Сокровище пирата

We're full of hot air and we're starting to rise We're the terror of the skies, but a danger to ourselves Airship Pirate - Abney Park

Очень скоро Сонхва потерял всякий счет времени. Жуткая слабость вперемешку с нервным истощением заставляли его то и дело проваливаться в сон, приносивший короткое облегчение; просыпаясь же, он подолгу лежал в своем узилище, вглядываясь в мутное окно и пытаясь понять, тот же ли самый это день, или же за время сна успела миновать целая ночь. Порой корабль залетал в густые облака, и тогда окружавший Сонхва мир превращался в сплошную беспросветную серость, где вовсе не было ни дня, ни ночи, а была одна лишь давящая тоска, от которой слезы бесконтрольно катились по щекам. Он больше не боялся показать слабости, потому что показывать ее было некому. Сонхва был один. Еще совсем недавно мечтавший о тишине и одиночестве юноша спустя несколько дней в запертой каюте был готов продать душу за общество кого-то, кроме опостылевших стен, - пусть даже этим кем-то был Уён, что два раза в день приходил к Сонхва с неизменно неаппетитным варевом в потрескавшейся миске. Жаловаться, впрочем, не приходилось – визиты Уёна были единственным, что позволяло Сонхва хоть как-то ориентироваться во времени и пространстве. Увы, болтавший в первый день без умолку пират теперь хранил молчание. Какими бы способами не пытался разговорить его Сонхва – провокациями ли, оскорблениями, или же доброжелательным обращением, – Уён оставался глух ко всем его попыткам. Дождавшись, пока Сонхва доест, он молча возвращал на место кандалы, забирал миску и покидал каюту, так и не произнеся ни слова. Сонхва чувствовал, что медленно теряет рассудок. Дни превращались в бесконечную пытку, все больше походя на дурной, повторяющийся из раза в раз сон. Всякий раз, пробуждаясь, он слышал одни и те же звуки, сливающиеся в шумную, лязгающую и ревущую какофонию; всякий раз, открывая глаза, он видел одну и ту же картину, что, казалось, навеки оставила свой отпечаток на его сетчатке. Пытаясь заглушить давивший на уши гул двигателей и собственные невыносимые мысли, Сонхва принимался было громко декламировать стихи и поэмы, которые учил в отроческие годы, – но слова путались, наскакивали друг на друга, и юноша обрывал чтение слезами. Сильнее муки душевной была только мука физическая. Если к ноющим от неудобного положения мышцам Сонхва привык на вторую ночь, то привыкнуть к боли в поврежденных руках оказалось куда сложнее. Кандалы терзали тонкие, ухоженные кисти, сдирали не успевшую зажить кожу, и очень скоро раны от оков начали кровоточить и воспаляться. Иногда, разметавшись во сне, Сонхва случайно задевал раненые запястья и тут же просыпался с криком от пронзавшей руки острой рези. Спустя несколько подобных случаев он перестал двигаться вовсе, впав в состояние отстраненного безразличия к окружающему миру. Целыми сутками он лежал в одной и той же позе, глядя в стену погасшим взглядом и поднимаясь лишь для того, чтобы справить нужду в находившийся прямо в полу люк. Пожалуй, не будь на его руках оков, он вполне мог бы спрыгнуть в разлитую под дирижаблем синеву неба.

