4.
6 мая 2022 г., 13:26
Он так и не сказал Джисону про ханахаки. Не захотел. Хан и не напоминал. Ни когда прошла неделя, ни когда прошло две. Наверное, он ещё раньше Минхо понял, что тот ничего ему не скажет в конечном итоге. Они просто продолжили общение, будто так и должно было случиться.
— О чём думаешь?
— О своих похоронах, — соврал Минхо. «Пошутил». Сынмин посмотрел на него осуждающе. Ли натянуто улыбнулся. — Шучу, — почти извиняющимся тоном сказал он. — О Хан Джисоне.
— Поделишься?
— Да ничего особенного. Просто... — Минхо запнулся. Просто — что? Просто они всё ещё общаются? Просто Минхо так и не сказал, что болен ханахаки? — Забей.
— Ты не сказал ему.
— Я настолько предсказуемый?
Сынмин пожал плечами.
— Просто анализирую твои предыдущие ответы. Ты не хочешь, чтобы тебя жалели, а значит, не будешь говорить о болезни, даже если она очевидна. А Хан, должно быть, достаточно понятливый, чтобы не лезть к тебе с этим, раз ты молчишь. Иначе у вас всё закончилось бы ещё в первые дни.
— Говоришь так, будто мы с ним в отношениях, — фыркает Минхо.
— Я был бы не против, — отвечает Ким.
— Ты знаешь, что это невозможно. Это, — Ли указывает на свою грудь, — следствие того, что я люблю другого человека, к тому же невзаимно.
— И всё ещё любишь? — Ким скептически приподнял брови. — Со расстался с Феликсом.
— Перестань, я знаю, что это ложь.
— Проверь.
— Не стану, — ответил Ли.
— Вот видишь, — сказал Сынмин. — Заметь, раньше это были твои слова, что, скажи я, что они расстались, ты первым делом пойдёшь проверять это.
— Я знаю, что ты пиздишь.
— Не знаешь. Никогда не знал. Но веришь в это, потому что тебе так легче. И проверять не хочешь, потому знаешь, что стоит только увидеть его лицо, как цветы внутри тебя зашевелятся. Тебя останавливает не страх разочароваться, а страх снова испытать физическую боль. Тебя ханахаки не доконало ещё только потому, что ты перестал любить.
— А ты теперь эксперт по психологии ханахаки, да? — раздражённо спросил Минхо.
— Я просто четыре года наблюдаю за этим. Если бы ты мог видеть себя со стороны, уже давно понял бы, в чём твоя проблема.
— Моя проблема в том, что я умираю.
— Ты хочешь в это верить.
— Это правда! Меня нельзя вылечить! Со меня не полюбит, а операция невозможна! Хочешь заставить меня поверить в то, что не всё потеряно? Хочешь, чтобы я цеплялся за жизнь, за любовь, за чувства, от которых мне никогда не было хорошо, а только хуёво? Хочешь заставить меня бороться? А смысл, если в конечном итоге мне будет только больнее умирать? Смысл, если, задыхаясь от цветов в лёгких, я буду цепляться за блядскую несуществующую надежду?!
— Ты хоть раз подумал о ком-то, кроме себя? — вопрос Сынмина ввёл Минхо в ступор. Конечно, он думал. Как иначе? — Нет, Минхо-я, ты не думал ни о ком. Ты поставил на себе крест и решил, что остальные сделают так же. И теперь ты злишься на нас, потому что мы не делаем этого. Злишься на меня, на мою маму, на свою мать. Потому что мы отказываемся мириться с твоей смертью, не хотим верить, что это конец. Ты прожил три года в ремиссии, но продолжаешь заталкивать себя в могилу. Многие больные ханахаки даже дня не живут без раздирающей внутренности боли, им не помогают никакие лекарства, но ты смог выпуститься со школы, поступить в универ и отучиться до третьего курса. Ты можешь жить, но упорно доказываешь себе обратное из чистого упрямства.
Минхо не нашёлся с ответом. Это всё был перебор. Это всё было слишком.
— Ты мой друг, Минхо-я. Я четыре года твердил, что тебе от меня не избавиться, но... Так не может больше продолжаться. Ты должен услышать. Вместо того, чтобы учиться жить с болезнью, ты всё это время учился умирать с ней. Я хочу достучаться до того Ли Минхо, которого я встретил в мамином кабинете в первый раз. Где он? Тот, кто боролся? Кто не отчаивался? Куда ты его дел? Вытаскивай его из глубин, пока ещё не поздно.
