Валко

1

      Мозги у Архистофеля взаправду были что надо. Такие мозги Триединый выдаёт одни на миллион, чтоб дальше они породили иных великих людей — тех, кому ближе водить войска, потрясая мечом, или вершить судьбы росчерком пера в пыльных кабинетах. Но пока не о нём.       Зельбахар перешёл с востока на запад целых два срощенных континента — прямо как легендарный вождь изгнанного народа из ветхих писаний, разве что шёл один и потерял счёт годам. Весь этот путь он учился: забирался во все доступные — и недоступные — библиотеки; по ночам препарировал мертвецов, по которым некому было скорбеть, кроме священника; выкупал книги, а иногда и выкрадывал, овладевая не только науками, но и искусством манипуляции людскими душами. Вождь водил свой народ по пустошам почти полвека; Зельбахар почти полвека ходил в компании книг и собственных записей, многие из которых в итоге послужили растопкой походных костров.       Чудаковатый юноша в чалме и изношенных крутоносых башмаках незаметно превратился в мужчину. И в том возрасте, когда стыдно уже не иметь взрослых детей, что вот-вот принесут тебе внуков, наконец добрался до вожделенной Эллании — припал к ней, как ко святой земле.       Храмы Триединого здесь соседствовали с храмами науки — свидетелями духовной жизни далёких предков, позже ставшими оплотом философской мысли. Именно здесь, у тёплого моря, на покрытых зеленью берегах, процветали учения тех, кто вписывал себя в историю не войнами и завоеваниями, а способностью выразить то, что чувствовал внутри себя каждый, но высказать не умел. Это была страна, способная забыть о распрях по расписанию, занявшись культурой тела, а не войной. Нигде доселе Зельбахар такого не видел.       Но также это была страна, где со всей своей монструозной изощрённостью грациозно вписалось в элегантное элланское мироустройство оно — рабство. На помощь рабовладельцам пришли те самые древние и настоящие философы, чьи двояко истолкованные витиеватые мысли облекали неприглядную правду в столь изысканное одеяние из сплошь изящных слов, что, как говорилось в народе за пределами процветающих полисов, москит не подточит своего вездесущего носа. А триединство, как и всегда, обещало вечное блаженство и равенство там, на небесах, завещая в мирской жизни смирение и покаяние.       Зельбахара, таинственного восточного странника, привечал зажиточный гражданин, чья жена тяжело хворала. В общем-то, Зельбахар сам навязался лекарем, держа в уме, что в случае неудачи хотя бы попрактикуется. Этим он и промышлял всю дорогу сюда, и порой получал плату за своё врачевательство, а порой — один лишь бесценный опыт. Гражданин был готов попрощаться с супругой и попросил лекаря хотя бы облегчить ей путь в мир иной.       На время работы Зельбахару потребовался помощник; он перепутал языки, назвав его по-ромарски «ассистентом», и гражданин разразился длинной политической тирадой о «гнусных ромарских варварах». Однако помощника — или ассистента — выдал. Им оказался лохматый мальчик лет десяти: тощий, с глазищами навыкате под кустистыми бровями, с огромным носом и выпяченной нижней губой. Он напоминал скорее маленького старичка, чем мальчишку, и явно не рабство сделало его таким — мальчишки-рабы были крепкими, жилистыми, загорелыми, — что-то природное состарило его ещё будто при самом рождении. Даже в чёрных растрёпанных волосах редкими прядями пробивалась тусклая седина.       Мальчишку представили как непослушного и телесно слабого, но на то он и домашний раб, не поднимавший ничего тяжелее метлы. Гражданин, по его словам, хотел в скором времени уже от него избавиться, да хворь жены не позволила заняться торгом — пришлось довольствоваться тем, что есть.       Зельбахар вздохнул: ему нужен был ассистент, что выполнял бы команды беспрекословно, но что теперь с ним поделать.       И произошло чудо: строптивый раб с внезапной безукоризненностью выполнял всё, что диктовал лекарь. Тот поразился, насколько чётко, почти с полуслова, он улавливает, что нужно подать или сделать, хотя впервые в жизни столкнулся с врачебным делом. Заботясь о хворой женщине, Зельбахар успел подметить острый ум и недюжинный объём знаний десятилетнего мальчика, которому не должно покидать дом дальше ближайшей торговой лавки.       Когда ткань лёгкой туники нечаянно чуть сползла с плеча мальчика, взору Зельбахара предстали шрамы и ссадины. Самым заметным оказался свежий дугообразный синяк — слепок человеческих зубов. Да и другие синяки на поверку выглядели подозрительно, оставленные явно не просто плетью или палкой для наказаний. Зельбахар предложил мальчику осмотреть их и определиться с лечением, но тот, взбледнув лицом, дико замотал головой и, едва покончив с процедурами, убежал прочь. Памятуя о врачебной этике, Зельбахар смолчал об этом перед хозяином, опасаясь, что мальчику достанется лишь сильнее.       Они с юным «ассистентом» повторяли процедуры ещё несколько дней, пока к лицу гражданки не вернулся румянец, а глаза перестали влажно блестеть. Она тревожилась, что остатки от успевших проклюнуться язвочек испортят её нежную кожу, но Зельбахар заверил её, что в сравнении со смертью это ничто. Но вот переселяться в общую комнату с мужем он ей ещё запретил: миазмы, говорил он, ещё ореолом витают над её телом.       Настроение домашнего раба ухудшалось пропорционально тому, как выздоравливала жена хозяина. Он ловил взгляд Зельбахара, будто призывая его остаться, но на любой вопрос за раба отвечал хозяин. Зельбахар хмурился, но всё ещё молчал.       В последнюю ночь ему не спалось: он переписывал в прошитую чистовую тетрадь анамнез выздоровевшей гражданки, коим испещрил черновики на коленке. Дойдя до середины, обнаружил, что в его записи вторглась чужая рука: корявый почерк детской ручонки добавил в порядок лечения несколько пунктов, о которых запамятовал лекарь. Терминами, конечно, таинственный корректор не пользовался ввиду их незнания, но суть описал верно, схватив на лету. И всё это на глаз — ведь Зельбахар даже не имел привычки проговаривать вслух свои действия.       Пока Зельбахар в своей каморке, среди мешков муки и зерна, размышлял, где мальчик-раб выучился грамоте, из хозяйской спальни донеслись характерные звуки: супружеское ложе применялось по назначению. Но прежде чем лекарь подумал, что хозяйке строго-настрого нельзя возлежать с мужем ещё пару дней, услышал, как тоненько вскрикнул мальчик. И как грубо пробасил хозяин, чтоб тот помалкивал, когда в доме гости. Дыхание обоих было быстрым и сбивчивым.       Наутро хозяин, как ни в чём ни бывало, с широченной улыбкой намекнул лекарю, что пора бы и честь знать. Так вежливый гражданин, взращённый трудами речистых элланских поэтов, иносказательно намекнул гостю на дверь. Зельбахар не очень-то торопился, напомнив, что расценка была следующей: он помогает гражданке уйти без боли и за это живёт у них в доме, однако он сделал куда больше, и теперь жизни гражданки ничего не угрожает — и это не божье чудо, а исключительно его заслуга. Хозяин помялся, похмыкал, пофыркал, но в итоге сдался, опасаясь, что этот лекарь может сделать в случае отказа, ибо что есть лекарство, то есть и яд. В конечном счёте он оценил выздоровление своей жены в такую сумму, на которую Зельбахар мог приобрести пузырьков для своих снадобий на годы вперёд, ещё и на пергамент останется. Либо можно будет нанять телегу и целую упряжь здоровых лошадей.       Но лекарь объявил свою цену — ею был раб-мальчишка.       Гражданин сделался пунцовым и рявкнул, что не отдаст. Зельбахар припомнил, что хозяин намедни жаловался на его непослушание, и раскрыл, что знает о шрамах. Встал резонный вопрос: зачем держать раба, которого приходится так лупить за плохую работу? Также лекарь отметил, что дом, тем не менее, прибран; спросил, кто, в таком случае, наводит порядки. Хозяин пробурчал, что приходится нанимать рабов у соседа. В таком случае, предположил Зельбахар, не выгоднее ли просто нанять людей на работу, когда это нужно, а не кормить одного чахлого мальчишку, от которого толку, что от козла молока. Это же просто раб, добавил он, рабочая сила, ценящаяся ниже, чем туника, что на него надета, или всё тот же пресловутый козёл. А если такой раб ещё сбежит и наболтает всякого? Какая тень ляжет на репутацию славного, щедрого гражданина!..       В итоге из гостеприимного дома Зельбахар вышел вместе с мальчишкой. Того новость об освобождении будто не огорошила вовсе: глаза остались изумлённо выпуклыми, а нижняя губа — недовольно откляченной. Однако, знакомый с множеством хворей, таящихся в людских душах, Зельбахар не спешил делать выводы лишь по одному лицу нового подопечного. Он предпочитал верить делам, а мальчишка тут же навьючил на себя заплечный мешок Зельбахара и зашагал ровно на шаг позади, как подобает хорошему рабу.       Также хороший раб не имеет права первым заговаривать с хозяином. Они шли молча, пока Зельбахар, терзаемый любопытством, не осведомился будто бы невзначай, откуда у домашнего слуги такие познания, вплоть до умения писать по-ромарски, хоть и с ошибками.       — Я наряжался высоколобым старцем и бегал в библиотеку, — признался мальчик. Зельбахар осознал, что до сего дня не слышал его речи. У него оказался скрипучий, будто старческий голос, и мальчик шамкал. — И... ну... — Он замялся.       — Говори, не бойся. Твой прежний хозяин больше не имеет над тобой власти.       Раб содрогнулся всем телом. Зельбахар знал, почему именно, но мальчик верил, что сохранил свою тайну. Так что вслух лекарь спросил:       — Книги, что ль, воровал?       — Откуда вы знаете?! — Мальчик шарахнулся от него как от джинна. — Я старался их возвращать, клянусь! На улице бросал, только если засекали. Одна книга стоит десятка таких, как я...       — Нечего оправдываться, все учёные с этого начинают. Гонения, непонимание, остракизм... Где бы я, по-твоему, был, если б не воровал книг?       — Вы?!       — Ну да. У меня одной литературы с собой полмешка. Взял в библиотеке, увлёкся, укатил на край света — и не успел вернуть! Ну, это версия для особо рьяных библиотекарей, коль уж врасплох застанут.       Мальчик взвесил на плече Зельбахарскую сумку. Признание взрослого серьёзного человека будто сблизило их, и он заговорил доверительнее:       — Ещё, я бегал слушать дискуссии местных учёных мужей. Они регулярно собираются в древнем храме на площади. — Мальчик поглядел на солнце, прикинул время. — Наверно, как раз собрались, а я пропущу...       Зельбахар взял его за плечо и подтолкнул вперёд себя.       — Так пойдём вместе! Показывай дорогу.

