Валко

1

      С таким усердием, как сейчас волокла расслабленное тело Бертада, в своей жизни Анти готова была волочить только мешок сокровищ.       По сути, Бертад сейчас и являлся этим самым мешком сокровищ, только, так сказать, в дальней перспективе. Легендарный «серый зверь» отлично сконвертируется в золото Истинно Святого Ордена, когда Анти приведёт этого далеко не невинного агнца на заклание к церковному алтарю. Даже в транспортировку вкладываться не придётся — товар дойдёт на своих ногах!       Правда, когда проспится.       Они были уже на безопасном расстоянии от Цогенвилля, когда сила Бертада иссякла и он рухнул оземь. О, падение было знатным — он грохнулся мордой вниз и даже проехался на животе, прежде чем затормозить головой об пень. Анти же слетела с его спины, несколько раз кувыркнулась в воздухе и, самое обидное, разлила вино.       Этому-то ничего не будет, а Анти пришлось цедить каплю чудесного лекарства, чтобы замазать ссадины. Отдохнув, она тяжело вздохнула, поправила на плече импровизированную сумку, связанную из накидки своей новой знакомицы Клариссы, и потащила Бертада за ноги поглубже в лес.       Анти обещала Бертаду отвести его к некой подружке, но, если так посудить, какая молодая девка будет ждать друга сердечного так долго? Он состарится раньше неё, конечно, но и она, пока во всём цвету, достойна прожить полноценную жизнь, а не куковать у окошка как сказочная принцесска в башне. По мнению Анти, все будут только в выигрыше, если «серый зверь» наконец достанется Ордену. Может, они его вовсе и не убьют, а, ну, проведут воспитательную беседу? В монахи постригут? Никто не в убытке! А она, Анти, заручится поддержкой могущественнейшней организации Туксонии — будет буквально у Триединого за пазухой. В самом деле, где здесь хоть один минус?!       Анти умела долго не пьянеть, но тут усталость и волнения взяли своё: она выпустила ноги Бертада, упала где стояла, прямо на него, и, прижавшись к его едва тёплому телу, забылась тревожным сном.       Проснулась она уже полулёжа, завёрнутая в накидку, освобождённую от вещей. Анти вскочила и в панике зарыскала по полянке в поисках пожитков. И Бертада — его рядом тоже не было.       Пожитки она нашла в итоге буквально там, где спала — из похоронного савана кто-то скрутил походный узелок и даже продел в него палку. Анти развязала узелок и сунула туда нос — шкатулка была на месте, и её гладкий лакированный бок делал взору и пальцам Анти приятно.       На всякий случай она проверила и кошель: там тоже было всё на своих местах. Даже палец от доспешной перчатки, найденный в деревне древневеров зажатым в мёртвой руке батюшки.       Из-за деревьев показался Бертад, держа за уши тушку зайца. Что и следовало ожидать — на лице не осталось и царапинки. Разве что морщин поприбавилось.       Они долго молча смотрели друг на друга. Анти уже не ожидала от этого дуба благодарности. Благо хоть не сбежал с пожитками.       Зайца свежевали в тишине: Анти держала, Бертад орудовал её кинжалом в единственной руке. Анти лишний раз убедилась, что предпочитает видеть дичь в готовом виде и желательно на блюде, в идеале — сопровождаемую кувшинчиком вина. Но только не зажмуриваться от летящей в глаза крови и не рубить ему башку.       Они попеременно вертели тушку зайца над костром, пока тот не допёкся до корочки.       Изголодавшись, Анти впилась зубами в плоть.       — Прожарился хоть? — спросил Бертад.       — Горячее сырым не бывает!       Восполнив силы на размышления, Анти завела разговор:       — Помнишь «ведро»? — Бертад недоумённо взглянул, и она пояснила: — Ну, бочкоголового. Кажись, он-таки за мной.       Вместо вопроса был ещё один взгляд.       — Он от герцога Кордаса. А, ты не знаешь, кто он таков... Страшный человек, если человек вовсе! Он имеет отношение к одному... ну... господину, которого я однажды обокрала.       Бертад нахмурился.       — Да-да, знаю, что ты думаешь, поборник ты морали! Ну прости меня, мерзавку такую. Дела давно минувших дней.       — Как видишь, не минувших.       — Что сделано — то сделано, чего уж!       Бертад пожал плечами.       — Слушай, давай снова мылом измажемся, запах отобьём?       — Мыла нет. Меня ж тюремщики обобрали.       Анти хитрюще улыбнулась.       — А вот и есть! Кларисса свистнула его у тюремщиков. — В доказательство она выудила душистый кусочек напичканного травами жира из кошелька. — Только, будь добр, погрей в этот раз водички, не переношу холод! И кстати, оставь мне свою одежду — у меня есть идея!       Закончив с обедом, Бертад пошёл за водой для Анти и принёс ей совсем чуть-чуть в кувшине из-под вина. Они поделили мыло кинжалом Анти, Бертад разделся и ушёл обратно к реке, а Анти, поставив кувшин греться в угли, оставшиеся от костра, разделась сама. От мыслей о только что увиденном теле Бертада в её собственном теле стало тепло.       Она развесила одежду на ветках, поближе к кострищу, размяла мелкий кусочек мыла в руках с водой и побрызгала на штаны, рубахи и сапоги. Скоро одежда просохнет, запах её тела выветрится, останется лишь запах душистой смеси.       Протираться чуть тёплой водой было куда приятнее, чем мокнуть в ледяной реке. Так только «серые звери» могут! И почему их считают монстрами вместо того, чтоб чему-то у них поучиться? Может, обычные люди тоже так смогут, если... выпьют их кровь? натрутся их жиром? Это вообще так работает?..       Бертад вернулся, как и в тот раз прикрывая рукой промежность. Анти, надев его рубаху как платье, проверяла их одежду, принюхиваясь к ткани. Помимо мыла она пропиталась ещё и дымом, так что запаха человеческих тел почти не слышалось.       — Снимай давай, — буркнул Бертад, стягивая с неё свою рубаху.       В его голосе не было даже раздражения, не то чтоб игривости, на которую Анти всё ещё рассчитывала где-то в глубине души. Её эмоции разбивались о неприступную крепость под именем Бертад, и если раньше хотелось надеяться, что крепостная стена защищает что-то хрупкое и человечное, сейчас так было даже лучше: когда ведёшь на заклание агнца, меньше всего хочешь думать, что он живое существо.       — Ещё мыла осталось? — спросил Бертад.       — Угу, — кивнула Анти, и он протянул руку. — Эй, почему мне нельзя поносить его? Вдруг тебя снова обберут?       Бертад всё не убирал ладонь, и Анти полезла в кошель, ворча:       — А, ну да, запах небось напоминает тебе об этой твоей... невесте... Ничего, что так теперь пахну я?       Анти взглянула на Бертада снизу вверх, и даже её передёрнуло от его взгляда, словно серо-стальные глаза изнутри заволокла тень.       Она вытащила из кошелька малюсенький кусочек — всё, что осталось от мыла, — но зацепила что-то ещё: сверкнув, предмет упал ей под ноги.       — Э, нет, свои деньги никакому лешему не оставлю! — Анти подумала, что вывалилась монетка, но, нырнув за ней, увидела тот самый палец от латной перчатки. — Бр-р, эта гадость...       После мгновения колебаний Анти всё-таки потянулась, чтобы схватить железку, но... она проскочила сквозь её пальцы и юркнула в траву.       — Э... — Анти зависла, глядя меж ног вверх тормашками. — Жук, что ль, залез какой?       Она побежала за пальцем, скользящем в траве — трава шевелилась, словно полз мелкий зверёк. И полз шустро — Анти никак не могла его догнать.       Вдруг железячка с лязгом врезалась во что-то себе под стать, и увлечённая погоней Анти только тогда подняла голову. Подавилась воздухом, захлебнулась криком и шарахнулась назад, едва удержавшись на ногах.       Прямо перед ней возвышался бочкоголовый.

