Сокровище пирата

Hold on to the painted sky Where we will be unified As I stand inside Where Butterflies Never Die - Broken Iris

Следующие несколько дней пиратский дирижабль провел в воздухе. За эти дни Сонхва окончательно свыкся и с постоянным гулом, что теперь действовал на него убаюкивающе, и с неаппетитным варевом, что неизменно приносил два раза в день Уён, и даже с отсутствием нормальной ванной, вместо которой на корабле был примитивный душ с ржавой водой. Закутавшись в одеяло и забравшись с ногами на стул, он коротал время за разглядыванием тлеющих угольков в печке, как когда-то в детстве, и чувствовал себя на удивление умиротворенно. Несколько раз Сонхва порывался попросить выдать ему какую-нибудь книгу, но всякий раз одергивал себя, полагая, что не следует слишком уж испытывать благодушие пиратов. Хонджун и без того пошел на изрядные уступки, сдержав свое обещание, — и теперь Сонхва каждый день проводил на верхней палубе пятнадцать минут в обществе приставленного к нему Сана. Прижавшись к пышущему жаром паровому котлу, он с наслаждением вдыхал звенящий от мороза воздух и разглядывал плывущие за бортом облака; изредка сквозь серую пелену проглядывали очертания гор и долин на парящих внизу островах. На корабле кипела работа: не чувствуя холода, легко карабкался по каркасу цеппелина Юнхо, перебрасывая себя по тросам и веревочным лестницам; грохотали механизмы в машинном отделении, приводимые в движение рукой Чонхо; валил пар с кухни, где царил над камбузом Уён. Хаотичные и неорганизованные, на борту пираты действовали удивительно слаженно, и наблюдавший за их работой Сонхва невольно проникался уважением к труду команды. — Это тебе не в носу ковырять, лежа на перине, верно, дамочка? — подмигнул ему Сан. Сонхва хмыкнул, разглядывая Хонджуна, стоявшего на носу дирижабля над армиллярной сферой. — У вас соревнование на самое идиотское прозвище для меня, или что? Толкавший грузовой шпиль Уён загоготал. — Смотрите-ка, у кого зубки прорезались! Пребывание на пиратском судне действует на тебя крайне положительно, Сонхва-я. — Чувство юмора появится у любого, кому придется лицезреть тебя в течение нескольких недель, Уён-а. — С несоответствующей его словам нежностью Сан провел пальцами по лбу Уёна, отводя взмокшие пряди; тот, довольно жмурясь, прильнул к лекарю и обхватил его талию руками. — Вы еще потрахайтесь тут, — оставив свое занятие, возмущенный Хонджун спрыгнул с носовой надстройки и приблизился к троим парням. — Стоит вас оставить на пять минут, вы уже обжимаетесь вместо того, чтобы работать. — Один я эту хрень точно не подниму, — надул губы Уён. — Выдай мне Сана в помощники, или вместо ужина у вас в тарелке будет птичий помет. — И будет куда лучше, чем обычно. — Хонджун закатил глаза. — Знаю я, с чем тебе на самом деле нужна помощь. — Ну да конечно, — вознегодовал Уён, — с тех пор, как сломался подъемник, нам приходится поднимать все с нижних палуб вручную, а я, знаешь ли, не претендую на силача. Ты-то у нас страшно занятой, все никак не соберешься посмотреть, а мне тут приходится дрочить вприсядку, чтобы лебедку сдвинуть с места. — Господи святой боже, проваливайте! Сан, не вернешься через десять минут — и я использую твою тушку вместо пушечного снаряда. Смеясь и толкаясь, словно мальчишки, пираты скрылись в люке, что вел на нижние палубы. Пират и его пленник синхронно покачали головами. Сонхва улыбнулся. — А они что… — он не договорил, выразительно подняв брови. Хонджун фыркнул в ответ. — Именно. Взял эту парочку влюбленных голубков в команду на свою голову, вот и приходится теперь терпеть их лобзания среди бела дня. Сонхва понимающе кивнул. Выросший среди развращенных бездельем и вседозволенностью сибаритов, он не слишком шокировался подобными вещами, хотя слова Хонджуна несколько и удивили его. Нет ничего странного в том, что лишенные женского общества молодые мужчины проводят время в компании друг друга, но называть это любовью? По мнению Сонхва, это слово было неприменимо к пиратам в принципе. — А тебя это не слишком смущает, как я погляжу, — проницательно заметил Хонджун. — Неужто слухи о плотских утехах скучающих богачей соответствуют истине? — Нет, — Сонхва густо покраснел, — вернее, такое случается, я думаю, но я никогда… Я не… — Конечно, нет, — Хонджун засмеялся. — Ты холоден и зануден, будто старая монахиня. — Не