***

      Как в одних городах площади полнятся прихожанами, что столпились послушать открытую проповедь, так древний храм богини войны в столице восточной Эллании полнился учёным людом. И зеваками — но не простыми, а в дорогих одеждах, с умным видом наглаживающими длинные кудрявые бороды.       В этот раз было не протолкнуться — мальчик отметил это, когда Зельбахара весьма по-базарному осадили у входа, едва он попытался протиснуться.       — Небось Архистофель вещает, — шепнул ему мальчишка.       Зельбахар переспросил, кто это, и стоящий перед ним в очереди гражданин, сквозь гам расслышав их бубнёж, с придыханием воскликнул:       — Архистофель!       — Так кто такой Архистофель? — спокойно спросил Зельбахар, вызвав ещё шквал эмоций, будто вещал не учёный муж с бородищей философа, а восторженная девица-поклонница:       — Вы что, не знаете?! Темнота! Из какой пещеры вы выползли? Архистофель — мудрейший человек современности! Можно гордиться уже лишь тем, что довелось пожить с ним в одну эпоху!       Зельбахар скрыл за улыбкой колючую ревность. Ему стало ещё интереснее увидеть этого Архистофеля, а лучше — услышать, чтоб убедиться, что этот век и впрямь лучший из тех, что удалось застать.       Гражданин смерил Зельбахара таким уничижительным взором, что раздражение, вызванное подобным отзывом о неком Архистофеле, вопреки здравому смыслу возросло в геометрической прогрессии. Зельбахар схватил мальчика за руку и потащил через толпу, услышав вслед что-то о мужах, уподобляющихся скоту.       Вдруг над головами вспыхнуло пламя и рвануло к сводам храма, тщетно пытаясь лизнуть белый камень.       Толпа шарахнулась, не дав Зельбахару с мальчишкой добраться до пьедестала — бывшего подобия алтаря древней богини, на котором теперь вместо статуи девы с копьём возвышался мужчина с длинной трубкой, из которой рвался огонь. Концы его короткой бороды и волос тлели как фитили.       — Воу-воу! — залихватски воскликнул он. — Граждане, спокойствие, огонь совершенно ручной!       Он взмахнул трубкой вправо, затем влево, и пламя с рёвом пронеслось над головами.       — Берегите бороды! — запоздало предупредил он.       — Это и есть Архистофель? — шепнул Зельбахар мальчику. Тот закивал. — Какой-то псих! — В глазах Зельбахара засиял ребячий восторг.       Но не все его разделили.       — Это уже перешло границы, Архистофель! — рявкнул учёный муж с чернющей бородой, в роскошной синей тоге. Кажется, он тут главный. — Ты стал опасен!       Его крик потонул в зверском рыке, который издало пламя, прежде чем плюнуть и задохнуться. Из трубки потянулся дымок.       — Простите, не расслышал, уважаемый гражданин Эстократ! — Архистофель закинул трубку на плечо, как хвастливый воин закидывает меч. С другого конца трубки тянулась гибкая «жила» к бочке, стоящей у ног Архистофеля.       — Забирай свою махину-экс-тартарос и ступай восвояси! — Эстократ взобрался на пьедестал к Архистофелю. — В храме богини мудрости нет места смертным орудиям!       — Но ведь богиня мудрости также покровительствует воинам и оружию...       Эстократ задохнулся от возмущения и рванул трубку у него из рук.       Остаток задремавшего внутри пламени вырвался словно из драконьей пасти, опалив Эстократу его роскошную бороду. Догорев, она свернулась в ломкие спиральки.       Понимая, что в прямом смысле запахло жареным, Архистофель подхватил с пола бочку, сиганул с пьедестала и ринулся сквозь толпу.       Учёные мужи сами расчистили ему путь, шарахнувшись подальше от «махина-экс-тартарос». У него на пути остались лишь Зельбахар с мальчиком, не в силах отвести от него зачарованных взоров.       — Па-аберегись! — рявкнул им Архистофель и пошёл на обгон.       Бочка задела мальчишку по голове, и он согнулся, хватаясь за ушиб, но Зельбахар вздёрнул его на ноги и потащил следом за Архистофелем.       — Вот безумец! — процедил Зельбахар. — Забыл заслонку-регулятор сопла! Надо ему сказать!       Архистофель внезапно хорошо бегал для кабинетного учёного мужа, даже с грузом. Зельбахар скоростью не отличался, и в итоге домашний раб, навьюченный скарбом Зельбахара, вырвался вперёд.       — Эй! — окликнул его Зельбахар, и тут до него дошло, что он даже не знает, как его звать. — Как твоё имя?!       Тот бросил что-то, похожее на «фафнух».       Из-за привычки шепелявить Зельбахар подумал, что не расслышал верно, и переспросил:       — Фафнух?       — Пф-фаф-ф-фнух! — рявкнул мальчик и повернулся к нему. Впервые в его глазах Зельбахар узрел такой блеск, который, впрочем, тут же пропал. — По буквам: «пфэ», «а»...       В конце концов Зельбахар безнадёжно отстал и не дослушал все буквы.       Вывернув на улочку, где в последний раз заметил мальчишку, Зельбахар оказался среди богатых домов — трёхэтажных, с балконами, оплетёнными диким виноградом, с украшенными порталами и фронтонами под стать местным храмам.       «Архистофель должен обитать где-то здесь, — подумал Зельбахар, приглядываясь к домам. В ответ на него глядели томные красотки — жёны и дочери элланских граждан, — и не было похоже, что в какой-то из этих домов только что вломился мужчина с горящей трубкой и бочкой наперевес. — Он же местная знаменитость, небось отгрохал себе особнячок...»       — Ищешь безумца с трубкой, странник? — улыбнулась с балкона жгучая элланка.       Она была простоволосой, в домашнем, без пояска на свободном платье. От прекрасного зрелища даже у Зельбахара шевельнулось что-то в самой глуби его нутра. Но недостаточно, чтоб забыться.       — Ищу. Он здесь живёт?       — Вы впрямь ничего о нём не знаете! — расхохоталась дева глубоким грудным смехом. И наконец сказала, выкинув руку в сторону; звякнули дорогие браслеты: — Вам во-он туда, там будет бочка.       — Его дом там?       — Да-да, прямо там! — подтвердила дева. Улыбка не сходила с сочных губ.       — Благодарю. — Зельбахар отвесил восточный земной поклон.       Дойдя до конца улицы, он обнаружил, что никакой бочки так и не встретилось, а дома кончились. Лишь выйдя за город, в поля, он наконец увидел вдалеке единственный рукотворный объект. Пришлось сощуриться и признаться себе, что слишком много времени проводит за книгами.       У бочки в человеческий рост и впрямь сидел на корточках его новый спутник и что-то сосредоточенно ковырял.       — Не вздумай! — раздался голос из бочки. — Сумасшедший паскудник, мы же взлетим на воздух!       — А я отбегу, — спокойно ответил мальчик. — И вам советую вылезти, гражданин философ.       — Что ты делаешь, Фав Фнух?       — П-а-ф-н-у-т! — наконец по буквам профыркал мальчик. — Хотя... Фав Фнух звучит интересней.       Мальчик вернулся к своему занятию. Зельбахар склонился над ним и увидел, что тот старательно чиркает кресалом, добытым из его вещей.       — Не смей!       Зельбахар выхватил кресало из цепких ручонок.       — Я хотел его выкурить! — зашипел мальчик. — Что он прячется?!       — А кто вас знает, зачем я вам? — глухо отозвался Архистофель. — Учёного обидеть всякий может.       — Мы просто в восторге от вашего изобретения, — честно признался Зельбахар. — Но я хотел бы внести некоторые корректировки...       — Заслонка-регулятор! — выкрикнул Фав Фнух. — Вы забыли сделать вот так...       Пока мальчик объяснял, Архистофель не возражал, только сопел, и Фав Фнух, с подсказками старшего, пояснил про заслонку-регулятор и как установить её в сопло.       Лишь когда он закончил, учёный выполз из бочки со своей трубкой наперевес и взглянул на мальчика с уважением.       — Юный гений! — Архистофель схватил руки Фав Фнуха, будто тот создал ими нечто великое. — Стань моим учеником, и я завершу разработку, которая перевернёт если не мир, то историю войн уж точно!       Наконец он вгляделся в старческое лицо Фав Фнуха и неловко выпустил его руки.       — И... извиняюсь, гражданин, вы...       Зельбахар выразительно кашлянул.       — Это ваш дедушка? — обратился к нему Архистофель.       — Нет, он не мой дедушка. И вообще, он... Я его... Он мой...       Зельбахар смотрел на Фав Фнуха и не хотел называть его рабом. Это он уже готов был назначить его своим учеником и помощником в лекарском деле! И вообще, регулятор — его идея, мальчик просто транслировал её.       Архистофель смотрел выжидающе, и Зельбахар знал этот взгляд. Учёные и творцы, чтоб их, — самая ранимая категория людей, и с ними надо разговаривать так же осторожно, как ходить по полю, полному пасущихся коров. Сейчас Зельбахар скажет что-то не то, и Архистофель захлопнется в своей бочке.       — А знаете, что, вы оба, — заговорил тот первым, — три мозга лучше чем два, и уж тем более чем один. Не окажете ли вы честь мне, скромному гиганту мысли, в сотрудничестве?       — О! — воспрял Фав Фнух. — Быть вашими ассистентами?       — М-м, вы знаете ромарский? — Архистофель совсем возрадовался. — Идёмте, переведёте мои труды, чтоб моё слово разлетелось по миру!