***

Сонхва проснулся от мягкого, но довольно ощутимого толчка, будто корабль что-то резко и коротко потянуло вниз. На секунду в его сердце шевельнулась надежда – быть может, за пиратами все же отправили погоню? – но снаружи было тихо. Тишина эта была оглушительной, и Сонхва решил поначалу, что от бесконечного шума окончательно утратил слух. Лишь спустя несколько мгновений он сообразил, что рокот двигателей, ставший неотъемлемой частью его заключения, смолк, как смолкли и скрипевшие в машинном отделении механизмы. Корабль снова качнуло, за окном послышался тихий плеск, и Сонхва понял, что они сели на воду. Должно быть, это и был Каннан. Мысль о том, чтобы начать истошно вопить, привлекая внимание людей в порту, Сонхва отбросил сразу же. Каннан – свободный торговый город, не относящийся ни к одной провинции; здесь нет ни закона Империи, ни несущих его стражников, зато проблемы с пиратами у Сонхва будут точно. Его взгляд упал на ящики, что до сих пор стояли в углу. Если они прячут в этой каюте Сонхва, какова вероятность, что здесь же хранятся и все остальные похищенные на продажу вещи? С другой стороны, что он может сделать со скованными руками? Похоже, эта остановка может дать ему лишь небольшую передышку от бесконечного шума и тряски. Что ж, это уже кое-что. Морщась от боли, он с трудом уселся, прислоняясь к стене и чувствуя, как волны ударяются о борт судна мягкими всплесками. А ведь море совсем рядом, подумал вдруг он, всего лишь в каких-то жалких двадцати сантиметрах – холодное, свежее, пахнущее водорослями и солью. От этой мысли в горле встал ком. Как давно он не чувствовал на своем лице дуновения ветра и брызг воды, как давно не слышал шелеста листьев и не вдыхал запаха цветов! От осознания этого выдержка Сонхва окончательно сломалась, и по лицу потекли горячие слезы, которых он не мог и не хотел утереть. Именно в таком положении его и застал Ким Хонджун, вошедший в каюту вместе с двумя другими не знакомыми Сонхва пиратами. На пленника, впрочем, Хонджун не обратил ни малейшего внимания, тут же направившись к тем самым ящикам. Пересыпая речь не понятными Сонхва терминами, он коротко отдал указания своим спутникам, высоким и ладно сложенным; те, покивав, с легкостью подхватили кажущийся тяжелым груз и понесли к выходу. Все это время дверь каюты была открыта, впуская легкий, едва ощутимый сквозняк. Сонхва сполз вниз, подставляя воспаленные ссадины под слабое дуновение и едва не теряя сознание от облегчения. Длилось это, к его величайшему сожалению, недолго – дверь захлопнулась, и Сонхва остался наедине с капитаном. Выдвинув ящик стола, Хонджун рассеянно перебирал содержимое, повернувшись к пленнику спиной. Сонхва, поколебавшись, наконец, решился. - Эй, послушай, - пират не отреагировал, будто вовсе не услышал зова. Сонхва на секунду прикрыл глаза, чувствуя, как горит от унижения лицо. – Капитан Ким… Хонджун, пожалуйста. Хонджун развернулся и столкнулся взглядом со своим узником. Сонхва опасался, что увидит на лице пирата самодовольную усмешку, однако тот смотрел с совершенно отсутствующим выражением, не отводя спокойных темных глаз. - Пожалуйста, - повторил Сонхва тише. Хонджун сделал несколько шагов по направлению к нему. – Сними оковы. Я… Я не могу так больше. - Нет, - отозвался пират. Его лицо по-прежнему ничего не выражало. - Хотя бы ослабь их, прошу! – воскликнул Сонхва, вновь борясь со слезами. Он не притворялся – отчаянное желание дать свободу скованным рукам охватило