Турмалин

      Серая рутина смазывалась в нечто бессвязное, абсолютно несуразное и незапоминающееся. И отсчитывать время можно было лишь по смене охранников. Внутренние часы с каждым днём, проведённым взаперти, всё сильнее стопорились: будто у их батареек кончался заряд и с каждым заеданием они всё больше запаздывали, а драгоценные мгновения жизни стекали, как вода с пальцев, оставляя за собой лишь какое-то странное ощущение глухой сырости. Кажется, сейчас был день, — неуверенно пронеслось в голове Доктора. Да, пожалуй, день, — чуть позже двенадцати, судя по недавней смене дневного караула. Из-за однообразной рутины было тяжелее запоминать события — они были абсолютно одинаковыми изо дня в день, не считая редких отхождений от графика.       Под весом субтильного мужчины прохладная койка неприятно скрипнула, резанув по ушам. Да, конечно, здесь было ещё и крайне тихо, если не считать редких шумов из коридоров и иных помещений. Это всё наводило на размышления, которые прерывались экспериментами, разговорами, иными обстоятельствами… А потом, по возвращению в камеру, голова вновь наполнялась абсолютно невнятными раздумиями. Они грызли изнутри, заполняя место стёртых воспоминаний рассуждениями о насущем… И пусть даже Чумной доктор и не был человеком, но всё же эта серость изводила его.       А потому нужно было обязательно что-то сделать!       В какой-то момент Доктор стал слишком уж активным, пытаясь заполнить своё свободное время чем угодно, кроме размышлений о том, что же пряталась в укромных уголках его памяти, и о том, что он мог бы сделать, не будь он скован цепями. Не буквально, конечно, да и с ним сохранялось непрерывное сотрудничество, но кому какое дело, если он не мог даже банально прогуляться, отвлечься от назойливых мыслей о поветрии или об упущенных возможностях?       И да, жалел он всё же о многом, пусть и чувства у него были крайне притуплённые. Стольких он мог вылечить за этот срок, проведённый в клетке, как канарейка, которую порой силой оттуда достают, сжимают пальцами шею, требуют мелодично защебетать с перекрытыми дыхательными путями…       В руках Чумного находился дневник, он по новой — раз в третий, — перечитывал последние страницы, написанные сегодня. Один небольшой разрешённый опыт, но мужчина старался вынести из него всё, что мог, так как банально не знал, когда же в следующий раз выдастся возможность. Но сосредоточиться было тяжело, смысл слов и предложений будто нарочно выскользал, оставляя уставшее и отчаявшееся сознание ни с чем.       Пальцы в только что очищенных перчатках прошлись по строчкам витиеватого почерка. Сорок девятый машинально пролистнул пару страниц назад. Потом ещё и ещё. Такие старые записи.       Доктор бездумно глянул на текст, вчитался в будто бы чужой почерк — почему-то немного неровный, написанный словно в спешке, — и, едва он смог понять, на каком языке и что там написано, резко захлопнул толстенький томик. Он уже перечитывал это, но никак не мог понять, что скрывалось за символичными строчками.       — Как бы ни была хороша моя память, — едва слышно пробормотал доктор, силясь опять не броситься за работу. — Что-то явно случилось в тот момент…       Перед тёмными усталыми глазами стоял странный удаляющийся силуэт, разобрать лицо которого, было, пожалуй, невозможно. Доктор имел хорошую память, крайне хорошую, и, даже несмотря на это, какой-то промежуток времени всё равно был стёрт. Видимо, мозг заблокировал травмирующие воспоминания, — но насчёт этого мужчина сомневался. Что же могло травмировать его столь сильно? Нет, не так… Кто же смог это сделать?       «Дорогой Доктор,       я заставлю забыть тебя обо мне. Но только ради того, чтобы ты оставался в безопасности.

Твой старый друг»