***

      Бочка, конечно же, оказалась никаким не домом: Архистофель катал её по свету и ночевал в ней, пока странствовал, чтоб экономить на проживании, а на самом деле имел вполне нормальную мастерскую в соседнем городке. Туда они и отправились с Фав Фнухом и Зельбахаром. За философской беседой — оратором всегда был Архистофель, а двое спутников лишь внимали — они дошли пешком, попеременно катя бочку по холмистым дорогам. В основном даже катил Зельбахар, ведь Фав Фнуха освободили от тяжёлой работы, всё ещё считая старцем.       — Простите... — наконец признался Фав Фнух, поймав паузу в тираде нового знакомца, который прервался, чтобы попить воды. — Но я не старец. Мне всего десять лет, а это лицо... Оно такое с самого моего рождения. Видать, потому от меня отказались и продали по дешёвке.       Архистофель фыркнул, забрызгав водой своих спутников, и разразился тирадой о Великом Пророке, чей лик с младенчества выражает все скорби грешного человечества. Так, мальчик стал для философа ещё большим идолом.       Однако за доступ к чужой лаборатории можно и потерпеть.       Труды в конечном итоге переводил Зельбахар, попутно копируя самые ценные мысли к себе в тетради. Вычленить их было непросто: как и любой учёный муж своего времени, Архистофель начинал от сотворения мира посреди чёрного пустынного ничего, а заканчивал рассуждениями о том, что старые боги никуда не делись и Триединый, возможно, сидит с ними в райских кущах, пьёт вино, некогда бывшее водой, и сокрушённо качает головой, глядя, как их творения уничтожают друг друга под знамёнами с их символикой.       Меж глав, полных «воды», в вино которую, увы, не превратить, встречались более сухие, конкретные и детальные разделы о животной, а следом и человеческой анатомии. Чем дальше листал Зельбахар, тем большей казалась ему одержимость Архистофеля телесными жидкостями и их выделением из людской плоти. Зельбахар как заворожённый разглядывал схемы колбочек и трубочек, опутывающих тела. Он описывал — пока лишь в теории, — как вычленять жидкости из одних и вливать в других, и в конце концов приходил к выводу, что так человечество победит смерть.       — Зарисуйте, — велел Зельбахару Архистофель, когда они с Фав Фнухом наконец довели до ума огненную трубку.       Подавив взбрыкнувшее самолюбие, Зельбахар уселся разбираться в устройстве, модернизацию которого сам же и предложил. Но если отбросить гордость — теперь пламя стало совсем ручным, послушное рычагу заслонки, что пресекала подачу топлива, сводя пламя на нет. Вот бы ещё как-то от топливного бака избавиться... У Зельбахара была пара идей.       — Слушайте, господин Архистофель, может, здесь надо...       — Я занят! — гаркнул тот. — Делайте что хотите. До сей поры я всё изобретал то, что несёт смерть, а теперь ищу то, что её победит. И этот мальчик... — Голос его стал нежным. — ...Этот невинный мальчик с лицом старца станет разгадкой тайны быстротечности человеческой жизни!       Зельбахар вспомнил рисунки из Архистофелевых заметок. Хотел было осведомиться, что тот собрался сотворить с мальчиком, но тут же вспомнил и то, что ещё не списал треть библиотеки, а значит, портить отношения рано.       Мальчика, впрочем, всё устраивало. Он не успел стать любимчиком одного учёного, но стал любимчиком другого, и, ещё не привязавшись к первому, выбрал того, кто не переставал выражать симпатию. Глядя на их нежные отношения, Зельбахар прикидывал, насколько они напоминают отеческие, а насколько — те, что были у Фав Фнуха с прежним хозяином.       Зельбахар ревновал Фав Фнуха к Архистофелю, но не той ревностью, что друзья ревнуют друзей или мужья к жёнам, — это он хотел себе ассистента, он спас мальчишку от хозяина-извращенца и даже готов был делиться с ним своей библиотекой. И в то же время его злило внимание Архистофеля, этого гениального психа, к какому-то мальчику. Зельбахар пришёл к выводу, что просто не понимает этих элланцев и пора бы двигаться дальше.

***

      Архистофель молча кинул на стол перед Зельбахаром неопрятную пачку бумаги.       Тот взял полистать и узнал те самые рисунки из раздела про телесные жидкости. Сперва Архистофель зарисовывал целые тела, но с каждым новым листком от людей оставались одни головы. Просто наброски, подразумевающие тело где-то за рамкой рисунка, отсечённые от тел, в разрезе — они пусто глядели с мятых, промокших страниц.       — Тело — ничто, — вдруг сказал Архистофель, — мозг — всё. Мы — это наш мозг. Не руки, не ноги, не какой-то другой орган. Мы — тут. — Он постучал пальцем по виску. — Мы суть наш мозг. И сидим в огромном мясном големе, которым мы управляем.       Сперва Зельбахар слушал внимательно, как коллега коллегу, но к концу тирады почувствовал, что слушает как врач пациента.       — То есть, управлять им можем не только мы. Понимаете, гражданин? — Архистофель погладил голову под отросшими волосами, которые всё никак не собрался подстричь. — А если там... ну... сидит второй рулевой? А если он не один? А если кто-то смотрит через мои глаза? А если я смотрю через свои же глаза, но сознание находится где-то ещё?..       Зельбахар почти долистал до конца, но прервался, чтоб взглянуть на коллегу. Тот таращил глаза и скрёб макушку, будто пытаясь добраться до черепа.       — А что если мясной голем умрёт, но рулевой пересядет в другого голема? Нестареющего. Идеального. Бессмертного. Сверхчеловека. Вы видели статуи атлетов по всей Эллании, гражданин? Вот если создать таких и раздать тем, кто нуждается в новом теле. Вашему мальчишке...       Разумеется, Зельбахар не впервые слышал об этом.       — Филосолит? — с пониманием спросил он.       Тут Архистофель грохнул кулаком по столу. Бумаги взметнулись и разлетелись по полу.       — Это бредни подонка Эстократа! — прорычал он. — Камню никогда не стать органикой! Мёртвому не создать живое! Нет-нет, должен быть иной источник молодости и совершенства плоти... Им может стать только иная плоть.       Зельбахар увидел, как в комнату заглядывает Фав Фнух с восторженно блестящими глазами.       — Гражданин лекарь, присоединитесь ко мне в моих изысканиях, — попросил Архистофель. — Мне нужен мастер в этом деле.       Пришло время Зельбахару триумфально улыбнуться. Мальчишки уже не хватает, пришёл на поклон, голубчик.       — Я даже не зна-аю... — протянул он. — Делиться с вами наработками по медицине? Этого вы хотите?       Архистофель замотал головой, хлеща самого себя отросшими патлами по лицу.       — Мне нужны тела для препарирования. Свежие, желательно молодые.       — Марать руки не буду, я не убийца, — процедил Зельбахар. — Я клялся спасать людей, а не калечить.       — А если я скажу вам, что так вы спасёте гораздо больше? Может, после этого никому не придётся умирать?       — Я скучный врач и кабинетный работник, — сказал Зельбахар и для верности взял в руку перо, обратившись к первой попавшейся рукописи, чтоб сделать вид, что занят. — Но я буду делиться с вами наблюдениями за пациентами. Быть может, вы сделаете куда больше выводов, наблюдая живых, чем мёртвых.       Архистофель снисходительно улыбнулся.       — Не обманывайте себя. Настоящий учёный делает вещи похуже воровства книг.