2

      — Друзья! — громким шёпотом разбудил своих спутников аристократ, друг боргера Кадаландского. — Я вспомнил название города, куда мы едем!       — Ну, поздравляю, — проворчал Томис, переворачиваясь в телеге на другой бок.       — А что, мы уже приехали? — Родди сел, сонно протирая глаза.       — Почти! — Аристократ ликовал как дитя. — Господин лекарь, — он бережно тронул спящего Зельбахара за плечо, — мы близимся к Тавелору!       — Всю дорогу было плевать на то, как называется этот твой город, а тут среди ночи будишь, чтоб это ска... Что?! — Сон Томиса как рукой сняло. Он сел в телеге и уставился на аристократа. — Тавелор, говоришь?!       — Ну да! — радостно подтвердил тот. — Приехали! Вон, шпили орденского собора!       Он указал вперёд и вверх, и на фоне рассветного неба все узрели величественные трезубцы, устремлённые к господу. Громада собора Истинно Святого Ордена возвышалась над Тавелором подобно короне на монаршем челе.       Процессия подъехала к воротам. Друг боргера Кангейла объявил, кто он, продемонстрировал верительную грамоту и фамильный перстень. Отворились кованые ворота в три человеческих роста, медленно поползла вверх заградительная решётка.       — А ну стой! — вдруг вскрикнул Родди.       Он крепко держал Томиса за ногу, пока тот пытался спрыгнуть с телеги. Он был полностью закутан в накидку, откуда сверкали только глаза.       — Сбежать вздумал? — терзал его Родди.       — Да я... кхе-кхе... — Томис закашлялся. — ...Захворал малёк! Чего людей в городе заражать? Перекантуюсь подальше где-нибудь!       — Захворал? Ну-ка, иди сюда, — деловито сказал Зельбахар, подходя к Томису со своим лекарским сундучком. — Как заболел, почему сразу не обратился?       — Ну... э-э... — Томис увиливал от лекаря, пытавшегося размотать ему голову. — Да это внезапно... Вот щас...       — Ага-да! — фыркнул Родди. — Врёт он всё!       — Давай показывайся, — строго сказал Зельбахар. — Мало ли что за хворь ты принёс, может, нам всем нужен карантин.       Томис наконец сдался и сел обратно в телегу. Накидку, тем не менее, не размотал.       — Ладно-ладно, соврал я, — признался он и получил пинок от Родди. — Мне просто нельзя показываться в Тавелоре. Я могу попасться на глаза... ну... не тем людям.       — Колись, что натворил? — насупился Родди.       — Да-а... — Томис отмахнулся. — Жениться там одной девахе обещал да прям со свадьбы сбежал. С тех пор родня её да все тавелорцы, кому на свадьбе бухнуть не вышло, зуб на меня точат. Так вслед и крикнули, мол, ещё раз появишься, хребет через рот вынем. Вот так я у графа Молдреса в отряде и оказался.       — Ты просто у нас скрывался! Никакого благородства, Томис! — упрекнул его Родди. — Сколько мы ещё о тебе не знаем?       — Клянусь, это всё! — Томис виновато поднял руки.       — Смотри у меня, — буркнул Родди, но вроде оттаял.       Их повезли через весь город на противоположный его конец, через улицы с монументальными каменными домами, площадью со скульптурным фонтаном — божьематерь скорбно прижимала к себе младенца с лицом старика, — и мимо собора, тёмной громадины, которую не облегчали даже стрельчатые витражные окна. Это было истинное торжество тяжести духовного мытарства над человеческим бытием.       Томис поёжился и глубже закутался в тряпки.       — Нас должны были тут венчать, бр-р, — объяснил он свой мандраж.       — Многие готовы отдать состояние, чтобы их венчали в этом соборе, — заметил аристократ. — Ваши семьи, очевидно, были настолько богаты?       — Ну... э... Это были причуды её семьи! Понятное дело, что я б с такими не ужился — снобы и крохоборы.       У собора толпились люди — все в нарядных одеждах, яркие, пёстрые как один, мужчины и женщины, словно на празднике. В центре толпы была совсем юная девушка в одеяниях, ещё роскошнее остальных: воздушном голубом платье, с упругой копной чёрных волос по плечи.       — Приветствую! — вдруг крикнул аристократ, и люди повернулись к процессии. — Кажется, сам Триединый велел нам остановиться у храма господня!       Томис ткнул Родди в бок и указал на девушку:       — Чёрт подери, это она! Та, кого я киданул! Чё, за другого, что ль, сватается? Фух, ну и хорошо! Но я б не хотел на глаза ей попасть, так что никуда я не пойду...       — О прекрасная леди! — Аристократ обратился напрямую к нарядной девушке, и та ответила скромным приветствием. — Позор на мою голову, я забыл ваше имя!       — Меня зовут Амили, — представилась девушка, присев в реверансе.       — Ух какая, — ворчливо комментировал Томис. — Вся из себя очаровашка. Такая в горло мужику вцепится — поминай как звали!..       — Это она, — шепнул аристократ Зельбахару.       — Так вот вы какая, моя будущая подопечная. — Зельбахар выпрыгнул из повозки с сундучком и пошёл к ней — загадочный заморский врач.       — Господин Зибер... грульд?.. — попыталась вспомнить Амили.       — Зельбахар, — терпеливо поправил тот.       Томис поперхнулся.       — Ты чуть не женился на госпоже Амили?! — Аристократ повернулся к нему. — На самой госпоже Амили, дочери консула Туксонии?!       — А... А-а-а, нет-нет, я обознался! — нервно засмеялся Томис. — Та была... пострашнее! И победнее, конечно же! Это не она, клянусь Триединым!       — Дурак ты, Томис. — Родди закатил глаза.       — Неужели мы поспели аж к самой свадьбе? — Аристократ спешился и подошёл к Амили. — Как быстро! Боргер Кангейл говорил, что вы совсем плохи...       — Меня излечил Триединый. — Глаза Амили сияли из-под сверкающей тиары. — Молитвами долгими и усердными я привела себя к господу, и больше не ведаю душевных хворей. — Она обратилась к Зельбахару: — Прошу прощения, господин лекарь, что мы побеспокоили вас зазря и вы проделали такой путь из-за моих причуд. Я совершенно здорова, и сейчас праздную самое светлое событие в своей жизни.       Аристократ с Зельбахаром переглянулись, и лекарь подмигнул ему: мол, с этим ещё надо разобраться.       — Раз вы откликнулись на призывы моего суженого помочь мне и так много времени провели в дороге, не желаете ли присоединиться к празднеству? — предложила Амили Зельбахару. По правилам, она не смотрела ему в глаза, а глядела чуть ниже, в область его груди. — Вы видите столько хворей и чужой боли — отдохните, почувствуйте торжество жизни супротив триумфа смерти.