его с головой. Почти не сознавая, что делает, Сонхва впился пальцами в цепи, рванул вниз, раня себя еще больше, но не чувствуя этого. – Пожалуйста, я прошу тебя, пожалуйста… - Какие же вы, богачи, неженки, - пробормотал Хонджун. Заплаканный Сонхва не заметил, как на лице капитана промелькнула легкая растерянность. Приблизившись вплотную, Хонджун опустился перед пленником на корточки и предупредил: - Только без глупостей. Сонхва кивнул и прикрыл глаза. Рук коснулись чужие ладони, неожиданно мягкие и маленькие, словно у подростка; скользнули по браслетам, находя замок. Раздался привычный уже щелчок, Сонхва облегченно вздохнул, разминая суставы, – а через секунду оковы со звоном упали на пол. - Все равно ты отсюда никуда не денешься, - пожал плечами Хонджун в ответ на изумленный взгляд и быстро поднялся на ноги. Избегая смотреть на Сонхва, он отвернулся и поспешно отошел к столу, возобновляя свои поиски. Сам же юноша был ошарашен и счастлив настолько, что даже не испытал отвращения от такой бесцеремонной близости пирата. Хотя, справедливости ради, если здесь кому и стоило испытывать отвращение, так это Хонджуну. Сонхва поморщился при мысли о том, что он не принимал ванны, по всей видимости, уже около недели. Интересно, как от него пахнет? От Хонджуна вот пахло свежим ветром, кожей и машинным маслом. - Я могу встать? – спросил Сонхва, осторожно расправляя плечи. Боль разливалась по рукам и лопаткам, но это была самая приятная боль, какую он когда-либо испытывал. - Рискни, если нравятся острые ощущения, - хмыкнул из-за плеча пират. – Но я бы на твоем месте подождал. Попытавшийся подняться на дрожащие ноги и потерпевший фиаско Сонхва признал правоту Хонджуна. От долгого бездействия мышцы, казалось, стали мягкими и зыбкими, как желе; сотни крошечных шипов будто впивались в ноги при попытке шевельнуться, жгучими уколами рассыпаясь под кожей. И все же одна лишь мысль о том, что теперь он может двигаться свободно, пусть и в пределах стен каюты, наполняла Сонхва невероятным восторгом. Восторг этот, впрочем, несколько отравляло осознание того, что Хонджун, скорее всего, вернет кандалы на место, когда наступит время снова покинуть пленника. Сонхва перевел взгляд на своего тюремщика. Хонджун по-прежнему стоял к нему спиной и казался полностью поглощенным содержимым небольшой записной книжки в своих руках. Сонхва сглотнул. На мгновение перед глазами встала яркая, почти осязаемая картинка: он, взяв в руки цепь, подползает к пирату, бьет по голове, и, оставив безжизненное тело на полу каюты, сбегает через открытую дверь в порт, пока остальная команда занимается отгрузкой… Нет. Сонхва прикусил губу и крепко зажмурился, не давая столь желанному образу в полной мере оформиться перед глазами. Сделать что-то подобное будет равноценно самоубийству. Что он, слабый и не стоящий на ногах, может противопоставить пирату? Хонджун, может, и кажется смазливым мальчишкой, но недооценивать его опасность явно не стоит; и даже удайся Сонхва выйти наружу, он не сможет выбраться с корабля незамеченным. Юноша покачал головой, окончательно отгоняя мираж. В мире определенно есть множество куда более приятных способов бесславно погибнуть. - Дернешься к двери – прострелю колени, - предупредил Хонджун, словно услышав мысли Сонхва. Тот лишь покладисто кивнул, прислоняясь к стене и удивляясь тому, насколько же легко он свыкся с положением узника. - Почему ты делаешь все это? – спросил Сонхва спустя какое-то время. Хонджун