***

      «Мне определённо нужно озаботиться транспортом», — подумал Зельбахар и несколько дней спустя наконец отправился в столицу, присмотреть пару выносливых жеребцов и крепкую телегу.       Архистофель с Фав Фнухом ушли в город ещё накануне, оставив Зельбахара за главного в мастерской. Он поражался, как легко этот человек оставил его одного в святая святых, наедине с ещё не тронутыми записями. Кажется, Архистофель не подозревает, что Зельбахар подумывает сбежать. Или думает, что лекарь слишком привязан к мальчишке, чтоб уехать без него. Было даже почти совестно так легко предавать его, и что-то держало Зельбахара в сумрачной обители элланского гения. Но, когда у него появится телега, держать уже будет нечему: он набьёт телегу книгами и рванёт отсюда, а эти двое пусть делают что хотят.       На торговой площади города Зельбахар столкнулся с тем самым гражданином, у которого снискал ночлег по прибытии в Элланию. Тот схуднул и будто давно запустил себя. Потерянный взгляд бегал по ярмарочным прилавкам, но не видели радости земной жизни. Вот уж действительно — никем не управляемый мясной голем.       — День добрый, — обратился к нему Зельбахар. Отчасти он испытывал непозволительное лекарю торжество: видеть, что богатенький извращенец страдает, было отдельным сортом запретного удовольствия. — Как вы?       — А? — Гражданин вздрогнул и поднял на лекаря затуманенные глаза. — Э-э...       — Как ваша супруга?       — Вы что, издеваетесь?! — рявкнул он. — Утром бывший раб захаживает, подачку от вас приносит! Теперь вы!..       Зельбахар удивлённо вытаращился, не зная, что и сказать.       — Да что случилось? С ней всё в порядке?       Лицо гражданина по-детски скривилось, уголки губ потянулись вниз, он раззявил рот и завыл:       — Да-а, на небесах теперь всё в порядке! Она умерла-а-а!       Зельбахара прошибло холодным потом.       — Как? Почему меня не позвали?       — С... слишком быстро... — хныкал гражданин, пряча лицо в ладони. — Улыбалась, смеялась, вдруг раз — пала замертво, прям в тарелку... Мы ели, и она... Её голова прямо в тарелке!..       — Где она? У вас дома или уже в храме?       — Её ваши друзья забрали... Почти сразу же... Чудак Архистофель со стариком каким-то...       Не прощаясь и махнув рукой на свои планы, Зельбахар поспешил обратно.       «Да как только мы разминулись? — думал он. — Так, ясно, наверняка они пошли тайной тропой, чтоб их никто не засёк, Архистофель же в городе на плохом счету».       У мастерской Зельбахар увидел телегу с лошадью, коих раньше не было. Ну конечно, надо же было как-то довезти труп, не в бочке ведь!       Зельбахар ворвался в каморку естествоиспытаний, когда на прибитом к полу столе лежало тело женщины. Оно уже было обнажено. Фав Фнух заворожённо тянулся на цыпочках, чтобы разглядеть бездыханное тело той, за кем он недавно ухаживал. Архистофель что-то готовил в колбах.       — Я же был против, — рявкнул Зельбахар.       — Это не твоя лаборатория, — осадил его Архистофель.       — Мы не должны так делать. Люди и так помирают пачками, можно взять тех, кого уже не спасти.       — Тухлую, смердячую плоть? Мёртвое не может создать живое, Зибелгруб.       — Я Зельбахар.       — Сделаешь так, что твоё имя прогремит на весь мир, и путать его не будут.       Фав Фнух быстро глянул на Зельбахара и стыдливо отвёл глаза.       — Присоединяйтесь или проваливайте, — отчеканил Архистофель.

***

      — Я продам? — Фав Фнух стянул с окоченевшей женской руки дорогие браслеты.       Следующий труп — та самая красавица с балкона богатого дома — лежал голым в тёмной каморке. Уже не человек, а предмет. Этот предмет сейчас стоил куда дешевле, чем украшения и одежда на нём.       — Продай, — позволил Зельбахар, и мальчик убежал.       Лекарь вздохнул и начал приготовления: раскрутил собранные жилы-трубки для добычи телесной эссенции, достал стерильные колбы и пузырьки... Тут он услышал в большом зале мастерской громкий шёпот Архистофеля:       — Стой, старик! Загляни мне в ухо... Скажи, они там?       — Ничего не вижу, — пробормотал Фав Фнух. — И я не старик.       — Проклятье... — пробормотал Архистофель. — Хорошо. Спасибо тебе, старик.       — Не старик я!       Архистофель протопал в каморку, остановился в дверях, привалившись к косяку:       — Слышь, — обратился он к Зельбахару, как не обращался никогда, несмотря на все разногласия, — я ща, ты пока, это, ну, то-сё, туда-сюда...       — Вам нехорошо? — осведомился Зельбахар. — Гражданин философ?..       Архистофель ушёл в подсобную комнатку для хранения утвари и начал что-то искать, раскидывая вещи. Что-то загрохотало, рухнуло на пол и вывалилось из чулана.       — О, вот она где... — Архистофель крякнул, наклонившись за нужным предметом. — Ща-а посмотрим...       Раздалось поскрипывание механизма, и следом — приглушённый стон Архистофеля, закусившего губы в попытке сдержать крик.       — Проклятье, самому неудобно! — ругнулся он. — Эй, старик! Иди сюда! Подсоби-ка мне!       — Не старик я! — обиделся мальчик, но тут же взвизгнул и заорал в ужасе: — Зельбаха-а-ар!       Фав Фнух никогда не называл его так, и Зельбахар понял, что дело дрянь. Он побросал инструменты; несколько колб разбилось.       Лекарь вылетел из каморки и посреди комнаты узрел Архистофеля: тот сидел на заднице, раскинув ноги в стороны, в задранной тоге; в руках держал ромарскую ручную дрель — с неё капала кровь. В левом виске зияла дыра.       — Фав Фнух! — скомандовал Зельбахар. — Спирт, тряпку!       Сам он кинулся к Архистофелю, чтобы отнять дрель. Тот спокойно выпустил её, и лекарь швырнул орудие подальше — если вдруг безумцу придёт в голову использовать дрель как оружие.       Философ сунул в дыру указательный палец, и тот вошёл аж на две фаланги. Высунув палец, Архистофель облизал его и расплылся в блаженной улыбке.       — Всегда хотел знать, каков на вкус собственный мозг, — сообщил он. — Недаром ему внутри меня так нравится мозговые соки!

***

      Пункт управления мясным големом по имени Архистофель предстал взору Фав Фнуха, когда Зельбахар откинул скальп словно крышку шкатулки. Архистофель был похож на монаха, принявшего постриг, только вместо лысого черепа зиял его обнажённый мозг.       К безвольному телу философа на прибитом столе тянулись гибкие трубки, берущие начало из тела почившей дамы. Её тело сбросили на пол, чтоб не мешала оперировать Архистофеля, но теперь ей нашлось применение.       — Действуем быстро, — пробубнил Зельбахар сквозь повязку на лице, — пока он жив. Мозг Архистофеля был живым. Нет, не в смысле живого ума, хоть и это тоже, — извилины его мозга будто бы извивались как...       — Слизни?! — ахнул Фав Фнух.       Слизни ёрзали по поверхности серого вещества, ныряли в складки извилин и появлялись вновь. Кажется, мозговой сок им действительно нравился.       Зельбахар очарованно смотрел на вместилище гения, которое впервые видел живым воочию настолько близко. По этим мягким влажным складкам, похожим на ореховое нутро, бегали, шныряли, скользили, словно те слизни, обрывки образов и картинок, складывались в мысли, затем в слова, слова — в определения и метафоры. Сколько всего мыслей может влезть в человечью голову? Можно ли создать нечто подобное самому и наполнить хранилище рукотворного мозга информацией, куда более совершенной, чем просто готовый текст с картинками? Можно ли заставить эти картинки с текстом перемешиваться, двигаться, скользить с невообразимой скоростью через весь мозг и преображаться в то, до чего ещё не додумался род людской?..       — Что есть в его голове, что нет в головах других? — пробормотал Зельбахар, замерев с инструментами в руках. Фав Фнух хлопал глазами — они одни торчали из-под повязки на нос и рот и сделанной на скорую руку чалмы. — Как в этом желе рождаются идеи, которые никогда не родятся у золотаря?..       Фав Фнух не мог ответить. Но Зельбахар ответа и не ждал.       Они на пару вылавливали паразитов пинцетами и швыряли в банку, которую держал Фав Фнух. Выражение лица Архистофеля было абсолютно блаженным. Из дыры в виске торчал кусок ткани с заложенным внутрь лекарством.       — Он так изменился, — сказал Фав Фнух, — видать, когда черви в нём завелись.       Зельбахар бросил быстрый взгляд на тело женщины на полу: оно увяло на глазах, кожа ссохлась, проступили морщины, которые вот-вот образуют трещины на сухой плоти.       — Быстрее, Фав Фнух. Но ни одного не упусти.       Мальчик плюхнул самого мясистого, фактурного, размером с двоих таких поверх сородичей и плотно закупорил банку. Лекарь и ассистент выдохнули.       Зельбахар наклонился и только тогда увидел, что крошечная часть мозга философа стала слегка пористой, будто кем-то выеденной. Холодок пробежал по его спине.       — Господин лекарь? — окликнул его Фав Фнух.       Выйдя из оцепенения, Зельбахар закрыл божественную «шкатулку», и они с Фав Фнухом пришили скальп обратно по кругу. Под волосами, когда они отрастут погуще, даже не будет видно шрама, особенно если о нём не знать.       Закончив, Зельбахар почувствовал непреодолимую слабость в ногах. Он схватился за стол, но рука его соскользнула, и он рухнул на пол, рядом с иссушенной мумией, которая совсем недавно была полнокровной женщиной.       Вдруг она распахнула глаза. Разлепила сморщенные веки, покатала в глазницах сухие глазные яблоки и уставилась на Зельбахара.       — Его дом в бочке! — прохрипела она скукоженными голосовыми связками. — Но ты туда не ходи! Ха-ха-ха-ха!       Зельбахар моргнул, а когда открыл глаза вновь, мумия лежала как прежде, лицом в потолок. Фав Фнух пихал ему под нос пропитанную ядрёным веществом тряпку.       — Мой дом в бочке... — раздался хрип, теперь уже точно реальный. — Не ходите ко мне! Вон! Прочь!..       — Архистофель! — Фав Фнух бросил тряпку и кинулся к философу.       Тот сел на столе под прямым углом, потирая голову, словно после тяжёлого сна.       — Мой сон длился тысячу лет, — пробормотал Архистофель, пусто глядя куда-то вдаль, за пределы своей мастерской, в бесконечно расширяющуюся вселенную. — Нет, миллион лет. Я узрел, как материя создаётся из ничего! Я видел скопление клеток, молекул, атомов, нейронов в собственной голове! Я — вселенная! Мне... надо раскрыть эту тайну! Мир должен узнать!       Фав Фнух, не требуя уточнений, рванул за пером и бумагой. Зельбахар сам с любопытством вытянулся — сейчас будет откровение.       Мальчик подал Архистофелю письменные принадлежности. Философ принял их неуверенно и будто бы удивлённо, взял в нетвёрдую руку перо вверх ногами и завис над бумагой.       — Чернила? — Фав Фнух подставил чернильницу, но Архистофель взглянул на него как на блаженного.       — Это ещё зачем?       — Писать...       Архистофель непонимающе уставился на бумагу и перо.       — А это для чего?       Фав Фнух умоляюще взглянул на Зельбахара. Тот пытался подняться, борясь с головокружением.       — Господин Архистофель, — начал он, — вы только пришли в себя, возможен лёгкий бред. Функции организма будут возвращаться к вам постепенно, так что не волнуйтесь и...       Архистофель обвёл блуждающим взором каморку, равнодушно пробежал глазами по высохшему женскому телу. Но тут взгляд упал на банку, отставленную на столик: внутри копошились и влажно блестели слизни.       Архистофель кинул в Фав Фнуха письменные принадлежности и спрыгнул со стола, вырывая из себя трубки. Из них хлестнула кровь вперемешку с другими жидкостями. Философ отшвырнул с пути Фав Фнуха так, что мальчик упал, ударившись головой об стол, прямо на Зельбахара, рассыпав листки.       Архистофель схватил банку и поднёс к глазам.       — О боги... Что это?!       — П... паразиты... — пробормотал Фав Фнух. — Они вас мучили... В вашей голове...       Архистофель сел обратно на стол, зачарованно рассматривая банку. Он вертел её в руках и поднимал, чтобы заглянуть через дно.       — Мы сохраним их, чтобы изучить, — сказал Зельбахар. — Не знаю, в каких условиях они живут, но раз они любят мозг...       Он выразительно посмотрел на женскую мумию.       — Там точно что-то ещё осталось? — с сомнением спросил Фав Фнух.