3

      — Какого дьявола я тут забыл... — бурчал Томис. — Ну почему именно Тавелор... Других городов в Туксонии, что ль, нет?..       Они стояли посреди нарядной толпы в чём были, под сводами тавелорского собора. Зельбахар перед входом в храм закутал Томиса по обычаю своего таинственного народа — вряд ли присутствующие поголовно разбираются в тонком деле востока.       На них смотрели странно, и в итоге рядом с заморским чудаком мало кто захотел садиться или стоять: отстранялись не с отвращением, а как-то самим собой, сильнее чем обычно чувствуя причастность к своим. Зельбахара это не смутило: на свободное место рядом с собой он поставил лекарский сундучок.       Боргер Кадаланда Кангейл в тёмно-синем костюме с пышным воротником, с волосами, собранными в хвост с бантом, вышел к алтарю как сирота — сопровождал его лишь тот самый друг-аристократ. Кангейл повернулся к толпе, глядя поверх голов в ожидании, когда в храм войдёт его суженая.       Двери медленно открылись — огромные, они впустили в тёмный зал дневной свет, а закрывшись, вновь отрезали собор от мира: сейчас здесь состоится таинство, что вершится на небе, а не на земле.       Плечистый мужчина с лицом, подобным скале, вёл под руку саму нежность — девушку в платье небесного цвета, под вуалью, скрывающей прелестное личико. Отец вёл невесту меж церковных скамей к алтарю, и на его каменном лице не отражалось ни счастья, ни скорби, коих обычно родителям не под силу сдерживать, отдавая чадо в чужие руки.       Рядом с женихом ждал священник — заместитель магистра, его верный помощник в делах духовных, пока Истинно Святой Орден несёт веру в Триединого на остриях мечей. Или пока магистр выполняет особые поручения его величества.       Отец подвёл дочь к алтарю. Её невесомая поступь напомнила вознесение ангела, возвращающегося в райскую обитель с грешной земли.       Вдруг Амили обернулась, будто пыталась разглядеть что-то в толпе. Или кого-то. Её взгляд обжёг Томиса даже через вуаль. Она помедлила на ступенях, в шаге от алтаря, словно что-то держало её в прежнем мире. Наконец, Амили развернулась и сделала этот последний шаг.       Боргер Кангейл подал ей руку, и брачующиеся встали друг напротив друга.       Воцарилась тишина: не было слышно шелеста платья или веера. В ней чистый голос священника огласил каменные стены храма и вознёсся под своды, приумножаясь, сливаясь в невидимый хор таких же голосов, и казалось, что ангелы молятся вместе с человеком.       Зельбахар слушал молитву, не шевеля губами вместе с остальными, и тихонько проверял снадобья в приоткрытом сундучке. Он не сводил взгляда с невесты, явно оценивая её состояние, готовый при первых же признаках недомогания сорваться к ней.       Когда священник закончил молитву, она ещё долго звучала похожими голосами посреди камня.       Священник взял золотое кольцо левой рукой, правой начал творить трезубые знамения вокруг жениха.       — Обручается раб господень Элейс Кангейл рабе господней Амили Нимевинтер.       На третий раз священник взял левую руку Кангейла и надел кольцо ему на безымянный палец. Его руки слегка дрожали, а лицо, вроде с приподнятыми уголками губ, было напряжено до судороги в скулах.       Настал черёд второго кольца, поменьше. Когда священник затворил над Амили трезубое знамение, та прикрыла глаза.       — Обручается раба господня Амили Нимевинтер рабу господню Элейсу Кангейлу.       Так же, произнеся эти слова трижды, священник взял белую ручку Амили и надел кольцо ей на палец. Её руки дрожали тоже.       Священник соединил руки молодожёнов и сомкнул их пальцы.       — Имеешь ли ты, Элейс Кангейл, искреннее, непринуждённое желание и твёрдое намерение быть мужем Амили Нимевинтер, которую видишь перед собой?       Кангейл посмотрел сквозь вуаль в тёмные глаза Амили.       — Имею, святой отец.       — Не связан ли ты обещанием с другой?       — Нет, — быстро ответил Кангейл, — не связан.       Священник повернулся к Амили.       — Имеешь ли ты, Амили Нимевинтер, искреннее, непринуждённое желание и твёрдое намерение быть женой Элейса Кангейла, которого видишь перед собой?       — Имею, святой отец, — прозвенел голос Амили нежным колокольцем.       — Не связана ли ты обещанием с другим?       Руки Амили в руках Кангейла дрогнули. Левая рука затряслась сильнее; Кангейлу пришлось сжать её пальцы, чтобы помочь совладать с дрожью.       Зельбахар напряжённо вытянулся, готовый сорваться к алтарю.       Голос Амили дрогнул сорвавшейся струной:       — Нет, не связана.       Она даже перестала дышать на несколько мгновений, пока священник вновь знаменовал их трезубием. Наконец он сказал:       — Умершая для одинокой жизни своей и возрождённая мужней женой, яви лик свой тому, кто стал мужем тебе.       Амили медленно подняла вуаль, прибрав её назад. Невеста была бледна, губы алели на белом лице; чёрные глаза глядели бездонными омутами.       — Я умерла, — прошептала Амили, и шёпот её, стократно усиленный эхом, был слышен во всём храме, — и возродилась.

4

      — Хорошо попасть на свадьбу не в качестве жениха, да? — Родди ткнул Томиса в бок.       Он только что урвал с огромного блюда кусок жареного гуся, прежде чем на угощение накинулись остальные гости.       Замотанный по уши, Томис не мог присоединиться к празднику живота, и ему оставалось лишь пожирать яства глазами. Наконец он сорвался и кинулся набирать всё, что успевал ухватить, в подол накидки.       Над ним нависла огромная мрачная фигура, и Томис растерянно замер, делая вид, что его тут нет.       — Так вы и есть тот самый чудо-лекарь? — прозвучал зычный, холодный голос.       Сидящий рядом с Томисом Зельбахар сложил перед грудью испачканные в жире ладони и поклонился на восточный манер.       Томис робко поднял глаза. Перед ними возвышался сам консул Тавелора, отец невесты: плечистый мужчина в чёрном камзоле, расшитом золотом, с пышным хвостом чёрных волос — упругие локоны дочери все в него. На поясе консула висел кнут — нетипично для людей с чином.       — Я пустил вашу компашку, поскольку за вас заочно поручился жених, боргер Кангейл. Да и лекарь на таком травмоопасном мероприятии, как свадьба, не лишний.       — Благодарим за гостеприимство, господин консул, — учтиво произнёс Зельбахар.       Консул пробежался взглядом по его спутникам: Родди и Томису — и особенно пригляделся к последнему.       — А это?..       — Это со мной, из моих краёв, — убедительно сказал Зельбахар. — Ассистент. Нашей верой позволено не прятать лицо только мужчинам, а моя помощница Томия — женщина.       Томис издал неопределённый звук, но вроде бы достаточно тоненький, чтобы поверить в то, что под мотком тряпок действительно может быть девушка.       Из-за широкой фигуры консула Зельбахар внимательно следил за невестой: она восседала за столом в противоположном конце зала. Амили всё ещё была бледна лицом, но держалась великолепно: лёгкая улыбка трогала губы, когда к ней обращались с поздравлениями, даже в уголках глаз собирались неподдельные морщинки — имитировать счастье глазами не сумел ещё ни один человек.       Но то, что бросилось ему в глаза аж несколько раз за короткое мгновение, — как Амили трёт запястье левой руки. Эта рука была бледнее правой, сиреневые как от холода ногти выделялись своей мертвенностью. Касаясь запястья, Амили проваливалась в себя: улыбка исчезала с лица, глаза стеклянно застывали, пока кто-то вновь не привлекал её внимание. И тогда тотчас возвращалась та же счастливая леди Кангейл-Нимевинтер.       А ещё, отметил Зельбахар, Амили не брала никаких яств. Блюда мелькали перед ней, но за угощениями тянулись только гости.       — С леди Кангейл всё хорошо? — поинтересовался Зельбахар. — Она ничего не ест.       — Леди Кангейл обратилась бы к вам, если бы что-то было не так, — ответил консул с тихим раздражением. — Моя дочь прекрасно знает этикет.       Лекарь поискал взглядом жениха: тот наконец принял все поздравления, раскланялся с остальной знатью и поспешил к тому, кого уже долго высматривал в толпе гостей.       Аристократ, с которым Зельбахар со спутниками преодолели долгий путь, вышел навстречу другу, и они обнялись с той крепкой нежностью, что свойственна лишь истинным друзьям. Они обменялись парой реплик, но Зельбахар их не расслышал издалека и в общем гаме.       — Прошу меня извинить. — Зельбахар выбрался из-за стола и прошуршал халатом по полу через зал, к ней.       Амили взглянула на него с лёгкой настороженностью, но улыбнулась как и другим гостям.       — Примите мои поздравления, леди Кангейл.       Зельбахар совершил низкий поклон: его движения, не свойственные туксонским мужчинам, зачаровывали.       — Простите за назойливость, но вы ничего не едите, — добавил он. — Почему вы не угощаетесь?       — Благодарю за беспокойство, господин лекарь, но я не голодна.       Амили улыбнулась, и в этот раз у глаз тех самых морщинок не собралось.       — Я... — начал Зельбахар, но передумал: — Ваш отец беспокоится, что вы голодны, и попросил меня убедить вас поесть. Это чревато обмороками и вертиго.       Тут Амили хохотнула. Это было так резко, что Зельбахар вздрогнул, а несколько гостей покосилось на невесту.       — Ох, как неловко, — пробормотала она и сказала тихо: — Зачем вы врёте, господин лекарь?       Зельбахар замер в растерянности.       — Мой отец бы никогда не побеспокоился обо мне.       Её взгляд скользнул за спину Зельбахара, и он расслышал тяжёлую поступь.       — Невесте не положено есть на свадьбе, — рявкнул над его ухом консул, а сам схватил с ближайшего блюда печёный окорок. — Моя дочь прекрасно осведомлена об этикете. И вам следовало бы, коль вы на чужой земле, господин лекарь.       — Это вредно для здоровья, — спокойно пояснил он.       — Вредным для здоровья будет, если она пойдёт делить брачное ложе на сытое брюхо, — процедил консул.       От Зельбахара не ускользнуло, что Амили вздрогнула.       — Кстати, об этом.       Консул швырнул едва надкушенный окорок в кувшин для отходов, вышел на середину зала и трижды хлопнул в ладони, привлекая внимание.       — Веселье весельем, а пора и честь знать. Уж близится ночь, и первый день новосозданной семьи ждёт своего завершения. Позволим же молодожёнам возлечь во спальне, дабы закрепить брак.       Амили и Элейс Кангейл переглянулись через зал, ловя взгляды друг друга. В них не было любви, страсти и желания — лишь тревога, одна на двоих.       Под ликующие крики гостей и слегка сальные подбадривания подвыпившей публики Амили поднялась из-за стола и прошла мимо Зельбахара навстречу мужу. Когда они взялись за руки, то выразительно переглянулись и одновременно кивнули.       Стараясь держаться торжественно, как в храме, молодожёны направились к выходу, где дальше по коридору их ждала тёмная спальня. Чем ближе они были к дверям, тем торопливее становились их шаги, будто оба пытались быстрее скрыться с глаз долой.       — Но! — возвестил консул, и молодые разом замерли. — Поскольку оба не достигли возраста совершеннолетия, консумация брака будет проведена в присутствии доверенных лиц.       По команде консула из-за столов поднялось несколько человек: двое мужчин и одна женщина. Она тревожно прижимала руки к груди, её трясло. На лице Зельбахар углядел давние синяки.       Амили резко повернулась. Кукольное личико её застыло в неясном выражении, лишённое румянца.       Кангейл крепче стиснул её руку, будто пытаясь поддержать.       — Брак должен быть засвидетельствован, — непримиримо заявил консул. — В том числе в присутствии ближайшего родственника, то бишь меня. И вас, — он резко обернулся к аристократу, другу Кангейла, — раз вы заменяете Элейсу семью.       — Позвольте и мне, как лекарю... — вызвался Зельбахар, но консул его одёрнул:       — Всегда как-то обходились без вас. Ну? Идите, проводите молодых в опочивальню, раз те робеют!       Взгляд Амили тревожно заметался по людям, выбранным его отцом, которые неотвратимо приближались к ним.       — Сожми мою руку, — прошептала она мужу.       — Что?..       — Сожми запястье. Прошу.       Кангейл неловко перебрал пальцами на левой руке Амили.       — Элейс! — взмолилась она.       Он стиснул её руку, и Амили вскрикнула. Согнулась пополам, и её вырвало пустой желчью.       Зельбахар ринулся к ней, но консул схватил его за халат.       — Ты заставил её что-то съесть, змей?! — прорычал он.       — Ни в коем разе! — Зельбахар взглянул на него в неподдельном шоке. — Пустите, я помогу ей!       Кангейл уже придерживал Амили, которую скрутил ещё один приступ рвоты. Пухлая пожилая служанка-нянечка с синяками на лице и руках запричитала, помогая Кангейлу. Его друг помчался искать хоть сколько-нибудь чистую воду вместо вина.       Все остальные вытянули шеи, с интересом глядя на развернувшееся действо — это было повеселее шутовских ущихрений.       Амили перевернули набок, чтобы та не поперхнулась желчью. Её тело билось в конвульсиях, исторгая из глубин голодного желудка кислую слизь.       — Прости, Амили! — вдруг закричал Кангейл. — Прости меня!       Амили с трудом повернулась к нему, поглядела затуманенными глазами, и вдруг с улыбкой моргнула.       — Разойдись! — Зельбахар разогнал зевак, которые всё-таки потихоньку стягивались, чтоб поглядеть поближе. — Томия!       Томис удивлённо ойкнул и выскочил из-за стола. Из-под полы накидки посыпались припрятанные закуски.       Зельбахар обратился к нему на своём загадочном языке, продолжая свою игру, но тут же пояснил жестами, что от него требуется. Томис поднял Амили на руки. Желчь всё ещё стекала с её губ и капала на Томисову накидку.       Кангейл с нянечкой провели лекаря и помощницу в их с супругой будущую спальню. Томис уложил Амили на диван; нянечка раздела Амили, выпутав её из сложного свадебного наряда. Распустила ей волосы, и свободолюбивые упругие локоны тут же выкатились на плечи.       Томис не мог отвести от неё глаз и пользовался тем, что одет женщиной. А вот Кангейл не смотрел — стоял у окна спиной.       — Ступайте, успокойте гостей и консула, — намекнул Зельбахар.       Кангейл увёл нянечку под локоть, и за ними закрылась дверь.       Зельбахар, Томис и Амили остались втроём.

