейся из этого блистающего кошмара ракеты... Ракета действительно прилетает. Но со стороны соседнего пучка труб «Поющей». Дымный след прочерчивает наэлектризованный стылый воздух, и левая ближняя из боковых башен комплекса взрывается, раскрывая хрустальный купол искорёженным цветком металлических стропил. Размётывая в воздухе лепестки зеленоватого пламени и удушающего ржаво-рыжего дыма. Точно такого же, как в доках после атаки «Поджигателей». Четыре с половиной судорожных вдоха спустя в воздух взлетает вторая ракета. И Кейтлин отмирает, вскидывая винтовку, — внизу, среди разорённых клумб, она замечает движение. Движение, которого там не должно быть. А завалить вторую половину своего задания детектив Кирамман не имеет права. Ожившие, словно по команде, металлические барашки и пастушки мечутся в дыму, снова и снова сталкиваясь с обманчиво неуклюжими тушами «химтанков», теряя конечности, падая с мостков и находя свой безвременный конец в фонтанах... Но их слишком много, действительно много, а «химтанков» всего полторы дюжины — больше у Силко просто нет, снять охрану с фабрик «мерцания» целиком было бы слишком опрометчиво. Поэтому Кейтлин стреляет, пока от отдачи не начинает неметь плечо, а дым пожаров не застилает поле боя целиком. Мозг тем временем привычно выстраивает логические цепочки, подбирая оптимальную стратегию уничтожения целей: «Голова для человекообразных — первым выстрелом разбить оптику, вторым, если жертва недостаточно дезориентирована, разбить грудную клетку, зверообразные — голова и корпус, на корпус — два выстрела, приводы конечностей независимы». Кейтлин плевать на «Поджигателей» и их претензии к Морнау, она им даже отчасти благодарна — чем меньше механических тварей вылезет из здания на помощь охраняющим сад, тем больше шансов у группы захвата, отправившейся в нижний, невидимый отсюда ярус «Хрустальных башен» в надежде отыскать там узников. Если они всё ещё живы, если сведения, полученные Силко из неизвестного источника, были верны, если... Что при этом произойдёт с самим химбароном, отправившимся на встречу с «коллегами» для отвлечения внимания, Кейтлин тоже совершенно не интересно. Ворон ворону глаз не выклюет... а этому и такое развитие событий не грозит — неизвестные доброжелатели уже позаботились. А если позаботятся сегодня ещё раз, так тому и быть. От судьбы, говорят, не убежишь... Кейтлин медленно выдыхает, ловя в прицел пурпурное пятно и чуть задерживает палец на спусковом крючке, позволяя одной цели смениться на другую, правильную. Пока правильную. В случае необходимости она расстреляет оставшиеся «химтанки» и уцелевших бойцов Силко сама. И ответит за превышение полномочий, если спросят. Да и спросят ли? Амбесса её поймёт и не осудит. За это — не осудит. Кейтлин верит истово, цепляется за веру с отчаянием утопающего, высматривая в клубах стелющегося по ветру дыма искомое. А увидев, едва не соскальзывает с лишённой ограждения площадки, пойманная за пояс крепкой рукой в последний момент. — Кейт! Кейт, очнись! Надо спускаться немедленно, или мы задохнёмся! Дым сдувает на нас, давай же! — Вай держит её почти на весу, встряхивая, как котёнка, пока небо над их головами прочерчивает след последней, пятой ракеты. * * * Силко снова снится вода. Бесконечная, холодная, удушающая вода. И привычное средство борьбы с кошмаром — глубокий вдох — приводит к совершенно неожиданному результату. Вода оказывается настоящей. — Кха... — приподнявшись на локте, он судорожно выкашливает из лёгких жидкость, попутно осознавая, что лежит в уже начавшей мелеть огромной луже, натёкшей из расколотого аквариума. А рядом беспорядочно лупит жестяным хвостом расплющенная взрывом рыбина. И дёргается, целеустремлённо подползая ближе, разрубленный термолезвием автоматон. Кажется, это была охотница. «Да твою же ж мать!» — Силко оглядывается, сквозь звон в ушах различив глухое рычание, и видит, как Севика стряхивает с себя вцепившегося в сапог барашка, одновременно швыряя изорванное пончо в несущуюся на неё однорукую