— Уже поздно, — ответил Минхо и поджал губы.
— Тогда пойди насмотрись фоток Со Чанбина и покончи с этим, долбоёб. Странно, что ты так долго тянул.
Сынмин резал без ножа. Жестоко и методично, как никогда прежде. Минхо четыре года пытался довести его до крайности, избавиться от него, чтобы не было так больно, но он никогда даже представить себе не мог, что конец может быть таким. Это больнее, чем ханахаки. Это больно... не физически.
— Сынмин-а...
— Хан Джисон, — продолжил Сынмин, — он не жалеет тебя не потому, что ты не сказал ему о ханахаки. Он не жалеет тебя, потому что относится к тебе как к равному, как к любому другому человеку, и никакая болезнь не изменит это. Я тоже не жалел тебя, относился как к равному. Но знаешь, что? Тебе это не нужно. Тебе насрать на людей, которые относятся к тебе без жалости. Тебе нужна как раз жалость. Ты хочешь, чтобы из жалости все согласились с тобой и сделали вид, что хоронить человека заживо — это нормально.
— Сынмин-а.
— О, и напоследок: посмотри на себя хоть раз в зеркало. Ты поймёшь, о чём я.
Сынмин ушёл, не прощаясь. Так, как обычно это делал Минхо.
Если бы слова Сынмина могли подействовать на ханахаки, Минхо был уверен, что цветы внутри него завяли и сгнили бы, разлившись ядом по венам и забив трухой дыхательные пути. Безответно любить Чанбина не было так больно, как остаться без Сынмина.
Это действительно конец?
Минхо впервые за долгое время отказывался верить в конец.
***
— Сынок, всё нормально? — мама как обычно обеспокоенно смотрела на Минхо. «Да», — хотел как обычно соврать Ли, но вместо этого... — Я... — он запнулся, — я не знаю... Мама не нашлась с ответом. Минхо закрылся в своей комнате раньше, чем она собралась с мыслями. Ли бросил рюкзак на кровать, снял толстовку, оставшись только в старой чёрной футболке и привычных спортивных штанах, и подошёл к зеркалу. «Ты поймёшь, о чём я». Бледное, даже сероватое осунувшееся лицо, впалые щёки. Тёмные круги под глазами. Отросшие тёмные волосы — Ли не обращал на это внимание, но ещё немного, и чёлка снова начнёт лезть в глаза. Футболка, что когда-то была Минхо по размеру, сейчас висела на нём бесформенным мешком. Минхо снял её. Острые ключицы, просвечивающие рёбра и старый растянувшийся шрам сбоку живота — от аппендицита. Тонкие, уже даже хрупкие запястья — Сынмин и Джисон действительно с лёгкостью могли бы взять их в кольцо пальцами. Опущенные плечи, тонкая талия, какой она никогда раньше не была, ненормально плоский, будто бы впалый живот. — Как давно ты становился на весы в последний раз? — В школе на медосмотре? Минхо похудел. Он выглядел не просто болезненно — он выглядел как неизлечимо больной человек в самом стереотипном своём проявлении, как тот, кто не сегодня-завтра уже станет удобрением для цветов. И он сам себя до этого довёл. Натуральный долбоёб. «Ты поймёшь, о чём я». Хан всё знал. Минхо не нужно было говорить, что он неизлечимо болен, — это видели все. Это буквально видели все. Ли и не заметил, как превратился в ходячее человеческое воплощение болезни. Хан Джисон видел состояние Минхо. Он тяжело вздыхал, когда Ли отказывался доедать, и приносил ему конфеты из дома, будто младшеклассник. Он играл с Минхо в дурацкие игры на телефоне, разговаривал с ним, просто общался. Так, как общаются с обычными людьми, а не со смертельно больными. Джисон уважал решение Минхо молчать. Джисон терпел игнорирование. Джисон обижался и злился на пренебрежение со стороны Минхо. Сынмин был прав. Минхо вызывал жалость одним своим видом. Он к этому и шёл. Шаг за шагом, день за днём на протяжении последних трёх лет. Ким его не жалел, а потому макнул лицом в это. Джисон его не жалел, а потому вёл себя как с равным. Вёл себя как Сынмин до того момента, пока Минхо окончательно не довёл его. По-человечески. Они