5

      — Это мой самый надёжный приём, — пояснила Амили. — Ещё ни разу не подводил. Обмороки всех шокируют, ведь человек становится беззащитным и несчастным, что его только пожалеть. Ну или испугаться и оставить в покое.       Она уже сидела на диване, подогнув одну ногу под себя и накрыв левую руку правой. К лицу еле-еле возвращался румянец. Но Амили уже смогла принять удобную, свободную позу, и говорила бодро.       — Как вы умудрились вызвать рвоту? Это было... весьма натурально, — отметил Зельбахар.       Амили взглянула на руки, но тут же подняла взгляд.       — А вот... секрет, — и улыбнулась.       — Нет, дорогуша, — строго сказал Зельбахар, и Амили изумлённо вытаращилась, — вы расскажете мне всё. Меня позвали сюда, чтобы я вам помог, вы заявили, что в помощи не нуждаетесь, но ваше тело демонстрирует другое.       Её взгляд вдруг остекленел и стал как будто из-под бровей, губы сжались в линию, во всей позе, несмотря на расслабленность, появилось нечто хищническое. Такой взгляд и такую способность щетиниться, при этом оставаясь спокойным, Зельбахар словно уже у кого-то видел...       — Не скажете? Ну и хорошо. — Он привстал с кресла и прихватил лекарский сундучок, делая вид, что собирается уйти. — Только вот не сегодня, так завтра вы всё равно возлежите с мужем, и это случится ещё не единожды. А если вас вырвет прямо ему в лицо во время действа? Не о себе, так о нём подумайте, раз у вас якобы всё в порядке. Кроме того, господину Кангейлу придётся платить мне за ложный вызов, ведь я мог спасти множество пациентов, которые ждут моей помощи, вместо того чтобы уговаривать вас позаботиться о себе. Идём, Томия.       Амили спохватилась. Распуталась из своей позы и подскочила, словно пыталась перегородить им путь.       — Постойте!       — Да-да?       Амили тяжело дышала и прижимала к груди левую руку с тонким плетёным браслетом, не сочетавшимся с роскошью даже её исподнего.       — Вас нашёл господин Кан... то есть Элейс, и я вам верю. Так что расскажу. Если вы обещаете не говорить моему отцу.       — Врачебная тайна есть врачебная тайна, — пожал плечами Зельбахар.       Он опустился обратно в кресло. Амили вернулась на диван, но села иначе — ровно, напряжённо, положив руки на колени.       — Правда, если я скажу всё как есть, — вновь засомневалась Амили, — вы сочтёте меня безумной.       — Для того меня и позвали. Я имею в виду, чтобы вас слушать. Ваш муж назвал ваше состояние душевной хворью, а в таких случаях глупо винить человека в том, что его сознание искажает реальность, и требовать, чтобы он мыслил ясно, запутавшись в себе. Как раз я здесь, чтобы помочь вам распутаться.       Амили настороженно глянула на Томиса.       — Мой ассистент — мои вторые глаза и уши, а также руки и голова, — успокоил её Зельбахар. — Представьте, что её нет. Да и я сейчас тоже не человек со своими мыслями и чаяниями — я лекарь, существо без пола и души, пока общаюсь с пациентом.       Новоиспечённая леди Кангейл собралась с духом и наконец сказала:       — На венчании в церкви меня спросили, связана ли я обещанием с другим. Я ответила «нет». Но на самом деле... связана, причём в самом прямом смысле.       Наконец Амили подняла левую руку и продемонстрировала браслет — тонкую плетёную вещицу, сверкающую серебром.       — Это — узы, что связывают меня с человеком, которого я люблю. Мы сплели такие браслеты друг другу. И всё то время, что мы жили порознь, я чувствовала его, а он, наверно, чувствовал меня. Тепло тела. Боль. Удовольствие...       Она провела кончиками пальцев по сплетению сверкающих нитей.       — Это было реальным. Настолько, что мы будто не расставались. Он сказал мне, ещё до расставания, что найдёт меня. Буквально придёт по нити, которая нас связывает.       — Каков романтик, — мягко улыбнулся Зельбахар.       — Нет! — воскликнула Амили. — Это не пустые слова. Он вообще не умел в пустой трёп... — Слёзы выступили на глазах Амили.       — А теперь научился?       — Теперь — не научится никогда. — Амили зло стёрла слёзы. — Он мёртв.       — Соболезную...       — Я не могла ошибиться. Этот холод, как в могиле... — Она поёжилась, прижала руку к груди и накрыла ладонью правой, будто пытаясь согреть. — Он мёртв, точно мёртв, я знаю. Теперь чувствую лишь темноту, пустоту и будто бы... пыль? Могильную землю, гроб или что-то вроде... Одно знаю — его больше нет. Он мёртв, а с ним мертва и я...       — Можете рассказать поподробнее, что это за браслеты? Что вы с ними сделали, чтобы... установить связь?       — Подозреваете меня в колдовстве? — в отчаянии спросила Амили. — Нет, это не колдовство. Ну или... колдовство, которого я не знаю. Не умею. Это... его колдовство.       Прервав сбивчивый рассказ, Амили вдруг вскинулась:       — Я либо безумная, либо ведьма? Да, господин лекарь? Меня надо сжечь на костре? Или навечно заточить в монастырь?       — Что вы, госпожа Кангейл, вовсе нет, — покачал головой Зельбахар. — Всякое колдовство есть процесс биохимический, естественнонаучный. Всё можно объяснить, всё разгадать и разложить на мелкие составляющие, глядя на которые, мы уже не думаем, что всё так сложно. Опишите мне вашу... простите, его «магию».       Зельбахар достал записную тетрадь, чернильницу и перо.       — Вы никому не покажете? — напряжённо спросила Амили.       — Нет, это для меня. И, возможно, ассистента.       — Хм. Тогда, как напишете, дайте мне — я поставлю личную подпись, что запрещаю к распространению. Если попробуете это сделать — ваша репутация потонет в презрении.       В этот момент голос Амили звучал слишком похоже на голос её отца.       — Будь по-вашему, госпожа Кангейл.       И Амили начала рассказ.