пастушку с посохом наперевес. Визг вспарываемого раскалённым лезвием воздуха он уже не слышит, поскольку находятся дела поважнее. И позубастее. По счастью, трость он из рук выпустил, только потеряв сознание, поэтому долго искать её не приходится, а скрытый в ней клинок оказывается достаточно длинным, чтобы достать до «сердца» располовиненного Севикой автоматона. И Бездна с ним, с обломанным кончиком. Но вот попытка подняться на ноги заканчивается позорной неудачей — отбитые ребра не дают нормально вдохнуть, а дым вызванного взрывом хекс-кристаллов пожара, сейчас лениво доедающего остатки драпировок в разорённом, полном мёртвых тел зале, стелется по полу, усугубляя проблему. Поэтому, когда от недостатка воздуха уже начинает кружиться голова, а правая нога окончательно перестаёт слушаться, хоть и сохраняет чувствительность (Демоны островов, кто придумал снабдить жестяного барана такими зубами?!), Силко молча оседает обратно в лужу, по возможности добивая всё, что ещё сохраняет подвижность, достаточную, чтобы представлять для него угрозу. И надеясь неловким движением не подставиться Севике под горячую во всех смыслах руку. Грохот выбиваемой лифтовой решётки, волею случая превратившейся в сливную — вся вода из аквариума схлынула вниз почти сразу после взрыва, — Силко встречает с безучастностью приговорённого. Голова кружится всё сильнее, внутри при каждом вдохе подозрительно булькает, но он уже понял, что кашлять нельзя, — слишком, до черноты перед глазами, больно. Да и текущая при этом по подбородку кровь тоже оптимизма не добавляет. Но, вместо очередной пастушки или охотницы с оленем (самым натуральным, но почти карикатурно рогатым, по нелепой случайности зацепившимся этими самыми рогами за развороченный дверной косяк и там и оставшимся), из провала появляется тускло светящийся пурпуром шлем «химтанка». Которому приходится спешно нырнуть обратно вниз, когда Севика не глядя бьёт на звук, стряхивая с перегретого лезвия огненную плеть. Но тут же замирает, цепляясь живой рукой за погнутую оплётку аквариума, и вдруг бессильно оседает в лужу рядом с Силко. Тошнотворно длинный, подстёгнутый близким взрывом прыжок вниз на руках у вовремя подоспевшего «химтанка», сумевшего подхватить их обоих за секунду до того, как лифтовая шахта превратилась в огненный столб, в памяти почти не откладывается. Сливается в мешанину из вспышек света в незакрывающемся глазу, сбивающих дыхание порывов хлещущего лицо ледяного ветра и череды отдающихся во всех костях промежуточных приземлений. Кажется, он пару раз успевает почти провалиться в зыбкое ничто, но всё же удерживается на краю сознания, цепляясь за отголоски ввинчивающейся в позвоночник боли. Ногу, как выясняется уже внизу, когда «химтанк» сгружает их с Севикой на опустевший постамент посреди вытоптанной до неузнаваемости клумбы, тоже дёргает не зря — Силко с минуту бессмысленно таращится на торчащий чуть выше колена обломок миниатюрного серпа. Выходит, девчонка Морнау таки сумела его задеть, а он и не заметил. О том, успели ли его зацепить автоматоны и почему под жилетом, принявшим на себя почти все удары, справа так горячо и липко, он тоже подумает потом. Когда отдышится и перестанет дрожать, как разболтанная лопасть. Или трясёт не его, а Севику, к которой он безвольно привалился спиной? Жар, идущий от её плечевого сустава, он чувствует щекой даже на расстоянии. А скосив глаз, может различить трепыхание поршней, всё ещё вкачивающих «мерцание» в механизм протеза, доза за дозой. Что же тогда должна ощущать она сама? И насколько всё плохо? — С-Севика? — Силко не узнаёт собственный, севший до хрипа голос и поспешно замолкает, ощутив, как подкатывает к горлу злой щекоткой очередной приступ кашля. — Жить буду, — глухо отвечает та. — Но паршиво. Потом устало, с присвистом вздыхает и добавляет: — А Морнау таки редкостный ублюдок... был. Л-любитель зверушек... Силко смотрит на вывернутого механическими внутренностями наружу телёнка (кажется, именно телёнка, тут уже сложно