***

      То, что Архистофель пошёл на поправку, радовало Зельбахара, в основном, с чисто научной стороны. Открыть божий кладезь, а затем закрыть обратно, так, чтобы человек сохранил кое-какой рассудок, — это надо быть кем-то не меньшим, чем творец.       Зельбахар провёл несколько дней, записывая и делая рисунки сделанного и увиденного. Эту рукопись он никому не отдаст, даже Фав Фнуху. Особенно — Архистофелю. Это будет его тайна. Архистофель отныне обязан ему жизнью.       Также Зельбахар отмечал изменение в поведении эксцентричного гения. Архистофель больше, чем раньше полюбил публичные выступления, говорил много, взахлёб, но в какой-то момент слоги путались, слова спотыкались друг о друга, и можно было с трудом понять, с чего он начал и чем закончил. На попытки переспросить, что тот имел в виду, Архистофель огрызался и страшно обижался, как никогда доселе. Он ругал коллег, философов древности, живших за пару веков до него, даже элланское правительство. И наконец, под покровом ночи, взял усовершенствованный «элланский огонь» и сжёг дотла дом Эстократа вместе с ним самим, не скрываясь, а триумфально хохоча, потрясая дымящей трубкой.       И Архистофеля схватили.       На рассвете, сразу после случившегося, Фав Фнух обнаружил, что Зельбахар спешно таскает целые стопки книг в их новенькую телегу.       — О, Фав Фнух, — улыбнулся лекарь, и уголки губ напряжённо задрожали; в глазах не было ни смешинки. — Доброе утро.       Мальчик с лицом старца нахмурил кудлатые брови.       — Куда это вы? Бросите нашего учителя?       — Никакой он мне не учитель, — фыркнул Зельбахар. — Припомни-ка, кто его с того света вытащил? — Под весом книг телега слегка просела, а Зельбахар вытер пот со лба.       — Вы пользовались его наработками. Переписывали его рукописи.       — И дорабатывал их.       Фав Фнух выпятил губу ещё больше и засопел.       — Его же казнят. Вы даже не попрощаетесь?       — Что?..       — А я говорил вам, — буркнул Фав Фнух, — только вы были в гиперфокусе и не слышали. Архистофелю назначена казнь. Сегодня, на рассвете.       Зельбахар бросил взгляд на солнце, поднимающееся над заливом.       — Прыгай, — скомандовал он, залезая на место возницы.

***

      Они въехали в элланскую столицу, когда тени стали короче. По толпе, стягивавшейся к площади, они поняли, что едва успели. Телега распугивала пеших, и Зельбахар едва удерживался, чтоб не гнать лошадь во весь опор. К тому же книги могли повыпадать из телеги.       Пришлось остановиться на самом краю площади — дальше только пешком.       — Успели... — выдохнул Зельбахар и увидел, как на эшафот поднимается Архистофель, лохматый, потрёпанный, но с гордо поднятой головой. — Или опоздали.       — Узрите, люди! — выкрикнул Архистофель, вскидывая подбородок ещё выше. — Кто возомнил себя вправе, подобно богам, судить смертных, тот никогда не приблизится ни к одному из богов!       — Кончайте его! — заорали в толпе.       — Сожгите так же, как он сжёг гражданина Эстократа!       — Рубить голову — много чести!       — А может, у него были сообщники? Не хотите ли проверить его отшельничью бочку? Вдруг выяснится, что он там жил не один? Да и не в бочке вовсе, а?       — Пахнет жареным, Фав Фнух, — буркнул Зельбахар. — Поехали отсю...       Фав Фнух исчез из телеги, и Зельбахар не мог разглядеть в толпе мелкого щуплого мальчишку. Сбежал совсем?..       «Проблемный парень. Но слишком смышлёный. — Зельбахар заскрипел зубами. — Да где же ты?»       В поисках мальчика лекарь пропустил последнее слово приговорённого — его уже толкнули на колени и уложили на плаху патлатую голову.       «Прости-прощай», — подумал Зельбахар, собираясь погнать лошадь прочь, как только палач завершит грязное дело на радость толпе. Что Эллания, что весь другой мир — одинаковы. Люд везде одинаково рад хлебу и зрелищам, и чем кровавей и то, и другое — пища и казнь, — тем лучше.       Архистофель поднял голову, и Зельбахару почудилось, что его пронзительный взгляд устремлён именно на него. Через всю толпу, поверх всех голов.       Взметнулся топор, народ замер на вдохе.       С влажным стуком голова отделилась от тела и поскакала в толпу. Все рефлекторно шарахнулись, кроме одного. Щуплый косматый мальчик подпрыгнул и поймал голову, словно мяч в детской игре.       Фав Фнух развернулся и помчался прочь с такой скоростью, что все, кто пытался поймать его, скользили по его телу, словно по рыбьей чешуе. Мальчишка летел прямиком к Зельбахару, крепко прижимая к себе кровавую голову.       Зельбахар стегнул лошадь, и та вскочила на дыбы. Не дождавшись второго пассажира, она рванула прочь.       Фав Фнух длинно прыгнул с разбега и выкинул вперёд руку. Зельбахар подхватил его и на силе инерции швырнул в телегу. Мальчик ударился спиной в стопку книг, и они попадали ему на голову.       — Н-но! — причмокнул Зельбахар, и телега сорвалась с места.       Зельбахар обернулся: их преследовали, но пешком.       — Зачем она тебе?! — рявкнул он на Фав Фнуха, не выпускавшего голову из рук.       — И... изучить?..       Зельбахар аж задохнулся от такой предусмотрительности. Сам он не догадался об этом.       — Тогда стоп! — Он резко развернул лошадь и погнал обратно, на привычную дорогу.       Вот поле, где они впервые нашли бочку Архистофеля, вот дорога, по которой они часто ходили в город и оттуда домой.       — Вы куда? — тяжело дыша сквозь хрипы спросил Фав Фнух.       — В лабораторию. Надо кое-что забрать.       Они затормозили у мастерской, которая больше никому не нужна. Зельбахар вбежал в дом, проник в лабораторию и... замер, с сожалением оглядывая оборудование. Его они собрать не успели, и уже точно не будет времени, ведь, когда их будут искать, первым делом придут именно сюда.       «Ладно, у нас есть чертежи кой-чего. Остальное додумаем», — Зельбахар решительно стиснул зубы, забивая поглубже жалость, и принялся рыться на полках, откидывая ненужное, позволяя тому разбиться. Сейчас не до того.       Он выудил её — банку со слизнями. Те вальяжно ползали друг по дружке, не ведая, что происходит за пределами их обители.       Зельбахар спрятал банку за пазуху, где помягче, чтобы не разбить, и покинул дом. Оглянулся на мастерскую, в которой осталась добрая половина книг...       — Господин лекарь! — взвизгнул Фав Фнух. — Люди!       За холмом слышались голоса. Зельбахар запрыгнул в телегу и хлестнул лошадь вожжами.       — Спасибо этой мастерской, пойдём к другой, — пробормотал он напоследок.

***

      — Да убери ты её уже.       Вместо того чтобы послушаться, Фав Фнух лишь крепче прижал к себе голову Архистофеля.       — Ладно, тогда бди за ней получше, пока мы её не изучим, — пробурчал Зельбахар, правя лошадью.       Они заехали в город, куда более полный храмов, чем предыдущие. На воротах у них осведомились, кто они будут — больно уж похожи на странствующих монахов.       — Да, мы... монахи. Странствуем, — подтвердил Зельбахар.       У моря бывало ветрено, и он натягивал капюшон поверх своей чалмы; неудивительно, что его сочли за монаха. Да и кто ещё будет путешествовать с книгами?       — Ещё, со мной почтенный старец Фав Фнух из братства... э-э...       Он обернулся к спутнику: тот важно качал головой, пряча под балахоном отрезанную голову наставника. Если её обнаружат — всегда можно сказать, что везёшь мощи в какой-то храм.       — ...Братства Усекновенной Головы.