6

      — Бертад, прости, я уезжаю, — выпалила Амили на одном дыхании, готовясь к этому всю ночь и утро.       Она не выдержала смотреть в его глаза и уткнулась лицом в колени, прикрытые драной юбкой.       Когда она подняла заплаканное лицо, Бертад смотрел на неё тем же взглядом — прямым, нечитаемым, но будто бы чуть растерянным. Она хотела верить в его эмоции, которых до сих пор не научилась понимать.       Витая прядка волос Амили выбилась из-под потёртого штопаного платка. Под головным убором и одеждой простолюдинки, раздобытыми у местной девочки взамен на пару золотых инцев, она прятала характерную копну чёрных волос и аристократическую белизну кожи. Даже щёки для верности вымазала сажей.       Это последний раз, когда они видятся так, в шалаше, построенном ими на берегу болотистой речки, и когда Амили играет деревенскую девчонку — каждый раз разную, — сбегая из-под взора отца.       Кстати, о нём...       — Моего отца вызвали в Тавелор, — быстро пояснила Амили, чувствуя, как слёзы начинают её душить. — Теперь мы будем жить там. Это повышение в чине, отец будет работать в столице, и мы никогда больше сюда не вернёмся. Понимаешь?       Бертад редко моргал, рассматривая её, словно пытался запомнить.       — Я так буду скучать... — Тут Амили улыбнулась сквозь слёзы и коснулась ладонью его щеки. — Ни царапинки... Они же зверски тебя лупили. Как...       — Мой отец. Знаешь... — Бертад только сейчас отвёл этот прямой взгляд, чтобы взглянуть, как над речкой и лесом встаёт солнце. — Он был «серым зверем». Тем, кем пугают шкодников. А на них всё заживает как на псах.       Амили захлопала глазами и в неверии отстранилась.       — Это не седина. — Бертад наклонил голову, чтоб было видно, как корни его волос сверкают серебряным блеском. — Мама рассказала. Оно проявилось. Она этого боялась.       — Погоди... Их же не...       — Ага. Я безумен. Я дикий зверь. Зря ты привела меня сюда. Хорошо, что уедешь. Я опасен. Это лишь к лучшему.       — А ну хватит!       Амили метнулась к нему и схватила его за плечи.       — Почему ты раньше мне не сказал?! — кричала она. — Почему?! Скрывал от меня? Боялся, что я отцу тебя сдам? Ты так думал?!       — Я сам не знал.       — Да ты за кого меня... Что?       — Мама рассказала мне ночью.       Амили не выпускала его из рук, словно боялась, что он исчезнет. Теперь она видела его кем-то неземным, нереальным, пришельцем из чужого небытия. И теперь ей стали понятны и его долгий холодный взгляд, и полузастывшая мимика, и будто бы равнодушная речь. Он просто чужак. Инородный нечеловек.       Но ведь несколько лет она знала его другим! Добрым, слегка замкнутым, но если проявить терпение, открытым и наивным мальчишкой. Тоже чужаком, ведь он был русоволосым вэнцем, редкостью в их краях, но таким же, как все вокруг. Потому что все вокруг были разными. И он был настолько же другим, насколько каждый другой для окружающих.       С чего бы чему-то поменяться сейчас?       — Ну? Уходи уже, — буркнул Бертад.       — Ну уж нет, — процедила Амили. — Уйти я ещё успею.       Она вспомнила, зачем они здесь, и снова почти заплакала. Сдержалась Амили только чудом.       — Кем бы ты ни был, ты для меня — мой друг.       И Амили обняла его. Повисла на шее и дала волю слезам, заливая ими его рубаху.       — Слушай... когда-нибудь... — Амили с трудом говорила, рыдая. — ...Я тебя отыщу. Вырасту — и найду. Отец пусть локти себе сгрызёт!       Ладони Бертада легли на её спину, и она выдохнула с облегчением. Она ждала, что он оттолкнёт её. Того хуже — не сделает ничего.       — Тогда, — сказал он, — ищи кой-кого по имени Валко.       — А?       Амили отстранилась, чтобы взглянуть ему в лицо, но всё ещё обнимала его за шею.       — Валко, — повторил Бертад. — Моё истинное имя. Как мой народ.       — Ва-л-ко... — Амили распробовала имя на языке. — Валко... Необычно как! А Бертад?       — Для церкви. И всех... других...       — Значит, — твёрдо сказала Амили, — я найду тебя, Валко.       Вдруг он быстро, взволнованно задышал, облизнул пересохшие губы. Лишь глаза остались прежними — светлыми и холодными. Хотя и в них, если вглядеться пристально, бесятся дьяволята.       — У нас есть... Мы можем... У моего народа... — Он запинался, пытаясь подобрать слова.       Амили терпеливо ждала.       — Давай сплетём нить судьбы?       — Что?..       — Нить судьбы, — повторил Валко, будто от этого станет понятнее. — Из волос. Переплетём твои и мои. И так друг друга найдём. Потом, однажды.       Амили непонимающе нахмурилась, и Валко растерялся. Наконец он вытянул шнурок из ворота рубахи, перекусил, разделив надвое, и протянул половину Амили. Она неуверенно взяла.       — Основа, — сказал он. — Дальше...       Валко вытащил нож, и Амили вздрогнула. Ей стало стыдно за то, что Валко мог подумать не то из-за её реакции. Но, кажется, он был чересчур увлечён.       Выудив серебристую прядь из копны русых волос, Валко чиркнул ножом под самый корень. Половину своих волос отдал Амили, положил прядку на колено параллельно шнурку и начал плести косичку.       — Вот так. И ты тоже.       Амили изумлённо смотрела то на него, то на прядку.       Валко смутился: к лицу даже прилила краска. Он убрал руки за спину, будто испугался собственного действия.       — Если, конечно, хочешь! — выпалил он и зажмурился.       Он открыл глаза, когда услышал звук «чирк». Амили с улыбкой протягивала ему часть своей чёрной прядки — той самой, что торчала из-под платка.       — Такой хватит?       Валко кивнул. Тогда Амили юркнула рукой под ворот платья и вытащила за цепочку овальный медальон с инкрустацией золотом и камнями. Она раскрыла медальон и показала Валко прячущийся в нём портрет.       — Ничего себе, — присвистнул Валко. — Похожа как. Так вообще можно нарисовать?       — Художник чуточку приукрасил, — засмеялась Амили.       — Нет! — с жаром возразил Валко. — Ты именно такая... ну... красивая.       — Но пару годков он мне, конечно, накинул. Зато как раз узнать будет легче, я ведь вырасту!       Слёзы вновь выступили на глазах, и Амили решительно заморгала. Расстегнула цепочку, вынула её из ушка на медальоне, зажала его в кулаке.       И они стали плести. Молча, только по-детски сопели, будучи по-взрослому серьёзными. Посередине плетения Амили продела прядь волос Валко в ушко медальона и закрепила его косицей.       Закончили одновременно, не сговариваясь.       — Теперь вместе. — Валко взял «косичку» обеими руками за кончики. Амили повторила за ним жест.       Переплетая руки, они долго вязали узелки: волновались, скользили по волосами влажными от пота пальцами. И лишь когда получилось завязать у одного, получилось и у другого.       Амили поглядела на левую руку, поправила новый браслет, полюбовалась, как серебристые волосы с полоской чёрных блестят в лучах рассвета, проникающих сквозь плетёные стены шалаша.       Вдруг Валко поднёс свой браслет к губам. И Амили тотчас почувствовала, как теплеет в груди, как воплощается то, что она представляет, глядя, как губы Валко касаются её чёрной прядки, навечно вплетённой в браслет.       Ей вновь захотелось плакать.       — А вдруг я его потеряю? — спросила она и не выдержала — разревелась.       — Не потеряешь. Не сможешь. Он никогда не развяжется. Мама носит всю жизнь, хотя отца уже нет. Но... надо быть очень бережным.       Амили с силой подёргала браслет, проверяя узел на прочность. Валко охнул и схватился за голову.       — Сказал — бережным!       — Прости! — Амили тронула его за плечо. И тут же коснулась браслета губами, как сам Валко мгновения назад.       Он вскинул голову, и эти глаза больше не были холодными или пустыми. В них было всё. Весь мир, с его радостями и горестями.       Они взялись за руки так, чтобы обе руки — левые, с браслетами.       — Ты всегда будешь чувствовать меня, — прошептал Валко, словно закреплял их общую тайну. — А я — тебя. И куда идти и где я — тоже узнаешь. И я буду знать.