угадать точно, без головы-то) и валяющееся неподалёку ведёрко с пучком металлических цветов, потом переводит взгляд на изрубленную «химтанками» железную молочницу и мрачно хмыкает, чувствуя, как из носа вместе с воздухом выплёскивается порция крови. А потом оборачивается на истошный, почти звериный крик. Кейтлин Кирамман корчится на коленях возле завёрнутого в одеяло тела, уложенного на бортик лишившегося статуи фонтана, и воет, вцепившись в растрёпанные волосы. Рядом валяется, щерясь разбитой оптикой, винтовка, топчется неловко прижимающая к боку голую ладонь Вайолет и стоит... стоит, перекатываясь с носка на пятку, Джинкс. Силко торопливо находит взглядом близнецов-телохранителей и выдыхает про себя — завёрнутая в плотный, скрывающий очертания содержимого чехол «Скелетница» и ящик из-под ракет лежат у них в ногах, а сами охранники ведут себя максимально нейтрально. Так, словно их основная цель — безопасность Джинкс. Что, собственно говоря, чистейшая правда. Если не вдаваться в детали. — На, — поймав паузу между судорожными вдохами младшей Кирамман, Джинкс стряхивает с плеча свою трёхствольную пушку и широким жестом протягивает её Кейтлин. Та несколько ударов сердца непонимающе смотрит на предложенное, потом переводит взгляд на невозмутимое лицо Джинкс, кивком указывающей на догорающее здание, и кривит губы в подобии злой усмешки. После чего одним движением поднимается на ноги, перехватывает «Пау-Пау» поудобнее и даёт очередь по стёклам. Настолько длинную, что успевают задымиться перегревшиеся стволы. После чего без единого слова возвращает пушку законной хозяйке. — Всегда пожалуйста, — хмыкает Джинкс, разворачиваясь на пятках и проходя мимо Вайолет так, словно старшая сестра — лишь одна из местных статуй. Мёртвая и потому бесконечно скучная. А Силко вздрагивает, ощутив свинцовую тяжесть чужого взгляда. Кассандра Кирамман, в грязном, измятом платье с разорванным воротом, с рукой на перевязи (из лубка торчат распухшие, посиневшие кончики пальцев), стоит над телом своего искалеченного мужа и смотрит прямо на Силко. Не в глаза, как машинально отмечает химбарон, чуть выше. И явно представляет перед собой труп с аккуратной дырочкой от пули посреди лба — Силко слишком хорошо знает такие взгляды. А всё же встретившись с ним глазами после нескольких мучительно длинных секунд, советница совершенно неожиданно вежливо склоняет голову в пусть донельзя формальной, но благодарности. Силко, чуть помедлив (надо же показать, что намёк он понял, а невысказанную угрозу принял к сведению), отвечает тем же. Кассандра едва заметно дёргает бровью и отворачивается, утратив к нему всякий интерес. — Вот же ж стерва, — вполголоса замечает Севика, а Силко вдруг понимает, что сидит с выпрямленной до хруста спиной, сжав в кулак сведённые судорогой пальцы. Готовый в равной степени к драке или бегству. Резко выдыхает и снова горбится, глядя на всё ещё торчащий из раны, маслянисто поблёскивающий обломок серпа. — Севика, вытащи из меня эту дрянь... Немедленно! * * * Тварь выныривает из темноты под мостками почти беззвучно. Лишь раз или два хрустят случайные осколки стекла под широкими лапами, да стонет сминаемым металлом корпус жестяного барана, обезглавленного удачным попаданием. Прозрачные глаза зверя вспыхивают пурпуром расширенных зрачков, отражая свет последних искр дотлевающего пожара. Тварь глухо взрыкивает, отворачивая морду от скверно пахнущих тряпок, — последним взрывом разворотило несколько этажей здания сразу, расшвыряв по окрестностям элементы внутренней отделки и остатки обстановки. И теперь они неопрятными кучами громоздятся посреди истерзанных клумб, распространяя удушливую химическую вонь, терзающую слишком чувствительный нос ночного гостя. Но твари сейчас нужны совсем другие запахи. Повертевшись на свободном пятачке, она застывает неподвижно на долю секунды, прислушиваясь к собственным ощущениям, потом тенью скользит к зданию, стремительно набирая скорость. Гигантским прыжком преодолевает просвет между мостками, исчезая