оба относились к Минхо лучше, чем он к ним. Он этого не заслужил. Думал ли Минхо о других по-настоящему хоть раз с тех пор, как узнал о ханахаки? Ради кого он выстроил стену между собой и мамой? Ради себя, ведь ему не хотелось видеть мамину боль. Ради кого он держал Сынмина на расстоянии, даже когда тот остался его единственным другом? Ради себя, ведь он боялся привязаться настолько, чтобы не захотеть отпускать. А ведь в конечном итоге он всё равно привязался. Ради кого он отшучивался на приёмах у госпожи Ким? Ради себя. Чтобы показать, что он не слабак. Чтобы показать, что ему всё равно. Показать себе, а не ей. Минхо вёл себя как кретин.***
— Я должен тебе кое-что сказать, — у Минхо сердце не на месте. Джисон кивает, смотря внимательно в чужие глаза. Ли привёл его в этот угол из своих эгоистичных побуждений — он не хотел запоминать лестничный пролёт перед выходом на крышу только из-за Хёнджина. Он хотел сам сделать тут что-то значимое для себя. Он хотел рассказать Джисону о ханахаки здесь. Так, как он не смог рассказать Хвану, потому что понял, что тот плевать хотел на Минхо, его проблемы и чувства. — Ты спрашивал... болен ли я, — Джисон снова кивает, позволяя Минхо неуверенно продолжить. — Я обещал подумать неделю, и, как видишь, прошло уже куда больше времени. Думаю, для тебя очевидно, что вопрос не в том, болен ли я, а в том, что это за болезнь, — Минхо выдохнул воздух в нервном смешке и замолчал. Набирался смелости. Он не говорил о ханахаки никому — все люди из его нынешнего окружения узнали об этом сами. — Эм, если позволишь мне сказать... — заговорил Джисон. Минхо кивнул, поджав губы. — Всё в порядке, если ты не хочешь говорить. Мне необязательно знать, от этого ведь ничего не изменится. Я рад уже тому, что мы можем вот так общаться. — Нет, — Ли мотнул головой. — Я... думаю, я хочу сказать тебе. Ну... — выдохнул Минхо. — Ты знаешь о ханахаки? — Взгляд Джисона сделался странным. Минхо решил, что он не знает об этой болезни. — Цветы в лёгких. От... — От неразделённой любви, — полушепотом продолжил Джисон. — Это... это ужасно, — он посмотрел на Минхо не с жалостью, скорее со скорбью. — Это хуже рака... Как ты? — У меня ремиссия уже три года. Нормально. Бутоны, — Минхо приложил руку к груди, сжав ткань толстовки. — Пока ещё бутоны. — Эм, а... есть что-то, что я ещё должен знать? — Думаю, нет, — Минхо мотнул головой. А что ещё ему сказать? Самого факта ханахаки уже достаточно. — Хорошо, — кивнул Джисон. — Спасибо, что рассказал, — он аккуратно, почти невесомо положил руку на плечо Минхо и мягко улыбнулся. Поддержка. Минхо нуждался в ней, как в воздухе, и отказывался от неё так же, как от своей жизни. Забавно, что для того, чтобы снова захотеть жить, ему нужно было всего лишь внимательно посмотреть на себя в зеркало. Увидеть, во что он себя превратил. Во что превратила его болезнь. Минхо не хотел умирать, никогда не хотел, но и существовать он не хотел. Сейчас же он хотел жить как никогда, хотел остаться в этом мире, исправить всё, извиниться перед мамой, перед госпожой Ким, перед... Сынмином. И сказать Киму, что он был прав. Он был прав, а Минхо просто эгоистичный идиот. Придурок, который отталкивал от себя самых близких, самых любимых людей, просто потому что думал, что так ему будет легче. Слабак, который уже доигрался и потерял Сынмина. Потеряет ли он теперь Джисона так же? Джисона терять не хотелось. Он был... другим. Особенным. Он заставлял Минхо чувствовать, что жизнь не ускользает из пальцев, когда он рядом. С Джисоном время замирало, а ханахаки переставала быть центром маленького, ограниченного мира Минхо. Джисон стирал границы его замкнутого мира. Помогал... почувствовать. Рядом с Джисоном Минхо улавливал оттенки вкуса. Редкие, незначительные мгновения, но они были. Рядом с