Турмалин

      Лицо невольного гостя закрывала странная гипсовая маска. Почему-то Доктор был готов поклясться, что видел её раньше, но вспомнить, когда и где — не мог. Как если бы и не видел никогда и нигде, а лишь ощущение дежавю сыграло с ним злую шутку. Тем временем обладатель радостно оскалившейся (потому что улыбкой это можно было назвать лишь с натяжкой) маски, сел напротив всё такого же неподвижного доктора, вальяжно откинувшись на спину, как сытый лев.       — Объект Ноль-Сорок-Девять, — раздался мужской голос из надрывающихся мелко шипящих динамиков, резанув по ушам этим механическим скрипом. — Перед вами Маска Одержимости. На этот раз у Вас нет конкретной задачи, просто поговорите.       И с тем же треском слова оборвались, вновь оставив Чумного в полной тишине, которая словно раскалённой, но в то же время ледяной плетью хлестала его нутро, жадно обкусывая внутренности льдом предвкушения.       — Здравствуй, — раздался голос, исходящий от мужчины напротив. Хотя, теперь впору было говорить, что разговаривала здесь именно Маска. Хотелось только посмеяться над этой злой шуткой — заставить его говорить с маской, экое развлечение для наблюдателей… Только вот нездоровый интерес пострекал Доктора подчиниться простому заданию, заставив его задуматься: как же работает сила Маски? Его контроль над телом?       — Здравствуйте, — немного хрипло ответил Сорок девятый. Горло немного саднило — после часов молчания разговор неприятно грыз голосовые связки.       Он чувствовал, что как его клюв будто бы трещит под этим хладным взглядом едва ли видимых фиолетовых огоньков. О, нет, ему точно они не казались! Он точно видел их.       — Буду честен, Доктор, — протянул Маска так, словно не был заинтересован в разговоре, но вместе с нем рука носителя оказалась на столе, начав ритмично стучать по нему пальцами, высказывая его нетерпение. Совсем легонько, но всё же слышимо. — Я не был инициатором этой встречи, а Вы обо мне и подавно знать не могли. Тем не менее, разговор нам предстоит долгий. Не расскажете ли о себе, милый друг?       Чумной замешкался, не ожидая такой инициативы от собеседника. Пусть и слова его были нейтральны, но Доктор чувствовал кончиком клюва-маски, что в чужой речи был какой-то специфический подтекст, который будто выманимал из его горла нужные Тридцать пятому фразы. Но подчиняться странному влиянию не хотелось.       — И что же? — на мгновение мужчина растерялся, но вскоре, собрав мысли в кучу, ответил: — Я из Франции. И мой долг — это лечение Великого поветрия…       — Нет же, — вдруг перебил его Маска. — Вы говорите только общие фразы, кои слышали учёные Фонда вовсе не раз и не два, и я, пожалуй, могу Вас понять: под наблюдением говорить о жизни неприятно и опасно. Но что же мне Вы можете рассказать о себе?       С минуту Доктор молча рассматривал собеседника. Нет, не носителя, а именно гипсовую маску, чей белый цвет неумолимо привлекал взгляд посреди серовато-бледной и абсолютно невзрачной комнаты. Хотя, конечно, оследить, куда смотрит Сорок девятый было проблемно из-за его одеяния, но это абсолютно ничего не значило перед тем, кто может читать людей, как открытые книги.       Искусные края, изгибы улыбки и, пожалуй, излишняя карикатурность, сделанная ради передачи эмоции. Хотя общий образ был несколько жутким, если учитывать чёрные потёки на белоснежном гипсе. Что это? Кровь? Нет, слишком тёмные и не пахнут железом.       Несмотря на общую отталкивающую картину, Чумной не чувствовал страха перед этим существом, он вообще страх редко ощущал: его эмоции давно уже затупились, как у католических демонов, лишённых любых эмоций кроме голода. Он же даже голод едва ли ощущал…       Но сказать что-то нужно было. Что-то, что не вызвало бы подозрения у учёных, но притом могло правильно и исчерпывающе ответить на вопрос. Доктор разлепил сухие губы и осторожно начал, тщательно подбирая слова:       — Франция — чудесная страна, знаете ли. Полная своего очарования… Это мой родной дом. Прекрасный и незабываемый. Особенно люблю я лавандовые поля. Но я слишком давно там был, потому не уверен, что они всё ещё процветают в таком же виде, — на мгновение Сорок девятый прервался, опуская взгляд и непривычно улыбаясь одними уголками губ. Но тщетно — насильно заставить себя чувствовать нежность ностальгии оказалось тяжело. — Я любил лаванду. Даже не столько из-за её успокаивающих свойств, сколько из-за её вида. И долго блуждал по миру, но не нашёл ничего прекраснее неё.       — Значит, Вы любите цветы? — после недолгого молчания уточнил Маска. Чумной буквально кожей ощутил, как долгий, но такой спокойный и абсолютно не угрожающий взгляд, как у только что поужинавшего кем-то питона, прошёлся по нему, задержавшись где-то в отверстиях керамического клюва, словно пытаясь заглянуть в глаза.       — Я люблю лаванду, — кротко поднял взгляд мужчина. — Не цветы. Они красивы, но, зачастую, ещё и бесполезны. Как и украшения.       — Вы их не носите?       — Не ношу, — в ответ сказал Доктор, уже ожидая подлянки от существа напротив. Или какого-то подвоха.       — Вот как. Я, честно сказать, немного удивлён, но ничего иного от Вас и не ожидал. Обычные люди часто кичатся богатствами, вкладывая свои средства в сверкающие побрякушки. Но знаю, что Вы не такой, — как бы невзначай добавил Маска, но Доктор явственно ощутил, что в этой малозначительной фразе была слишком явная и потому выделяющаяся попытка манипуляции путём своего рода выделения Сорок девятого из толпы. Только вот у него и самооценка была подобающая доктору, он и без того знал, что не похож на других. Но ради продолжения нормального диалога наживку пришлось заглотить.       — Верно. Но я не думаю, что навык настоящего — правда, хорошего — доктора зависит от количества драгоценных камней и металлов. А пустышку сколько не обвешивай золотом, она пустышкой и останется. Но постойте, — вдруг невольно встрепенулся Чумной и, сам того не понимания, на пару сантиметров подался вперёд к собеседнику, что, конечно, не ушло от внимания оного. — Так как же мне Вас называть? Не просто же… Маска?       — Почему же нет? Вы же называете себя Доктором.       — Все называют меня так, — повёл плечами Сорок Девятый.       — Думаю, для меня тоже было сложно выбрать что-то более… говорящее, — и его глаза сверкнули, но, казалось, что заметил это только Чумной доктор.       — И то верно.       — Так что же? Что же, милый друг, Вы можете ещё мне рассказать? Я знаю, что вы прожили очень много, так неужели все ваши интересы ограничиваются на лаванде?       — Я всегда думал лишь о лечении людей, — и верно, Доктор почти не солгал. — И я до сих пор ищу более идеальное лечение для Великого поветрия. Это сложно, но, пожалуй, я уже близок… Но что мне можете рассказать Вы?       Чуть склонив голову набок, Маска перестал постукивать по столу, что обернулось парой мгновений пугающей тишины.       — Возможно Вам покажется это выдумкой, но я застал ещё Древний Рим. Довольно много времени прошло с тех пор, да? У меня так много любимых произведений, что даже для того, чтобы половину перечислить, понадобится не меньше часа. Я был знаком со многими известными личностями; знаю слишком много для простого разговора об этом всём — и о медицине в том числе. Но в действительности, разве это всё не формальность? Никогда и никто не стал бы интересоваться тем, кто… что большую часть времени проводит в стеклянном ящике без возможности уйти.       «Или в узкой птичьей клетке, » — мысленно дополнил Доктор, тем не менее не собираясь перебивать Тридцать пятого.       — Обычные разговоры и допросы ведутся со мной лишь для разъяснения казусов и неизвестностей, запрятанных в укромных уголках истории, подвергшихся цензуре и для простого обывателя, и для закоренелого учёного, — Маска едва слышимо усмехнулся и уже более спокойным и разременным тоном добавил: — Но, пожалуй, мне нравится турмалин. Он напоминает мне об одном человеке.       — Понятно, — но после, скорее из вежливости, чем из настоящего интереса, Доктор спросил: — Кто же он?       — Уже не знаю. Но он был мне близким другом.       — Вы расстались? Из-за… заключения здесь?       — Может быть, — туманно ответил Маска, решив не вдаваться в подробности.