Турмалин

      Мужчина вышел из машины, ощущая как прохладный тенёк от большой лиственной кроны окружает его прохладой, будто бы вмиг охлаждая нагревшееся из-за солнца тёмное одеяние. Немного осоловело осмотревшись, Доктор закрыл дверь автомобиля и сделал пару шагов вперёд. Под ногами вновь оказалась бледная изжелта-зелёная трава.       — Здесь рядом сторожка, — негромко произнёс Маска, уверенно шагая куда-то вперёд. — Но мы идём не совсем к ней. Не волнуйтесь, не заблудимся.       А беспокоиться об этом и не хотелось, в общем-то. Потому что Доктор уже не сомневался в том, что в памяти этого фарфорого монстра хранится не только вся мировая история, но и знание местности получше, чем у составителей современных карт.       Поведя плечами, разминая таким образом чуть затёкшие мышцы, Сорок девятый вновь с чувством вдохнул нежный лесной воздух и неспешным шагом принялся идти за Маской. Обычно кроткое дежавю в этот миг накрыло его высокой и сильной волной, разбивая вдребезги нутро целителя. Будто бы он уже был здесь. Но что-то было не так. Он чувствовал себя не на том месте, а потому торопливо заспешил к Тридцать пятому, желая избавиться от этого навязчивого чувства неправильности; и с каждым шагом оно растворялось, уступая место чему-то странному, тёплому. Доктор не знал, как характеризовать это чувство, вдруг показавшееся из ледника памяти, как отколовшийся ледяной корабль.       Разговаривать, нарушая тем самым странные ощущения где-то в груди, яро требовавшие столь ласковой лесной тишины, не хотелось. И, видимо, это громкое странное желание прочувствовал Маска, раз не спешил заводить разговор или рассказывать о чём-то. Хладное удивление, смешанное с теплотой, иглами пронизывало Сорок девятого, опешившего от внезапно начавшегося прибоя внутри.       Тридцать пятый остановился ровно посередине мелкой скалы, которую впору было обозвать поляной: маленький участок земли, почти что круглый, был покрыт блестящей от росы травой, а вокруг располагалась серовато-зелёная туча из кустарника и тонких молодых деревьев, замыкавшая кольцом этот маленький утёс.       От странной ассоциации Доктор прикоснулся кончиками пальцев к украшению на собственной руке. Оно сидело настолько правильно, будто бы было сделано на заказ по нужным меркам, с учётом неснимаемых перчаток. И от этой мысли, право, хотелось смеяться — чтоб ему что-то дарили с таким благоговением и вниманием? Глупость, да и только.       Чумной доктор решил нарушить тишину, хрустальной волной повисшую в воздухе, первым:       — Почему это место памятное?       Ответа не было некоторое время. Маска стоял, глядя вперёд, на долину впереди, — но будто бы в пустоту, предаваясь воспоминаниям. А Доктор терпеливо ждал, только уронив взгляд куда-то вниз, но уже осмысленно: вот пролетит пара сорок, мелькая белоснежными манжетами из перьев между деревьев, а рядом, ей наперерез, заспешит ворон — абсолютно чёрной кляксой.       — Тут я в последний раз виделся со своим другом, — размеренно и тихо сказал Маска, заполняя хрипловатым голосом тишину. Он даже немного повернулся к Доктору, скорее чисто из приличий. А тот, в свою очередь, скользнул взглядом по светлому фарфору, испачканному в чём-то ослепительно чёрном; впору было сравнить Тридцать пятого с пёстрой сорокой — такой же неправильно-яркий в своей монохромности. — Мы познакомились на одном карнавале, в Мексике. Это был День мёртвых, — не столь из-за красного словца, сколько из-за ироничности добавил Маска. — Сначала я посчитал его сумасшедшим. А потом, когда мы ближе познакомились, осознал, что это хуже безумия: он глядел в суть людей, а не… пытался изменить что-то физически… Думаю, Вы понимаете, о чём я. Это и привлекло меня, — на мгновение Маска замолчал, совсем отворачиваясь от обрыва и теперь встречаясь взглядом с Сорок девятым. — Он называл меня Полишинель.       Губы Доктора тронула улыбка: как привет с родины прозвучало имя шута.       — В этом месте мы встретились в последний раз. Мы встречались каждые два месяца, — он был очень занятым, мой друг, очень. Постоянно рвался куда-то… А я считал минуты до встречи. Но, видимо, что-то пошло не так. Он не пришёл.       — Может, он заболел?.. — пробормотал Доктор, не выдерживая зрительного контакта и опуская глаза.       — Не знаю. Это было… несколько лет назад. Вероятно, он уже забыл меня? У людей время течёт иначе, — Маска без стеснений лёг на траву, закинув руки за голову и валяжно глядя куда-то в небо, видневшееся из-за мозаики листьев осин. Кажется, наличие посторонних (а точнее — Доктора) ничуть не мешало ему показывать эмоции ровно так, как хотелось. И Сорок девятый более скромно сел чуть поодаль, у дерева, решив, что стоять над душой у Тридцать пятого идея не из лучших. — Он был… сильнее подвержен человеческому влиянию.       Чумной сейчас чувствовал себя вовсе не доктором, а лекарством для пациента, чью душевную боль могли заглушить только разговоры. Но какой-то частью сознания мужчина понимал, что Маска — всё же слишком хороший актёр. И даже их диалог мог быть уже прописан в его сценарии. Но об этом думать категорически не хотелось, и потому Доктор старался думать о чём угодно, но не об этом точно.       Чёрные капли с белоснежной маски порой стекали в траву с неприятным шипением.       — Я, — вдруг сказал Тридцать пятый. — Думаю, что это не так уж плохо, что мы расстались с ним на такой срок. Я смог многое… переосмыслить. И понять, что никого лучше я ещё не видел.       — Наверное, он был хорошим человеком, раз смог добиться Вашего уважения?       Маска замер на пару мгновений, а после перевернулся на живот, подперев руками голову и полусерьёзно-полулукаво смотря на Доктора в упор, снизу вверх, как и всегда.       — Это не было его целью, но, думаю, он заслужит его ещё не раз. Если, конечно, при встрече меня узнает, — бледные фиолетовые огоньки опустились вниз, и Маска задумчиво и тихо произнёс:       — Друг мой, друг мой,       Я очень и очень болен.       Сам не знаю, откуда взялась эта боль.