7

      — Значит, вы хотели бы избавиться от этой вещицы? — спросил Зельбахар, оторвавшись от заметок.       Амили уставилась на него: лицо её выразило нечто неопределённое. Тут, будто ища поддержки, она повернулась к Томису, играющего восточную красотку Томию. Возможно, подсознательно женщина больше доверяла женщине, даже той, у которой видны только глаза.       — Нет. Ни за что, — произнесла Амили, не сводя взгляда с Томии. — Разве что... хотела бы знать, как он умер. Эта вещь могла бы привести меня к нему, даже если от него осталось лишь тело, разве нет? Но почему-то я чувствую себя в тупике. Не могу понять, куда направиться.       — Как вы представляете себе это? — спросил Зельбахар. — Будете искать его тело по всей Земле?       Амили пожала плечами и тут же сникла. Опустила голову, провела пальцами по браслету.       — Но вы хорошо его знали, — добавил Зельбахар. — Может, есть предположения, где это могло произойти? Что вы чувствовали последним?       — Что я знаю по слухам — он воевал за Молдреса и Нилгренна, побывал в землях Ла Фэнь... Я даже помню привкус болота во рту... А дальше всё как в тумане. Ощущение блуждания по бесконечному лесу. А затем был удар, я упала в обморок, и с тех пор чувствую, что Валко мёртв. Может быть, в этих бескрайних лесах. Но в основном я ощущаю, будто сижу в пыльной комнате или меня завернули в мешок. Простите, я не сильна в метафорах...       — Да нет, вы весьма точно описали сенсорную депривацию. Знать бы, с чем она связана.       Зельбахар поправил стопку листков и обнаружил, что осталось свободно всего полстранички — он исписал всё.       — Томия, — обратился он к помощнице, — сгоняй, будь добра, к Родди, у него наша поклажа, там у меня запас тетрадей.       Томис неловко поклонился, копируя манеру Зельбахара, и оставил лекаря с Амили одних.       Будучи с Зельбахаром наедине, Амили слегка нервничала.       — Когда мы делали эти ленточки, мы были детьми, — сказала она сквозь слёзы. — Не знаю, знал ли он, насколько это опасно... Но я чуть не сошла с ума в момент его смерти. Мне чудилось, что меня тянут в Преисподнюю за эту самую руку. — Она покрутила рукой с браслетом. — И если что-то случится с его браслетом, это отразится на мне...       — Вот и причина вашей душевной хвори, — заключил Зельбахар, не отрываясь от записей. Он закончил писать и поднял глаза на Амили. — Вы точно не хотите найти способ освободиться?       — Я уже предала память Валко. — Слёзы текли по её щекам, но она говорила твёрдо. — Я вышла замуж за человека, с которым нас связывает только дружба, чтобы спастись от влияния отца. Я буду вынуждена провести с ним не одну ночь и родить детей. Делать с ним всё то, что хотела бы сделать с Валко. Что я ему обещала...       — Вот именно. Вам будет легче, если разорвать эти узы.       — Но я не стану, — процедила Амили. — В своё время я уже оставила его, но пусть у меня остаётся хотя бы память о нём!       — А если что-то повредит браслет, оставшийся от Валко? Что будет с вами? Так вы можете окончательно сойти с ума, и даже я буду бессилен.       Раздались торопливые шаги, в спальню вбежала Томия, кинула Зельбахару свежую пачку листов, а сама подхватила его лекарский сундучок и подёргала за рукав.       — Что стряслось, Томия? Кому-то плохо?       Она наклонилась и нашептала что-то на ухо Зельбахару. Тот тотчас вскочил.       — Никуда не ходите! — Лекарь положил тетрадь на диван, рядом с Амили. — Пока можете прочитать и убедиться, что с ваших слов записано верно.       Зельбахар с ассистенткой прикрыли за собой дверь, и Амили взяла тетрадь. Устроила её на коленях и начала читать. Слёзы мешали различать слова, и Амили очень старалась не капать ими на текст.       Валко ожил для неё на страницах сухого врачебного протокола, и она готова была перечитывать его вновь и вновь будто любимый рыцарский роман.

***

      В коридоре уже сгрудилась толпа, привлечённая суетой. В стенной нише полулежал, без сознания, знатный мужчина — происхождение выдали одеяние и причёска, хоть и уже помятые. Над ним хлопотала восточная лекарша: бесцеремонно расстегнула ему камзол. Зельбахар выудил пузырёк с серебристой жидкостью и щедро полил лекарством колотую рану прямо посередине груди.       — Нападение на барона Орша! — завопил кто-то.       Консул растолкал людей и подлетел к неподвижному телу барона. Томия молча остановила его: выставила вперёд руку и упёрла ладонь ему в грудь. Нарвавшись на препятствие, но не решившись перечить лекарям, консул прорычал:       — Выдайте мне убийцу, и его ждёт что-то похуже Преисподней.       Его рука в это время легла на рукоять кнута и потянула кнут с пояса.       Зельбахар осмотрел барона, убедился в наличии пульса и объявил:       — Спокойствие, господа! Жить будет!       — О-о-о, глядите! — взвизгнула знатная дама, совсем не по-знатному тыча пальцем в рану. — Колдовство!       Оцепенев, все глядели, как плоть срастается, закрывая зияющую дыру, из которой хлестала кровь. Спустя несколько мгновений на груди барона не осталось даже шрама.       Вдруг барон расплылся в блаженной улыбке и, приоткрыв глаза, пробубнил во сне:       — П... покажи... личико...       — Ему нужен покой, — распорядился Зельбахар. — Обеспечьте барону постель, тишину и полумрак.       — И всё же, — прорычал консул, — какая крыса напала на благородного лорда Орша? Тварь всё равно заслуживает наказания.       — Дождёмся, когда проспится, и спросим. — Рядом возник аристократ, друг Кангейла с плохой памятью. — Может, он видел нападавшего.       Томия подёргала Зельбахара за рукав.       — Ах да, мы оставили госпожу Амили... Нужно вернуться к ней.       — Как она? — с искренним беспокойством спросил аристократ.       Отца же не интересовало ничего, кроме прочности его кнута, который он проверял, сложив вдвое и звонко хлопая в воздухе.       — Жить будет, — ответил Зельбахар, и они с Томией удалились в покои леди Кангейл.       За ними побежали гости, наперебой требуя чудесное снадобье. Люди висли на Зельбахаре, цеплялись за накидку Томии и выкрикивали цены, перебивая суммы друг друга.