2

      — Ты сам не свой, Зеб, — проскрипел Фав Фнух, уминая пирог. — Что стряслось?       Они тащились в обозе обратно, в земли Братства, уже весь день, и с самого отъезда Зеб не проронил ни слова. Он разбирал бумаги, погрузившись в них по самый клювообразный нос, и успешно игнорировал наставника, но пришло время ужина, и Фав Фнух настоял на приёме пищи. Кусок в горло Зебу не лез.       — Слизень так и не найден, — угрюмо сказал Зеб. — Он мог остаться в замке Кордасов.       — Да брось, он давно высох! Жарища стояла та ещё.       — А потом пошёл дождь.       — Он успел высохнуть! — рявкнул Фав Фнух. — А если нет, будет у мелкого графа ещё одна игрушка, всё равно старая скоро сгниёт.       Зеб отбил руку Фав Фнуха, когда тот предложил ему пирог.       — А ну отставить девиантное поведение! — рявкнул старик. — Мы плату получили? Получили. А в следующий визит к Кордасам и узнаем, в какие игрушки играет граф.       Зеб поморщился. Фав Фнух закатил глаза.       — Только не начинай! Нам нужны материалы для экспериментов. Ты же не хочешь стать им самому себе, как наши коллеги из седых времён?       — Было бы честнее, чем выкупать падших женщин и сирот по городам и весям...       Фав Фнух не выдержал и дал Зебу пощёчину — по той щеке, которую полоснул кинжал графа Адри Кордаса. Часть ткани, намотанной на голову и вокруг лица, слетела, открыв то, что осталось от раны, — тонкую белую сеточку сросшихся трещин.       Зеб зажал щёку ладонью, но Фав Фнух успел заметить.       — Чего, не срастается? — хмыкнул он. — Ты, что ль, эссенцией не воспользовался?       — Срастается, — буркнул Зеб, наматывая ткань обратно.       Фав Фнух пристально поглядел на него, затем положил рядом кусок пирога, встал и приподнял полотнище, собираясь перелезть из их обоза в соседний, где везли груз.       Зеб услышал хор жалобных стонов сквозь кляпы и елейные увещевания Фав Фнуха, что всё будет хорошо. А следом — угрозу седации транквилизатором до самого конца путешествия. Стоны стихли.       Караван добрался в монастырь на рассвете. Молчаливые ассистенты, совсем не устав в дороге, принялись разгружать обозы: клетки с животными, террариумы, сундуки с новыми склянками от лучших стеклодувов герцогства; кое-где звякнуло золото, хоть Фав Фнух и бил себя пяткой в грудь, выставляя бессребреником.       — Чего без дела маешься? — буркнул он сквозь зевок и выкатил себе в руки банку с тем, что осталось от выкидыша графини Лавлейс. — Поди разгрузи живой материал. А я проведаю животинку.       Зеб помедлил у клеток, в которых, сгрудившись по углам, блестели мутными глазами пленники — Фав Фнух всё-таки накачал их транквилизатором. Это были сплошь юные девушки и совсем дети, среди них — калеки умственные и телесные, плохо передвигающиеся и точно не способные навредить пленителям даже в добром здравии.       Фав Фнух тоже задержался, пристально глядя на Зеба. Под его взглядом Зеб звякнул ключами и принялся выгружать пленников, скованных единой цепью.       — Что с нами будет? — едва шевеля языком спросила совсем юная девушка, находясь в «хвосте» цепочки.       Зеб оглядел её, предчувствуя, какую роль уготовил Фав Фнух именно ей — девушка была почти копией той, что сейчас заперта в подвале и, кажется, израсходовала запас здоровья и юности.       — Что вы с нами сделаете? — Она повысила голос, даже в таком положении испытав раздражение: взгляд Зеба показался ей непристойно оценивающим. — Ответьте, дьявольские отродья!       Она неуклюже кинулась на Зеба, пытаясь ударить цепью или обвить ей шею. Он обхватил её, будто обнял, не давая пошевелить конечностями, и зашептал в ухо:       — Тише, а то будет хуже.       — Знаю, что хуже! Так какая разница?!       — Зеб, всё в порядке? — окликнул Фав Фнух у дверей церкви.       — Да, я разберусь! Сейчас приведу её в чувство! — Зеб ответил наставнику и снова зашептал девушке: — Держись, слышишь? Не теряй рассудка.       — А зачем? — пьяно усмехнулась та. — Без него даж’ легче будет!       — Зе-еб? — нетерпеливо позвал Фав Фнух. — Точно не нужна помощь?       — Иду! — Зеб дёрнул пленников, разыгрывая перед наставником сцену. — Шевелитесь!       Он повёл вереницу мимо усеянных цитрусами ёлок, к церкви, в подземельях которой царит настоящий ад на земле. Совсем маленькие дети отвлекались на чудеса и вовсю глазели вокруг, на мгновение забыв, что их ведут на заклание.       В подземелье Фав Фнух первым делом проверил зверинец и вышел оттуда опечаленным.       — Долли скончалась! Моё сладкое созданьице! Козлёночек мой! Моя козочка!       — Похоже, так и не определилась, в какую голову есть, и не смогла позавтракать, — буркнул Зеб, выводя из лифта пленников.       Фав Фнух взбесился:       — У-у, обалдуй! Бессердечный мозгляк! Как смеешь так говорить о живом существе?! Она была почти совершенством!       Пока наставник брызгал слюной, взгляд Зеба упал через его плечо на груду хлама. Приглядевшись, он с ужасом опознал в ней тщедушное тело — кучку костей, обтянутых кожей, и длинные чёрные волосы, ещё не потерявшие своей красы.       — На что уставился? — прорычал Фав Фнух. — Никак не привыкнешь, что в нашем деле слишком много расходников?       Подошли молчаливые ассистенты, и один попытался забрать у Зеба цепь. Тот крепче стиснул её, и Фав Фнух скрипнул зубами. Глаз под стёклышком завращался.       Ассистент вновь дёрнул цепь, и Зеб её выпустил.       Когда уводили пленников, девушка, шедшая последней, внимательно взглянула на Зеба. Тот отвёл глаза, и пленники исчезли в комнате с клетками в сопровождении ассистентов.       — Выброси мусор, Зеб, — велел Фав Фнух, кивнув на труп предыдущей жертвы операции «Божьематерь». — Копни ямку на полметра да сожги её, мало ли какая зараза вылезет. Помнишь «элланский огонь», которым мы саранчу пожгли? Эффективное средство от всякого дерьма! — И процедил: — А Долли я позже похороню, тебя к святому не подпущу.       Зеб прихватил лопату и длинную полую трубку с резервуаром для горючей жидкости на одном конце и рычагом для мехов; взвалил на одно плечо, мёртвую женщину — на другое. Вынес истощённое тело за стены монастыря, где располагалось «мусорница» — туда вместе с отходами отправлялись «расходники». А вот любимица Долли и тот двухголовый Кербел — античный страж Преисподней — удостоятся мест на кладбище на территории обители.       Зеб, не отличаясь физической силой, легко нёс то, что осталось от юной девы, поступившей к ним пару месяцев назад. Вернее, не девы уже давно — представительница древнейшей профессии прибилась к монастырю, сбегая от своей участи. Фав Фнух, добрый батюшка-настоятель, принял заблудшую душу и подкупил её тем, что именно в ней признал лик божьематери. Сколько их было и сколько их ещё будет...       Уложив тело лже-божьематери на расстеленный на земле саван, Зеб взялся за лопату. Он сделал несколько взмахов, как вдруг увидел на горизонте абсолютно лысого поля бегущего человека. Женщина неслась по колеям от обозов во весь опор, словно за ней гнались; рваное платье путалось в ногах.       — Святые отцы! — возопила она и замахала руками. — Беда!       Зеб перехватил лопату так, чтобы в случае чего она послужила оружием.       Он узнал женщину, когда она подбежала, — видел в замке Кордаса за мытьём полов. Она упала ему в объятия; тело её горело, мышцы тряслись от напряжения, дышала она по-собачьи — быстро-быстро, вывалив язык.       — Я бежала... за вами... от замка... — прохрипела она. — Беда!..       Рассказав всё, что произошло после отъезда Братства, женщина кашлянула кровью прямо Зебу в лицо, запрокинула голову и уставилась мёртвыми глазами в безразличное небо.