замер и удивленно хмыкнул. - Решил побыть моим исповедником? Или надеешься на светскую беседу? - Неужели тебе доставляет удовольствие запугивать и мучить людей? – продолжал гнуть свое Сонхва, игнорируя насмешку в голосе пирата. – Рано или поздно это закончится плохо, и ты и твоя команда окажетесь в тюрьме или же вовсе в могиле. Отчего не жить честной жизнью простого человека? - Много ли тебе известно о честной жизни простых людей? – Хонджун скривился, поворачиваясь к Сонхва. Тот удивился. - А когда я жил бесчестно? Я никогда не брал чужого и не обижал слабого, никогда не шел против буквы закона и воли Императора. Я не такой, как ты, пират. - Верно, не такой, - согласился Хонджун. Его глаза полыхнули сдерживаемой злостью. – Ты ничего не знаешь обо мне, Пак Сонхва, и не тебе читать мне морали. Знаешь ли, какой была жизнь в борделе, где я родился и провел детство? Знаешь, сколько унижений и нападок я претерпел прежде, чем оказался там, где я есть? – Он оборвал себя, переводя дыхание и явно жалея о сказанном. – Ты же родился в золотой колыбели и никогда не испытывал ни боли, ни нужды. О да, ты не такой, как я. Ты не имеешь ни малейшего представления о том, каково быть мной. - Нам неведомы планы богов, - возразил Сонхва, решив не развеивать заблуждения Хонджуна касаемо обстоятельств своего рождения – тот и так был зол до чертиков. – Каждый должен пройти тот путь, что написан ему при рождении, каким бы тяжелым он ни был – и те, кто пройдут его с честью и достоинством, получат причитающееся им. Разбой и пиратство – это путь, ведущий в бездну. Лишь добрый труд и терпение помогут подняться с низов и обрести счастье. - Добрый труд и терпение, - протянул Хонджун с выражением глубочайшего омерзения на лице. – И впрямь, точь-в-точь как пастор на проповеди. Много ли тебе пришлось трудиться, птичка, чтобы получить это? – Подойдя к пленнику, он небрежно подцепил пальцами измятый воротник его дорогой и некогда нарядной рубашки. Сонхва вздрогнул и инстинктивно вжался в стену, что не укрылось от пирата. Он усмехнулся. – Такие, как ты, презирают таких, как я, полагая себя властителями мира, верно? Даже сейчас, плененный и жалкий, ты считаешь себя вправе учить меня жизни, тогда как твоя собственная жизнь находится в моих руках. А между тем подобные тебе святоши и проповедники на поверку оказываются куда большими разбойниками и негодяями, нежели я. - Ты, пиратское отродье, ставишь себя выше меня? – изумленный подобными наглыми рассуждениями Сонхва позабыл об осторожности и тут же об этом пожалел. Щеку обожгло ударом, от которого его голова безвольно мотнулась в сторону. Смаргивая непроизвольно выступившие слезы, Сонхва коснулся пальцами горящей кожи – не больно, скорее, унизительно. Хонджун стоял напротив, тяжело дыша и выглядя почти таким же ошеломленным, как его пленник. - Всегда одни и те же слова, - тихо проговорил он после паузы, постепенно успокаиваясь, - одни и те же презрительные взгляды тех, кто считает себя выше остальных лишь по праву рождения. Вы истязаете нас, оскорбляете и наживаетесь на чужом труде, а после скулите, стоит вам только столкнуться с настоящей жизнью. – Его взгляд скользнул по израненным рукам Сонхва. – Нет, избалованный мальчишка, ты не смеешь говорить мне подобное. – Медленно и тяжело ступая, он направился к выходу. На пороге Хонджун обернулся. – Пусть я и пират, да только не я здесь отродье, птичка. Дверь каюты громко хлопнула. Сонхва снова остался в одиночестве.