***

      Томия вновь что-то быстро-быстро нашептала лекарю на ухо.       — Кажется, у нас неприятности, — мрачно объявил Зельбахар Амили, когда ассистентка договорила. — В скором же времени нам надо будет уехать.       Амили вскочила, прижав к груди записи Зельбахара.       — Почему?! — воскликнула она. Голос её ослаб, она осела обратно на диван, будто из неё вытащили последнюю надежду.       — Томия напала на барона Орша.       Ассистентка ткнула Зельбахара в бок.       — То есть, сперва барон Орш напал на Томию, захотел с ней поразвлечься, и она... перестаралась с самообороной. Он был тяжело ранен, но сейчас ему ничего не...       — Вот мерзавец! — процедила Амили и ринулась к двери. Зельбахар с Томией перегородили ей путь. — Как он посмел распускать руки?! Томия — моя гостья, и я не позволю...       — Ваш отец пригрозил сурово наказать нападавшего, так что, боюсь, вы бессильны, даже если правда на нашей стороне.       Амили взялась другой рукой за браслет, словно черпая силы.       — Пойдём! — Она схватила Томию за руку. — Я обращусь к мужу, к баронессе Орш, к графине Мон Плэн... Только ты должна будешь показать, где он тебя трогал! Женщины точно тебя поймут, к тому же баронесса Орш взяла этого бастарда в мужья, буквально подобрала по своей милости, наградила титулом, а этот подонок...       — Постойте, леди Кангейл, тут несколько... щепетильная ситуация. — Зельбахар попытался усмирить её гнев. — Томии нельзя показываться посторонним.       Амили тяжело дышала, яростно глядя на них.       — Мы все — люди. Пятые точки у нас у всех одинаковы. У мужчин, чёрт подери, есть соски, нужные только женщинам. И почему-то половина рода людского должна стесняться своих тел?! Если речь идёт о безопасности или жизни человека — неужто нельзя предстать перед судилищем так, как задумал нас Триединый?!       Амили в сердцах сорвала с Томии накидку. Отступила на несколько шагов и упала спиной назад, на диван, осознавая увиденное.       — То-то и оно, — вздохнул Зельбахар.       Томис пересказал ей ту же историю, что при въезде в Тавелор, только опустил или перепутал некоторые подробности. Амили внимательно слушала, а в конце нервно расхохоталась:       — Что ж, значит, чужой мужчина до мужа успел увидеть меня голой. Но как там вы говорили?.. «Врач — существо без пола и души»?       О том, что Томис даже не врач, оба предпочли смолчать.       — Так вы сбежите, да? — вдруг став серьёзной, спросила Амили.       Оба кивнули.       — Прошу вас... — Леди Кангейл внезапно рухнула на колени и сложила ладони над головой в молящем жесте. — Позвольте поехать с вами!

8

      Бочкоголовый натужно скрипнул сочленениями доспехов и наклонился за потерянной вещицей. Поднял латный палец и приставил туда, куда тот был должен крепиться — к пустому месту на упрятанной в перчатку ладони. Словно в банальном фокусе бочкоголовый вкрутил палец с чмокающим звуком и убрал руку — палец «прирос» обратно к перчатке и зашевелился, будто разминаясь.       Анти медленно попятилась, стараясь не дышать. В сплошном ведре вместо башки она по-прежнему не видела прорезей для глаз, лишь дырочки там, где нос и рот у людей. Туда заходил и выходил воздух со зловещим свистящим звуком.       За спиной Анти раздались тяжёлые шаги Бертада — он и не думал таиться. Схватив Анти за руку, он потащил её прочь.       Бочкоголовый не отреагировал, лишь вертел ведром по сторонам, принюхиваясь. Наконец до Анти дошло.       — Он нас не видит и не слышит, — раньше, чем она обрела дар речи, прошептал Бертад. — Только чует.       — Тогда почему ты шепчешь? — тоже прошептала Анти.       Бертад не ответил. Он затащил Анти за дерево, и оба выглянули оттуда, посмотреть на железного приятеля.       — Почему он дошёл сюда и остановился? — спросила Анти и тут же сама ответила на свой вопрос: — Точняк! Палец привёл меня к нему! А он шёл за пальцем! Нет, Бертад, я не бесноватая, палец сам полз, клянусь!       — Верю, — просто ответил Бертад. — Надо глянуть, что под доспехом.       — Явно какой-то монстр! — скривилась Анти. — Только как ты собираешься глянуть?       — Он ж носом чует. Больше ничего. Подкрадусь да сорву ведро.       — Да так он точно почувствует!       — Но слабей будет, чем в броне этой.       — Твоя правда, — буркнула Анти. — Только гляди не сдохни, ты мне живым нужен.       Бертад неопределённо скривился и вышел из-за дерева.       — Слышь, Бертад, возьми кинжал! — Анти вынула один из ножен и протянула ему вслед.       Бертад обернулся и мотнул головой.       — Не надо мне.       — Как ты его кончать собрался?!       — А я не собираюсь никого кончать. Я ж только глядеть.       Анти застонала и стукнулась затылком об дерево.       Бочкоголовый так же крутил доспешным «ведром», не в состоянии обнаружить цель.       Бертад приблизился к нему вплотную. Анти поджала губы и пальцы ног от волнения: даже если знать, что кроме запаха у бочкоголового нет ориентиров, страшно даже смотреть. Так обычно боишься, когда кто-то идёт по краю пропасти, — больше, чем за себя.       Аккуратно, не дыша, Бертад единственной рукой подцепил «ведро» за край. Тишина стала душной, тяжёлой; весеннее пение птиц действовало на нервы похуже чем звон клинков. Как назло вышло раздражающе яркое, тёплое солнце, просвечивая сквозь кроны и бросая на блестящие доспехи пятнистые тени.       Бертад медленно потянул «ведро» с того, что должно быть головой.       Из-под сплошного шлема показалось человеческое лицо. Глаза, нос, губы были вроде бы на своих местах. Но, когда Анти пригляделась, даже издалека увидела, что глаза будто стекают по лицу, глядя в разные стороны, губы вывернуты, со лба на щёку переползает вздувшийся пузырь словно нарост на дереве. Анти много уродов повидала, но этот из них был вне конкуренции.       Бертад почти стянул шлем, как вдруг в том месте, где острый необработанный край «ведра» прикасался к его руке, выступила капля крови.       Бочкоголовый был к Бертаду спиной — уродливое лицо могла видеть только Анти. Но как только мелькнула кровь, что-то зачавкало внутри доспеха, и страшное лицо провернулось вокруг своей оси. Так же провернулись и руки, словно лишённые суставов.       Бертад замер на полмгновения, и этого хватило, чтобы нанести ему сокрушительный удар железной рукой в живот.       Бертад отлетел на пару шагов и удержался на ногах. Его глаза постепенно туманились; пока не потерял рассудок, он кинул шлем прочь и припал губами к ране в попытке унять кровь, ведя тяжкую борьбу с собственным сознанием.       — Он чует кровь! — прохрипел Бертад.       — Так дай ему тебя ранить и войди в силу! — крикнула Анти.       Тот упрямо мотнул головой.       — Чтоб тебя, Бертад! Избавься от этой дряни!       Следующий удар прилетел Бертаду в бок. Даже хрустнули рёбра.       Бертад отступал, заставляя бочкоголового смертоносно кружить в зарослях, путаясь конечностями в деревьях.       Пока срастались рёбра, Бертад держался за бок рукой и тяжко дышал, но, как только кости вновь стали целыми, смог передвигаться ловчее.       Анти подлетела к нему, схватила за единственную руку и потащила прочь. Уродец тяжело потопал за ними, ломая ветки и мелкие деревья. Парой внезапно резвых прыжков он настиг жертв и только тогда потянулся за огромным мечом, волочившимся за ним по земле.       — Посмотрел?! — рявкнула Анти. — Доволен?!       Бертад вырвал руку из её цепкой хватки и перехватил летящий им в головы меч.       Анти пробежала несколько шагов и развернулась. Если её мешок золота попытается себя тут угробить...       Бочкоголовый без «бочки» продолжал теснить Бертада. Деревья редели, больше не создавая препятствия уродцу. Совсем рядом шумела река — здесь она расширялась и текла меж высоких берегов.       С каждым движением Бертад становился всё ловчее. Когда он повернулся к Анти лицом, она увидела белые глаза и искажённый в оскале рот. Наконец-то!       Бертад прыгнул на бочкоголового, ударив ногами его в грудь, и, ухватившись за ворот доспеха, рухнул вместе с ним оземь, придавливая его сверху. Размахнувшись, Бертад ударил кулаком в раздутое лицо, и из него брызнула слизь. Что-то внутри заверещало, забулькало и заскрежетало, пока Бертад методично бил урода в лицо кулаком оставшейся руки.       Железная латная перчатка с лязгом вскинулась вверх, чтоб вцепиться в серебристые волосы. Зубы Бертада лязгнули о металл: он остановил ртом руку уродца. Но другая рука всё равно сумела стиснула его запястье. Бертад дёргался и шипел, извивался в стальных руках, ломая самому себе кости, выкручивая суставы в попытках нанести беспорядочные удары, будто не осознавая, что обездвижен. Белые глаза зияли бессмысленной пустотой, пока дикая ярость бесцельно бросала Бертада вперёд, к недосягаемому врагу.       Анти оцепенела и вышла из ступора через несколько долгих мгновений.       — Эй, башка! — заорала она и выхватила кинжал. — Моя кровь тоже вкусная! Нюхни-ка!       Она полоснула себе ладонь и помахала рукой, разгоняя запах по воздуху. Уродцу было плевать — он уже выбрал жертву.       Тут в глазах Бертада медленно появились зрачки. Они проступили на белках будто сквозь туман. Бешеные движения прекратились; Бертад сначала повис в стальных руках, но тут попятился назад. К кромке леса, где кончаются деревья. К пропасти.       Доспехи засверкали в лучах солнца так, что даже ослепили Анти. Бертад продолжал бороться: они почти вальсировали, сменяя друг друга в близости к обрыву.       Монстр шипел, верещал и скрежетал. От него валил густой вонючий дым, и Бертад закашлялся.       Анти подняла с земли меч бочкоголового и охнула: поднять его не вышло, но она упорно поволокла его за собой, к Бертаду. Схватившись одной рукой за рукоять, другой — за лезвие, она с усилием вскинула его вверх. Завела меч за плечо, едва удержалась на ногах и на выдохе опустила его прямо на железные руки.       Лязгнул металл; что-то чавкнуло, и латные наручи отделились от закованных в железо плеч. Лишившись обоих рук, бочкоголовый без бочки на голове, дымящийся, словно внутри доспеха был пожар, пошатнулся и сделал шаг к пропасти. Дезориентированный, он был совсем беспопощен.       — Катись ты к чёрту, урод! — Анти подобралась сбоку и пинком столкнула чудовище с обрыва.       Раздался плеск, и груда железных лат быстро пошла ко дну.       Анти подскочила к Бертаду, сорвала с него ставшие бестолковыми железные обрубки и швырнула их следом за телом. Огляделась, увидела неподалёку пресловутый шлем-ведро — тоже пнула его со всей силы: «ведро» закружилось в воздухе, сверкнув на солнце, и плюхнулось в речку.       Меч Анти сбрасывать не стала — тот лежал без ножен, в траве.       — Ты зачем это сделала? — прохрипел Бертад.       Анти присела рядом с ним: его уже не держали ноги, и он сидел в неестественной позе, с бесполезной правой рукой, сломанной без малого в трёх местах. Дышал он с присвистом — рёбра срослись, но успели треснуть снова.       — Как зачем? Дурной, что ли? — Анти смачно сплюнула со своего места в реку, прямо с высоты. — Тебя спасала! Или мне надо было стоять и ждать, пока он поведает, кто он? По-моему, он не очень красноречив!       — Всё-таки он за мной.       — Слушай, а не плевать уже? Теперь он оттуда не выплывет, без рук-то. Ох, прости — ну, про руки...       — Плевать. Ладно, пусть.       Они сидели у края обрыва, где внизу бежала полноводная река, сверкающая в лучах солнца. Солнечных дней в Туксонии, особенно весной, было не дождаться, а тут на небе внезапно было ни облачка. Не было бы так холодно — почти можно поверить, что скоро лето.       — Эй, Бертад, я не пойму, — недовольно сказала Анти, — что тебе мешало его убить? Что это за чёртовы принципы? Тебе дана такая сила, а ты...       — По-твоему, она мне, чтоб убивать? — прорычал он.       — В том числе. А что?       — Нет. Мои предки использовали силу иначе. Чтоб жить. Лишь монстры пользовались ей, чтоб убивать и наслаждаться убийством. Мой народ презирал и наказывал их.       — Я не прошу тебя наслаждаться, — фыркнула Анти. — Я прошу тебя быть разумным. На нас напало стрёмное существо неясного происхождения, если и человек — то у него какая-то страшная болезнь, и он уже точно не в себе. Почему ж его нельзя убить?       — А почему можно?       — Потому что он для тебя угроза. Слушай, коль ты такой правильный, подумай так: человеков убивать нельзя, ладно, но это не человек. Чудовище. Монстр.       — Я тоже для кого-то не человек, чудовище и монстр.       Анти взглянула на Бертада. На постаревшего, уставшего Бертада с опустевшим взглядом и осунувшимся лицом. И вспомнила, какая кипучая жизненная сила наполняла его тело, пока он сражался. Как сверкали белые дикие глаза. Как работали звериные рефлексы. Как ярость, сметающая на своём пути всё праведное и неправедное, питала его изнутри словно махину для убийства. Рука была создана для меча; ноги — для смертоносных ударов и прыжков с животной ловкостью, зубы — чтобы разрывать плоть. Каждая частица этого тела была рождена для битвы.       — Будь у меня такая сила, я б ни мгновенья не пожалела.       — Будь у тебя такая сила, тебя б все ненавидели. И использовали как убийцу. Ты б только и делала, что жалела. И в конце концов начала б жаждать смерти.       Бертад переложил поудобнее сломанную руку, устроил её на коленях. Двигая ею, он морщился.       — Я таким родился, и у меня нет выбора. А ты в это всё не лезь.       Тут Анти представила, как пьёт зелье — что-то, настоенное на волосах, ну или ногтях, или на чём-то ещё от Бертада, — и её глаза тоже белеют, в руках появляется нечеловечья сила, вот этот меч кажется не тяжелей кинжала...       — А можно? — с любопытством спросила она. — Ну, влезть?       — Не знаю, — мрачно отозвался Бертад. — И знать не хочу.