3

      Зеб постоял перед статуей Великого Пророка, простирающего руки вверх, символически образуя сосуд. Подмышкой правой руки он устроил длинную трубку, придерживая её за рычаг мехов. Лопата висела на плече, привязанная верёвкой от пояса рясы. За одну руку Пророка Зеб взялся сам, другую «пожал» молчаливый ассистент.       Скользя на платформе по рельсам вниз, Зеб запрокинув голову смотрел в тёмное нутро неизменного капюшона. Этот приятель скоро сгниёт, уже пробивается из-под рясы запах замаскированного гниения. Способный лишь на самые простые автономные действия вроде сбора лимонов с ёлок или уборки в храме, этот быстро выйдет в тираж. Внизу, в подземельях, орудуют те, кто буквально глаза, уши и руки Фав Фнуха.       Взгляд старика сразу не понравился Зебу: едва он вышел из лифта, Фав Фнух пристально сощурился, а ассистенты как верная стража встали за его спиной полукругом, будто ждали беды.       — Сжёг? — скрипнул Фав Фнух.       Зеб кивнул.       — Хорошо горела? — осклабился дед.       Зеб сделал неопределённый жест. Он так и стоял у лифта с трубкой наперевес, напротив наставника и его верных подчинённых.       — А та, вторая?       Зеб оторопел, и Фав Фнух преисполнился злым триумфом.       — Ну, та, что прибежала, что-то взахлёб протараторила и откинулась.       Зеб перебрал вспотевшими пальцами на рукояти мехов.       — Я послал за тобой ассистента, чтобы он проследил, как ты выполняешь мои указания. В последнее время ты злоупотребляешь самостоятельностью. Тебя... как подменили.       Зеб побледнел — было заметно даже в полумраке и на смуглом лице.       — Ты прибился ко мне с распиской от своего отца, и я взял тебя, потому что уважал твою семью. С самого начала ты мне не понравился — слишком глупый даже для подростка. Я бы сделал тебя одним из своих расходников, но подпись твоего отца, сына Зельбахара — величайшего учёного, что я знал, — меня сдерживала. Я надеялся вырастить из тебя достойного продолжателя нашего дела. Надеялся, что ты будешь как дед — никаких мук совести, только неуёмная, неутолимая жажда знаний! А ты... мелкий поборник морали, тьфу!       Вдруг Зеб запрокинул голову и засмеялся. Фав Фнух утёр невольную слезу, похлопал глазами и взбесился:       — Тебе смешно?! Вот, что я говорил! Никчёмная молодёжь! Пропащее поколение! А ведь я был того же возраста, что и ты, когда твой дед взял меня под крыло и показал мир науки! Он гордился мной! И знал бы он, что... — Тут Фав Фнух гадко осклабился. — ...Ты, возможно, вообще не его внук, гадкий подменыш. Я заподозрил неладное, когда ты сказал, что слышал истории от деда. Он умер задолго до твоего рождения!       — Хах, да, мой просчёт, оговорился, — усмехнулся Зеб. — Знаешь, что, старик? Если у тебя есть претензии...       Зеб поднял свободную руку, вогнал ногти в плохо зажившую рану на щеке и начал снимать с лица кожу. Фав Фнух раззявил рот и оторопело смотрел, как полупрозрачная ткань липнет к плоти, стремясь пристать обратно. Маска отлипла с сочным чавкающим звуком и обнажила истинное лицо человека, звавшегося Зебом.       — ...Можешь высказать их Зельбахару лично.       Фав Фнух задохнулся и чуть не упал — его подхватили ассистенты. Старый друг и коллега, основатель обители Братства Усекновенной Головы, считавшийся давно мёртвым, предстал перед ним во плоти.       — Ни Зеба, ни моего сына Зельба никогда не существовало, — сказал он, лишь подтверждая запоздалые догадки Фав Фнуха. — Ими всегда был я.       Фав Фнух судорожно загнул пальцы.       — Это же... Выходит, ты... прожил полторы сотни лет?! Ты взял меня в ученики, когда тебе было... — Оторопь тут же сменилась яростью: — Так ты нашёл эликсир вечной жизни! И не поделился со мной! Как ты посмел?! Мы же были друзьями!       — Зная тебя, я не мог подпустить тебя к этой технологии. Всё, что мы создали, ты обратил во зло. Спасение жизней — в опыты над телом. Помощь и сопровождение репродукции — в селекцию сверхчеловека.       — А для чего тогда жить?! — возопил Фав Фнух. — Подчиняться изощрённой воле Триединого или матушки-природы? Смиряться с собственной никчёмностью? Или, раз уж тебе дано сгибать вселенную, самому стать господом богом?!       Глаз под стеклом закатился, и ассистенты, уже больше похожие на послушных солдат, загородили собой Фав Фнуха. Зельбахар предупредительно вскинул трубку.       — Ты же не будешь жечь невинных, дружище? — издевательски спросил Фав Фнух. — Тут полный зверинец милых зверушек и несчастных оборвышей. О, я знал, что это тебя проймёт!       В ответ на это Зельбахар рванул рычаг, и из трубки вырвался «элланский огонь». Зельбахар целился в крайнего ассистента, чтобы припугнуть Фав Фнуха, но бесконтрольное пламя зацепило рядом стоящего. Они полыхнули как свечки и так же оплавились — их тела давно изнутри превратились в слизь.       Фав Фнух заорал от боли и рухнул на пол, в натёкшую горячую жижу, бывшую подобиями людей. Глаз под стеклом вылез из орбиты. Ассистенты безвольно заметались, когда Фав Фнух потерял над ними контроль.       — Прекрати! — орал он, ёрзая на полу. — Давай поговорим! Давай всё исправим!       Зельбахар опустил трубку. И сделал ошибку.       Фав Фнух отдышался и вернул контроль над ассистентами. Они чёрными призраками налетели на Зельбахара, а сам Фав Фнух кинулся в зверинец.       Понимая, что «элланский огонь» заденет и его, Зельбахар схватил лопату и еле успел отбиться. Лопата застряла в ткани, утопленной в жижеобразные тела, смягчив удар, но смогла оттолкнуть их и дать Зельбахару фору.       Он бросился за Фав Фнухом. Влетел в тёмное помещение, вдохнул полной грудью вонь экскрементов и разглядел в полумраке бывшего друга, наставника и ученика. Фав Фнух прижимался к закованной в цепи девушке, которую привезли этим вечером. Она вяло сопротивлялась, но Фав Фнух втискивался в неё всем телом. Увидев Зельбахара без огнемёта, он удивился.       — Я думал, ты пришёл сжечь меня. А со мной — вот этих невинных агнцев. — Он погладил девушку по щеке.       — Ты ж предложил поговорить. — Зельбахар не опускал лопату, держа как оружие. — Давай беседовать.       Глаз Фав Фнуха закатился, и в зверинец ворвались ассистенты. Шедший первым держал наперевес огнемёт, который Зельбахар выронил.       — Для беседы не хватает тепла, — безумно улыбался Фав Фнух. — Подбавим огоньку, а?       Ассистент развернул огнемёт в сторону закованных в цепи детей.       Зельбахар сделал шаг к Фав Фнуху.       — Не взду...       «Элланский огонь» полыхнул за его спиной, обдав его жаром, и короткий детский крик потонул в рёве пламени.       Зельбахар поднял руку в примирительном жесте.       — Старик, послушай...       Ещё один всплеск пламени окатил пленников, оставляя от них лишь обугленные скелеты и расплавленные цепи. Фав Фнух в экстазе запрокинул голову и уже откровенно ласкал девицу. Та обомлела от ужаса, глядя на то, что осталось от односельчан и незнакомых приятелей по несчастью, и боялась пикнуть.       Зельбахар стоял между Фав Фнухом и оставшимися двумя пленниками: девочка лет пяти с нездорово раскосыми глазами закрывала собой глубокого старика, слепого на оба глаза.       Ассистентов не остановить: их мозговой центр — Фав Фнух, он и даёт команды, пока те существуют физически. Их не оглушить и не запугать, они — всего лишь продолжение тела Фав Фнуха, конечности, которыми можно жертвовать.       Поэтому у Зельбахара есть всего одно движение, чтобы уничтожить мозговой центр. И чтобы это сделать, нужно выиграть время. А выиграть время можно, только когда ассистент будет занят...       — Бей! — вдруг закричала девушка.       Зельбахар повернулся: она набросилась на Фав Фнуха, обвив цепью его шею. Он хрипел и дёргался; стёклышко лопнуло и выскочило из глазницы. Раздутый глаз бешено вращался, пытаясь вернуть контроль над ассистентом.       Зельбахар взмахнул лопатой и снёс Фав Фнуху скальп.       Из мозговой ткани, хлюпая жиром, протискиваясь между извилинами, высунулся огромный жирный слизняк, уже сам потерявший истинную форму и превратившийся в комок симбиотических нейронов. Сквозь прозрачную кожу просвечивались сосуды, вылезавшие из его тела и ведущие к серому веществу носителя.       — В... внутри меня... — хватая ртом воздух, который его уже не спасёт, произнёс Фав Фнух. — ...Бог...       Зельбахар схватил существо. Оно выскальзывало из пальцев, но Зельбахар стиснул его изо всех сил, чувствуя сопротивление упругого тела. Существо никак не хотело сдаваться.       За спиной полыхнул «элланский огонь». Раздался крик. И тут же стих.       Зельбахар бросил лопату и сдавил существо обеими руками. И давил, пока из него во все стороны — ему в глаза, на девушку — не брызнула серо-коричневая жижа, похожая на тухлую кровь.       Стукнулся об пол огнемёт, повалились грудой болванчиков ассистенты Фав Фнуха. Теперь уже навсегда.       Зельбахар вытер руки о рясу и не без усилий разбил лопатой цепи, сковывающие девицу. Куски цепи висели у неё на запястьях; ещё огрызок волочился за ногой. Но это уже такие мелочи...       Девица с рыданиями рухнула у обугленных тел. Уже не узнавая своих и чужих, она выкрикивала имена и просила Триединого упокоить их в своём царствии. Зельбахар тем временем поднял огнемёт, проверил, сколько осталось горючего.       — Идём. — Он попытался поднять девицу за локоть, но та сорвалась и продолжила плакать. — Их уже не спасти.       — Спасение в царствии небесном! — огрызнулась девица, вскинув безумные глаза. — Нельзя их так бросить!       — Очищающее полымя Великого Пророка, помнишь? — Зельбахар вновь потянул её за плечо. — Триединый принял их сразу же, ибо смерть в огне безусловно очищает от всякого греха. А мы — пойдём.       