Джисоном мир Минхо будто отмывался от грязи — цветастые картинки в телефоне Хана были насыщенными и яркими, в то время, как у себя дома в собственном телефоне Минхо видел едва ли половину от того цветастого разнообразия. Рядом с Джисоном хотелось жить. Не существовать, не просто быть, а быть живым. Минхо впервые за всё время захотелось, чтобы болезнь отступила. Захотелось вылечиться. И пусть даже Джисон не чувствует к Минхо того же, не страшно. На этот раз он не влюбится настолько отчаянно. Правда. Минхо накрыл руку Джисона своей и, переборов жгучее желание переплести пальцы, убрал её со своего плеча. — Спасибо, что выслушал. Мягкая улыбка на лице Джисона исчезла, и он кивнул. Оставшееся время они простояли молча. Минхо думал о своих новых ощущениях, о чувствах, которых боялся и которых так жаждал. А Джисон... Он, наверное, думал о ханахаки. Если бы Минхо курил, он выкурил бы три сигареты точно.***
Ли Минхо: Мне жаль Ким Сынмин: По поводу? Ли Минхо: По поводу всего Извини Ты прав Я эгоист Ким Сынмин: ... Ли Минхо: Но я не хочу умирать Прошло всего несколько секунд, как телефон в руках Минхо завибрировал, а на экране высветился входящий звонок от Сынмина. Минхо взял трубку, подтянул колени к себе и уткнулся взглядом в плед на своей кровати. — Алло, — на той стороне тишина в ответ. — Сынмин-а? — Повтори вслух последнее сообщение. Минхо замер на мгновение. — Я, — выдохнул он, — не хочу умирать... — Ещё раз. — Я не хочу умирать, — Минхо послушно повторил ещё. — Ещё раз. — Я не хочу умирать. — Ещё раз. — Хватит. — Не хватит. — Сынмин-а, хватит. Мне больно. — Мне тоже больно, Минхо-я. Представь себе, ты не единственный, кого это ранит. — Что мне сделать, чтобы ты принял мои извинения? — у Минхо голос смертника. Ему нужен Сынмин. Ему нужен его единственный друг. Единственный близкий друг. — Да ничего не делай, — у Сынмина наоборот голос живой и яркий. Он улыбался, и Минхо слышал это через телефон. Ли впервые за всё время захотелось, чтобы Сынмин улыбался, говоря с ним, всегда. — Куда я денусь-то? — Сынмин-а... — Минхо почувствовал себя беспомощным. Он потеряет Сынмина, если умрёт. Он потеряет и его, и маму, и госпожу Ким, которая делала всё возможное, чтобы облегчить боль Минхо. На глаза навернулись слёзы, а голос предательски задрожал. — Я не хочу потерять тебя... Я не хочу, — Минхо судорожно всхлипнул, — умирать... Я хочу жить, — он заплакал. Сынмин ничего не ответил. Он молча слушал плач Минхо, пока тот сам не положил трубку. Сынмин не утешал. Он, наверное, и не смог бы утешить Минхо по телефону. Ли забился в угол кровати и обнял свои колени. «Я хочу жить», — вертелось у него в голове на повторе. Не хотеть умирать — это лишь половина. Помимо этого, должно было быть ещё и желание жить. Не существовать, а именно жить. Минхо не понимал этого. Не понимал он и того, почему ему сейчас так нестерпимо больно от одной этой мысли — «я хочу жить». Минхо хочет жить, и чтобы рядом были его близкие. Чтобы мама улыбалась, и её лицо снова расцвело от счастья. Чтобы Сынмин был рядом, разговаривал с ним, подтрунивал, рассказывал об этих психологических экспериментах, которые ему так нравятся. Чтобы госпожа Ким наконец сказала Минхо, что он здоров, и у неё стало на одного пациента меньше не потому, что он умер. Минхо хочет, чтобы Джисон был с ним в этой счастливой, здоровой, жизни. Минхо хочет подойти к Со Чанбину и сказать: «Вот он я, Ли Минхо, я любил тебя настолько, что заболел ханахаки. Но теперь я здоров и счастлив». Минхо хочет отпустить Со Чанбина, оставить его в той жизни, что была «до». До его выздоровления. Вот только будет ли это заветное выздоровление? Ханахаки лечится двумя способами — ответной любовью или операцией. Ни то, ни другое невозможно в случае Минхо. А ведь теперь ему так хочется жить.