9

      Теогард фан Граегор, магистр Истинно Святого Ордена, сидел перед камином, держа в руках полотнище из серебряных волос.       У гобелена не хватало куска — его забрали, дабы перегнать на живительную эссенцию. Получилось ничтожно мало — всего несколько капель, которые ещё и разбавили, чтобы погнать дальше по венам умирающего короля. Ничто уже не перебивало чудовищный запах разложения, но жалкая божественная искра ещё горела в гниющем теле вопреки всему.       В первую очередь — вопреки самому господу богу.       Вот и Теогард должен был медленно умирать где-нибудь в отдалённой обители, за молитвой, спасающей от болей. Вместо этого он тоже продлил себе жизнь, презрев божий замысел. Триединый звал его к себе гораздо раньше, но Теогард побоялся смерти.       Нет, в тот момент смерть была бы для него выходом — жить с грузом своих грехов было трудней. Выбрав жизнь, Теогард обрёк себя на мытарства, не заслужив ни монастырского покоя, ни царства небесного, ни даже огня Преисподней. Но всё, что он сделал за эти годы, принесло лишь боль, гибель и разрушения.       Теогард вскочил и почувствовал, как болит буквально всё тело — особенно рана на лице, нанесённая плодом богохульных изысканий, недочеловеком, существом, которого не задумывал Триединый. Болит давно пустая глазница, и эту рану нанесла женщина, которую он дважды пытался спасти. Разрывает от боли лёгкие, напоминая о том, что человек так и не стал могущественней творца, чтобы победить смерть. Вся эта боль — перечень личных ошибок Теогарда, и это только начало судилищного списка. Триединый звал его, но Теогард не пришёл. Отринул смирение, и вот что вышло. Скромный монах не причинит миру зла, воздавая хвалу создателю всего сущего, но Теогард взвалил на себя ношу не по плечам.       И пока не поздно избавить мир от своих поступков — нужно наконец сделать это.       Теогард швырнул полотнище в огонь. Отпорол золотую трезубую нашивку от рясы. Сорвал с шеи золотой нательный трезубец; в глубинах ящиков отыскал свой самый первый символ веры — маленький, деревянный, грубо выдолбленный простым инструментом, но в нём куда больше от Триединого, чем в холодном куске металла.       Он покинет королевский замок, но больше не вернётся в Тавелор, в этот роскошный собор. Найдёт самый уединённый монастырь и посвятит себя служению Триединому душой, а не мечом. Так надо было с самого начала.       Теогард был готов бежать сию минуту: вещи ему не нужны, питаться будет чем бог пошлёт, ночлег — под серым туксонским небом или на милость добрых людей. Будут его искать, но уже никогда не найдут. Теогард умер — да здравствует раб господень!       Он бросил взгляд на камин, в котором плясало пламя, обрадованное новой «пищей». Полотно чернело в его объятиях, источая дым и запах палёного волоса. А в изгибах горящего полотна Теогард видел заново всех тех людей, чьи волосы превратились в символ Орденского триумфа. Видел белоглазые искажённые лица, корчащиеся на снегу тела, пробитые насквозь из огненных трубок. Эти люди погибли ни за что, и сейчас последнее напоминание о них гибнет следом в огне.       Теогард сунул руки в камин, обжигаясь, и выдернул полотно. Побил об пол, сбивая огонь, и наконец бросил, топча остатки пламени.       Малодушный трус! Он уйдёт — и король умрёт, преданный тем, кто был для него проводником к господу. Уйдёт — и юный брат Мортис придёт на пепелище, наследуя грехи наставника. Уйдёт — и никогда не взглянет в лицо белоглазому мальчишке, пришедшему отомстить.       Магистр без сил рухнул на полотно. Он чувствовал жар повреждённой щекой и холод — босой стопой, которой касался пола. Обгоревшие руки жгло пламенем Преисподней.       Он всё ещё был жив. А жить куда сложнее, чем умирать.