***

На сей раз Сонхва пробыл один недолго – когда закатные лучи окончательно погасли в стекле окна, сменившись вечерней дымкой, в дверях каюты показался Сан. К этому времени Сонхва почти пришел в себя и даже сумел сделать несколько неровных шагов, опираясь о стену. Силы восстанавливались медленно, и каждое движение отзывалось болью во всем теле. Сонхва был рад этой боли – она позволяла ему отвлечься от тягостных мыслей о недавнем разговоре с Хонджуном. Мягкий и сострадательный по природе своей Сонхва был не способен долгое время испытывать злость, и вскоре его начало терзать беспокойное замешательство. Он пытался убедить себя в том, что Хонджун – лишь один из множества жалующихся на несправедливость жизни бродяг, но гнев уже ушел, оставив лишь давящий на грудь смутный стыд. С другой стороны, Сонхва ведь не виноват, что их судьбам суждено было сложиться именно так, а не иначе. Два юноши одного возраста, что начали свой путь в трущобах – насколько же разной была их жизнь! Хонджун и Сонхва обитали в разных мирах; нечего было и думать о том, чтобы один мог понять другого. - В чем дело? – настороженно спросил Сонхва, отходя в угол. Облаченный в кожаный фартук и длинные перчатки Сан подошел к столу и поставил на него лампу и потрепанного вида портфель. Внутри что-то звякнуло. - Капитан велел осмотреть твои руки. Давай сюда, - нацепив монокль с увеличительными стеклышками, Сан сел на стул и склонился к приблизившемуся пленнику. Растерянный Сонхва безропотно позволил пирату взять свои ладони. Это что, очередная издевка? Месть за то, что разозлил капитана пиратов? - Не трясись ты так, - усмехнулся Сан спустя несколько минут. Отпустив руки Сонхва, он потянулся к портфелю и извлек оттуда небольшую склянку. – Подвоха нет. В конце концов, нам нет нужды тебя калечить, а Уён и впрямь слегка переборщил. Ну, он повар, а не тюремщик, так что с него взять? - А ты, стало быть, местный лекарь? – поинтересовался Сонхва, решив умолчать о том, что повар из Уёна вообще-то тоже так себе. Что-то холодное коснулось горящих ссадин, и Сонхва ахнул. - Да не дергайся же, это просто заживляющая мазь. Пару дней, и будешь как новенький. – Сан медленно, почти осторожно втирал вязкую массу в запястья Сонхва. – Да, нечто вроде. Образования у меня, само собой, нет, но кой-какие знания имеются. Я одно время в цирюльне работал подмастерьем, - он ухмыльнулся, заметив, как поежился Сонхва. - А в итоге подался в пираты, - подытожил последний. - Скорее, просто последовал за Хонджуном, как и всегда, - на удивление словоохотливый сегодня Сан пожал плечами. – Капитан везуч как сам Дьявол, так что жалеть мне пока не приходилось. Три года назад он купил этот кусок ржавчины за бесценок у какого-то мудака, что уверял, будто это первоклассное судно; мы-то, конечно, отговаривали Хонджуна, но тому уж если что втемяшится в голову, то все, без вариантов. Никто, кроме него, не верил, что этот набор болтов и шестеренок и в воздух-то поднимется. - Но все равно пошли к нему в команду, - сказал Сонхва, едва не стонавший от ощущения приятной прохлады на израненных запястьях. Сан кивнул и достал из портфеля свернутые повязки – покрытые бледными желтыми пятнами, но все же чистые. – Неужели он так много платит? - Ты удивишься, но не все в мире связано с деньгами, - в голосе Сана послышалось насмешливое осуждение, и Сонхва покраснел. - Это слова человека, что похитил меня ради выкупа? - Да брось ты, - отмахнулся пират. Вылив в миску остро пахнущую жидкость, он вымочил в ней бинт и приложил влажную ткань к ранам Сонхва. – Скажи, если будет давить. Ну, просидишь ты здесь пару недель, полетаешь по островам, посмотришь мир… из окна каюты. Хоть пороху нюхнешь. Что за жизнь без приключений? - Да уж, приключение, - вяло пробормотал Сонхва, глядя, как Сан довольно умело оборачивает бинты вокруг его рук. Благоразумие подсказывало, что начинать новый спор не стоит, и в каюте воцарилось молчание, прерываемое лишь шорохом ткани и редкими вздохами Сонхва, когда повязка ложилась чересчур туго. Возможно, ему и впрямь лучше смириться и потерпеть, приняв все ниспосланные судьбой в лице пиратов невзгоды – в конце концов, не об этом ли он толковал несколько часов назад Хонджуну? Его не бьют, не морят голодом, а на руках вместо оков теперь белели бинты – это в разы лучше того, что следовало бы ожидать, оказавшись в пиратском плену. Закончив работу, Сан ушел, унеся лампу, и каюта погрузилась во тьму. На корабль опустилась ночь.