в лишившемся створок проёме парадного входа; скребёт усиленными металлом когтями по ступеням лестницы, безжалостно срывая с креплений покрытый подпалинами ковёр; вышибает повисшие на одной петле двери и с места прыгает в обманчивую темноту, нарушаемую лишь слабым мерцанием крошечного химтекового фонарика. Тонко звякает о мраморный пол металлический корпус, скрипят под острыми зубами хрупкие кости, и дробным перестуком ложится на обои веер чёрных в неверном зеленоватом свете капель. После чего обезглавленное тело мягко падает вниз, а тварь уже спешит дальше, поднимаясь по коридорам центральный башни и проверяя этаж за этажом. Любителей поживиться чужим добром находится ещё девять. Причём с последней группой, добравшейся почти до вершины здания, приходится повозиться. У них с собой оказываются не только ножи, но и огнестрельное оружие. И несколько весьма неприятных сюрпризов. Но они им не помогают, позволяя лишь отсрочить и растянуть неизбежное. «Больно...» Тварь, отчаянно шипя, изгибает невозможным для обычного зверя манером шею, дотягиваясь до засевшего в боку дротика с кислотной начинкой, выдирает его зубами и выплёвывает прямо на ещё корчащегося в агонии стрелка. После чего садится рядом и задумчиво ждёт результата. Жаль, что жертва не может кричать, но дёргаться начинает заметно интенсивнее. И занятнее. Удовлетворившись увиденным и четверть часа спустя проверив, что неприятель действительно мёртв (весьма простым и надёжным способом — откусив бедняге уцелевшую кисть), тварь переходит к самому интересному — главному залу, последовательно изуродованному двумя взрывами, но всё ещё сохраняющему под завалами немало привлекательных трофеев. На поиски уходит немало времени, но в результате ночной гость откапывает под обломками стола искомое — обезображенное взрывом тело в красных одеждах. Различить цвет в темноте трудно даже тем, кто с этим умением родился, но тут у твари есть немалое преимущество — её зрение модифицировано сначала «мерцанием», а позже — множеством различных составов, позволяющих без труда, но не без боли приспосабливаться к любому освещению. И видеть не только в свойственном теплокровным диапазоне. Увы, создателя столь совершенного мутанта возможность его детищ не испытывать боль при простейших действиях интересовала в последнюю очередь. На первом месте традиционно стояла эффективность. Ну и любопытство прирождённого исследователя. Что, в общем, роднило в глазах твари того, кого она так упорно искала, с тем, кто вдохнул в её трижды изменённое тело подобие жизни. И накачал пронизывающие мышцы трубки смешанными с кровью зельями. «Крр-р-расный. Пр-равильный». Тщательно обнюхав покойника, тварь уже привычным движением откусывает ему кисть, морща морду от металлического привкуса унизывающих её колец, тоже снабжённых определённым количеством сюрпризов. После чего, сопливо фыркнув, исчезает в полуразрушенной лифтовой шахте, преодолевая препятствие с грацией не зверя, умеющего передвигаться лишь на четырёх, но с изяществом хорошо тренированного человека. Оставив свой жутковатый трофей почти полусотней этажей ниже, на полу крошечной подземной камеры, всё ещё носящей следы пребывания в ней двух человек, тварь вновь выбирается на свежий воздух, осматривает светлеющий небосвод и неспешно трусит к центральной аллее. Потом вдруг останавливается у совершенно непримечательного постамента, рядом с которым валяется разделанная на куски статуя-автоматон, и тщательно принюхивается, подходя всё ближе к серому камню. Отпихивает когтистой лапой жестяное ведёрко и шумно вздыхает, втягивая в расширившиеся ноздри соблазнительный и странно знакомый аромат. Потом вываливает длинный язык и старательно слизывает с камня все тёмные пятнышки. Замирает в нерешительности, пытаясь оценить и опознать вкус, потом всё же отходит подальше, оглядывается и одним прыжком исчезает в темноте под ажурным мостом, где её уже ждёт насаженное на толстый металлический штырь тело в броне «химтанка». Поздний ужин. Третий за сегодня.