Нарнийские сказки

Тьму внутри себя нелегко принять. Особенно, если ты едва ли не являешься олицетворением света. Именно поэтому Эдмунд позволил Люси — любимейшей дочери Аслана — успокоить себя спасительной ложью. Если ей так легче, если это позволит ей оставаться самой собой, то он примет правду за них двоих. А в случае чего, он всегда сможет сказать Аслану, что виноват был только он, а Люси просто запуталась. В какой-то мере, это не так уж сильно и отличалось от правды. Вот только… Прежде он обещал себе не свернуть на эту дорожку, однако он совсем не ожидал, что на неë уже успела ступить Люси. И он просто не смог оставить еë там в полном одиночестве. «Так ты себя успокаиваешь?» — как назло прозвучал в голове недавний вопрос Люси. С некоторых пор ему и самому захотелось увязнуть в этой приторно-сладкой до зубовного скрежета лжи, ибо тогда всë обретало смысл, а особенно — поступки Аслана. Они казались не жестокими, а справедливыми. Нарния становилась сказкой, где не было места горю и слезам, где прекрасная королева предназначалась храброму королю. Хотел бы он верить в это. Но всë, что ему оставалось, так это желать, чтобы Аслан больше никогда не ступил на их земли. «Всë разрешится само собой?» — с кривой усмешкой вспоминал его последние слова Эдмунд. Что ж, оно разрешилось. Вероятно, не так, как он того хотел, но как он мог упрекать их в этом, если сам остался в стороне? Если предпочëл лишь наблюдать? Эдмунд понимал, что злиться на него было глупо, но ничего не мог с собой поделать. Как Он позволил Люси утонуть в этом? А она… Даже после всего произошедшего она по-прежнему осталась той светлой и искренней девочкой с непоколебимой верой в Аслана и его доброту. В его замыслы. И у Эдмунда не хватало духу разрушить еë воздушные замки. Словно молчаливо извиняясь за это, он прижал еë маленькие тëплые ладони к своим губам. — Тебе уже пора? — с сожалением спросила она. Странное дело, но когда они оставались наедине, Люси больше ничего не смущалась. Это чувство, будто навсегда выпорхнуло из еë груди, оставив на своëм месте лишь уверенность и бесконечную привязанность. Она ни в чëм не сомневалась. Люси с лëгкостью переплетала их пальцы, дарила ему по-детски невинные поцелуи в щëку и каждую ночь просила его остаться в еë покоях подольше. Эдмунд, как ему казалось, вëл себя несколько сдержаннее. Но чем больше времени проходило, тем меньше он в это верил. — Ещë нет, — он слегка улыбнулся, уже представляя, какие глубокие тени залягут под его глазами, если всë это так и будет продолжаться. Люси немного сильнее сжала его ладони в своих. — Ляжешь со мной? Хочу уснуть до того, как ты уйдëшь. Надежда в еë глазах врезалась в его сердце холодными острыми осколками. Льдинками. С каждым днëм ему становилось слишком тяжело отстраняться от неë, в попытке сохранить хоть какие-то остатки благоразумия. Эдмунд хотел бы того же — засыпать, чувствуя под боком еë тепло. И к чëрту все прочие мысли. Его тëмные покои давно опостылели ему. — Конечно. Совсем редко они отправлялись к руинам прежней Нарнии, где могли быть свободными. Об этом месте знали все, но кроме них туда больше никто не приезжал. Среди руин, среди этой колыбели воспоминаний, было особенно странно принимать то новое, что зародилось между ними. Но это волновало только Эдмунда. Приходя сюда, Люси больше ничего не искала. Она сказала, что сумела отпустить прошлое. Но если прислушаться — почти серьëзно уверяла она, останавливаясь посреди разрушенного зала — в шелесте травы можно различить отголоски музыки, что звучала здесь сотни лет назад… — Идëм, — она, смеясь, тянула его за руку в самые глубины, в их бывшую сокровищницу. В еë голубых глазах отражалось всë небо Нарнии и умещались все глубины моря, что омывало еë лодыжки. Она говорила ему, что совсем не похожа на ту девушку из легенд — и теперь он готов был с ней поспорить. По крайней мере, в тех красивых словах, описывающих еë взгляд и улыбку, нарнийцы точно не ошиблись. Однако он не стал ничего говорить. Им и правда лучше забыть те ненастоящие образы, жалкие тени их самих. То, что было описано в тех сказаниях, так и не случилось с ними. Потому что они — другие. Потому что Люси — не кисейная барышня, готовая ждать его после битвы и встречать обеспокоенными восклицаниями, а Эдмунд — никакой не романтик. Настоящая Люси была посреди поля боя, вливавшая очередному раненному в рот лекарство; настоящая Люси проводила много времени в лесу, выискивая травы для настоек; настоящая Люси с восторгом ребëнка брызгала в него морской водой; настоящая Люси не ждала от него красивых слов и подвигов. А настоящий Эдмунд почти позволил себе уснуть в еë покоях, наплевав на всë остальное, пока в еë окно не постучал клювом посыльный орëл. …В своëм письме Каспиан просил Эдмунда быть честным — и рассказать о Сьюзен.