Он помедлил у тела Фав Фнуха, раздумывая, брать ли образец материала. Глядел на замершее навсегда лицо бывшего ученика, ставшего затем другом, а следом — наставником. Точнее, считавшего себя таковым. Зельбахар помнил его ещё мальчиком — с детства таким же лохматым, но черноволосым, со слегка навыкате глазами, один из которых впоследствии стал рычагом управления роем. Зельбахар не смог отговорить его, играя роль своего отца, и Фав Фнух поселил в своём черепе тогда ещё совершенно обычного слизняка, который за пару десятков лет мутировал вместе с мозгом учёного в симбиотический коктейль.       Метнулась чёрная тень, и кто-то массивно протопал босыми ногами; лязгнула цепь, истошно завизжала девица:       — Бибизян! Это же бибизян, мамочки!       Выпутавшись из своих мыслей, Зельбахар обернулся. Мохнатый чёрный гуманоид ликующе подпрыгивал и тащил девицу за цепь, прикованную к ноге, в свой тёмный «будуар».       Зельбахар отреагировал мгновенно и поразился собственному проворству — сжал меха и выпустил струю огня совсем рядом с волосатым созданием, слегка подпалив ему шерсть.       Тот шарахнулся от огня как истинное животное, но цепь не выпустил. Зельбахар демонстративно поднял огнемёт, показывая, что если его не послушаться, акт устрашения повторится.       Человекообразный монстр выронил цепь, заскулил и стал пятиться. Зельбахар шёл на него с огнемётом, оттесняя монстра к клеткам, а затем вскинул трубку вверх и выпустил короткий залп пламени.       Обезумев от ужаса, «бибизян», как назвала его девушка, врезался спиной в клетку и заревел, увидев за решёткой спасение. Сорвал замок, спрятался в загоне и захлопнул за собой решётку.       Раздался рык, и двухголовый Кербел кинулся на него сзади из тьмы своего жилища.       «Бибизян» заорал и взбрыкнул, но пёс знал, куда метиться, — хрустнула массивная шея, и полулюдской вопль смолк. Кербел терзал тушу «основной» башкой — вторая болталась сзади, не получив своего куска.       — Слушай, — вдруг спросил Зельбахар, — где ты слышала об обезья...       Но девушка рухнула на колени, и то ли кашляла, то ли блевала.       — Ты чего? — Он наклонился к ней.       — П... поплохело... — сказала та и утёрла слюну. — Это... так мерзко...       — Скоро всего этого не будет, — пообещал Зельбахар.       Он прошёл в лабораторию, где в центре стола стояла ещё не оприходованная банка с графским наследником. Зельбахар обшарил все ящики и сундуки, сунул в найденный тут же простой мешок коробки с инструментами и — особенно бережно — с пузырьками с серой эссенцией.       Откинув полог, прячущий один из стеллажей, внизу, под стеллажом, Зельбахар нашёл бочки, исписанные иноземными значками. Хмыкнув, он вернул полог на место.       Зельбахар не без усилий поднял банку с младенцем, принёс в зверинец и грохнул об пол.       — Зачем?! — взвизгнула девица.       — Надо всё уничтожить. Чтоб больше никто не навредил людям так, как... — Зельбахар хотел сказать «он», имея в виду Фав Фнуха, но сказал другое: — ...Как мы.       Он притащил книги и свитки и тоже разбросал по полу. Наполовину они были исписаны им самим — тремя разными почерками, — наполовину Фав Фнухом. Зельбахар долго смотрел на чертежи, словно запоминал.       Кербел в клетке продолжал трапезничать. Одна из морд была уже мертва, и, кажется, давно — из глаз сочилась гниль.       — Приятного аппетита, дружище... и прости, — пробурчал Зельбахар, отвинтил с трубки баллон с остатками горючего и разлил по полу, — ты всё равно не жилец.       Прежде чем чиркнуть огнивом, Зельбахар научил девицу:       — Иди к лифту... э-э... к вот таким дверям, — он показал руками, как они разъезжаются, — и дёрни рычаг. Крикни, как откроется.       Зельбахар обвёл взглядом почти родное подземелье. Больше века работы, сотни научных трудов, которые никогда не доберутся до очередного сумрачного гения. Если тот родится на свет, ему придётся начать с нуля. А совесть Зельбахара будет чиста.       Тут он что-то вспомнил и поспешил в комнатёнку, служившую спальней Фав Фнуху.       Затхлый старческий запах ударил в нос. Постельное бельё, давно не стиранное, так и валялось кулем, словно Фав Фнух вот-вот встал и только откинул одеяло. Почти всё пространство каморки занимали чучела, скелеты животных и черепа. В отличие от постели они были в идеальном состоянии, будто с них каждый час сдували пылинки, а черепушки надраивали до блеска.       С отвращением — даже большим, чем когда давил мозгового слизня, — Зельбахар покопался в белье Фав Фнуха и нашёл, что искал.       Усекновенная голова смотрела на него стеклянными шариками вместо глаз, но казалась живой — настолько реалистично были нарисованы радужки. На пропитанной воском и бальзамами коже, твёрдой и гладкой как полированное дерево, застыли морщины, как будто плоть всё ещё была мягкой. Длинные волосы стали сухими, но даже не поредели... и, кажется, их до сих пор расчёсывали.       — Добрый вечер, господин Архистофель, скучали?       Зельбахар провёл пальцами по старому трепанационному шву под волосами усекновенной головы.       Загремели раздвижные двери.       — Эй! — крикнула девица.       Зельбахар метнулся в лабораторию, чиркнул огнивом, и лужи полыхнули огнём, который тут же перекинулся на книги, на тела — мёртвые и живые...       Убегая, Зельбахар заметил, что не видит, как мечутся в террариуме насекомые, которые очень не любят жар. Он жёг насекомых, он знает, как те разбегались от огня. Куда они делись?..       Зельбахар с девицей вскочили в лифт и поехали вверх. Двери сдвинулись, как раз когда раздался истошный вой Кербела.       Девица издала утробный звук и зажала ладонями рот, словно из неё вот-вот что-то вырвется.       — Держись, держись. — Зельбахар похлопал её по плечу.       Они вывалились из лифта, и Зельбахар, схватив девицу за цепь на руке, рванул бегом.       — Э-э?! — возмущённо воскликнула та, и её снова чуть не вырвало.       — Взрыв, — бросил на бегу Зельбахар. — У нас мало времени!       Они пробежали мимо автономных ассистентов, бесцельно шатающихся по церкви. Кто-то во дворе продолжал собирать с ёлок цитрусы. На беглецов они не обращали внимания, запрограммированные на работу.       Зельбахар дёрнул рычаг — ворота открылись, выпустив их за стену обители. Но Зельбахар не останавливался: всё тянул за собой девицу на заплетающихся ногах.       — Сюда! — Зельбахар толкнул её в яму, выкопанную им для трупов.       Девица упала на два мёртвых тела и заорала от ужаса. Зельбахар прыгнул следом, накрыв её собой.       И раздался взрыв.       Порыв ветра взметнул рясу Зельбахара, пролетев над ямой вместе с обломками камня, дерева и всего, что находилось в обители.       Едва ветер стих, Зельбахар высунул голову и увидел, как разрушенный монастырь погребает под собой подземелье, засыпая его навсегда. Ёлки горели как свечи перед иконами. В чистом поле огню некуда было перекинуться, и когда всё прогорит, он просто исчезнет, оставляя после себя угли и чёрные остовы зданий.       Зельбахар вылез и подал девице руку. Вытащил её на поверхность, и она ахнула, наблюдая трагичный пейзаж.       — Мне надо... — пробормотала она и побрела куда-то в сторону. — ...Я сейчас...       — Тебе помочь? — окликнул Зельбахар.       — Н... не... Я с... сама...       Едва договорив, девица согнулась пополам, и её наконец стошнило.       Даже не так — она извергла из себя насекомых.       Пауки, пчёлы, тараканы и прочая мерзость шлёпнулись на землю вместе с желчью и кинулись врассыпную.       Девица повалилась набок и несколько раз харкнула кровью. Зельбахар сперва побежал за насекомыми, ещё не понимая, что за всеми ему не угнаться, но вернулся к девушке, чтобы хоть кого-то спасти.       — Он тут... — бормотала она, поглаживая живот и улыбаясь. — Мы теперь вместе... И я... очень... голодна!       Зельбахар отпрянул от неё, догадавшись, в чём дело. Грохнув на землю мешок, он судорожно выхватил врачебные ножницы.       Девица поднялась на трясущиеся ноги и пошла на него, вместо молитвы твердя про голод. В обломках цепей, звякающих при каждом шаге, она была похожа на замковое привидение.       Зельбахар кинулся на неё раньше, чем её новый друг освоится в захваченном теле, и пробил ей ножницами висок насквозь.       Она упала навзничь, и Зельбахар принялся кроить ей череп, чтобы добраться до паразита. Но он увидел только обычный мозг, серый, слегка кровянистый.       — Жрать! — Мёртвая девица схватила его за запястье. — Я хочу жрать!       Ей удалось застать его врасплох, и Зельбахар упал. Девица перекатилась по земле, теперь нависнув над ним. Её слюна капала Зельбахару на лицо.       — Жрать хочу! Жра-а-ать!       Перехватив ножницы, Зельбахар изловчился и воткнул их ей в живот.       Девица заскрежетала — вернее, заскрежетало что-то внутри. Из развороченной в животе дыры выскользнуло нечто чёрное, длинное, с множеством цепких лапок.       Зельбахар скинул с себя девицу и погнался за сколопендрой, пытаясь попасть в неё ножницами. Но многолапое насекомое оказалось проворнее — прошмыгнуло по колеям, оставленным обозами, и скрылось в грязи и глине.       Пробежав несколько десятков шагов, Зельбахар понял, что упустил насекомое. Упал на колени и закашлялся, не привыкший к таким нагрузкам. А может, надышался гари.       Он заставил себя встать и вернуться к девице. Та была ещё жива: хрипела, зажимала пробитый череп одной рукой, живот — другой и в ужасе глядела на Зельбахара, своего убийцу.       — Прости... — прохрипел он и полез в мешок. — Прости...       Он вскрыл сундучок с эссенцией, зубами сдёрнул пробку и вылил серую жидкость на раны девушки, но лишь опустошив пузырёк, понял, что та не дышит. Жидкость стекла по её коже. Чуда не произошло.       Зельбахар лёг на спину и уставился в серое небо. Если где-то там есть Триединый, то за такой пеленой тумана и свинцовых облаков он точно не видит мир, погрязший в мерзости.       — Да, я в тебя не верю, — признался Зельбахар небесному владыке, — но если ты всё же есть... будь проклято это всё. Будь всё оно трижды проклято!