такой уж я и зануда! — Сонхва почувствовал себя самую малость уязвленным — возможно, оттого, что пират был нелицеприятен с ним, в отличие от прочих, а, возможно, и оттого, что в его словах была толика правды. — Тому унылому инспектору Юну ты и в подметки не годишься, — согласился Хонджун. Висевший под цеппелином корабельный колокол коротко звякнул, заставив Сонхва вздрогнуть. — Идем, птичка, мне нужно уточнить курс. — Холодно, — пожаловался Сонхва, поднимаясь вслед за пиратом к носу дирижабля. Хонджун вздохнул. — Неженка. Ладно уж, держи, не хочу отвлекаться на стук твоих зубов. Стянув с себя кожаную куртку, Хонджун протянул ее растерявшемуся Сонхва. Юноша замер, пока пират выжидающе смотрел на него. С чего вдруг капитан станет делиться одеждой со своим пленником? Несколько секунд он стоял, разрываемый противоречиями: ему не хотелось принимать что-либо из рук пирата, но и отказывать Хонджуну было бы опасно. Наконец, рассудив, что на нем и так уже достаточно пиратской одежды, Сонхва протянул руку и что-то невразумительно пробормотал. Набросив на плечи согретую чужим телом куртку, он вдохнул неожиданно приятный дымчатый аромат кожи; Хонджун же, явно не ожидавший от себя такой щедрости, неловко отвернулся, пряча предательский румянец. Несколько минут между ними висело напряженное молчание. — Обычно люди благодарят, когда им сделают что-то хорошее, — бросил капитан немного погодя, не оборачиваясь. Сонхва залился краской. — Неужели в благородных домах совсем не учат манерам? — Да нет, я просто… — Не утруждайся. — Хонджун покачал головой, неотрывно глядя в раскинувшуюся перед ним облачную бескрайность. — Благодарить такого, как я, — выше твоего достоинства, я понимаю. — Нет же, я вовсе не… — Сонхва окончательно сконфузился, не зная, что ему ответить на эти справедливые, в сущности, слова. От необходимости невнятных оправданий его избавили Сан и Уён, выскочившие на палубу с тяжелыми ящиками. Несмотря на груз в руках, они не выглядели усталыми — скорее, приятно отдохнувшими и освежившимися. — Прогулка окончена, дружок. — Сан призывно махнул рукой. Сонхва кивнул и протянул было куртку обратно Хонджуну, но тот лишь досадливо мотнул головой, не отрываясь от изучения сферы. — Тебе повезло: у меня отличное настроение, так что по пути в твои нумера я даже проведу тебя до душевой. В сопровождении Сана Сонхва скрылся на лестнице. Уён с грохотом опустил ящики на пол у кухни и подошел к капитану. — Хонджун. — Ну? — Баранки гну. Что это за сцена с двумя заигрывающими гимназистами в пубертате? — Отвали. — На кой черт ты ему куртку отдал? — На палубе холодно. — Хонджун, не глупи. Он наш пленник. — Я лучше тебя знаю, кто он. Никто не станет платить за порченый товар. Его в теплице растили, проведет на морозе пять минут — сляжет с пневмонией. Уён прислонился к поручню и задумчиво пожевал губу, глядя на капитана. — Мы все еще не получили ответа на наши требования, — проговорил наконец он. — Что, если рыбка сорвется с крючка? Мы рисковали, взяв его на борт, и чертовски рискуем сейчас. — Всегда можно отдать его в бордель или продать в работный дом, — Хонджун пожал плечами. — Расслабься. Я знаю, что делаю.

***

К ночи небо затянуло тучами, и сбавивший скорость корабль медленно плыл сквозь густую, разрываемую редкими всполохами молний мглу. Ветер усилился, и натянутые снасти жалобно скрипели, трепеща под беспощадными порывами. То и дело по стенам прокатывался низкий, заглушающий отдаленные раскаты грома гул, похожий на утробный стон раненого животного. Покрывшиеся изморозью стекла иллюминаторов подрагивали, и Сонхва, взяв печку, забился в дальний угол каюты. С головой накрывшись покрывалом, он лежал и смотрел из-под опущенных ресниц на поднимающиеся из алых угольных разломов искорки. Пол мерно вибрировал под его головой. Корабль затих в остром предвкушении бури. Когда по борту застучали первые капли дождя, в каюту пришел Уён. Мучимый морской болезнью Сонхва не смог заставить себя проглотить ни кусочка, и пират, потоптавшись у стены, молча ушел с нетронутой миской в руках. Тонкий вой ветра стих, уступая место грохоту сталкивающихся туч, и каюту озарили голубые вспышки. По стенам пробежала крупная дрожь; рев двигателей усилился, разрывая барабанные перепонки и отзываясь болью в висках. Сонхва застонал и перекатился на спину. По лбу стекали капли пота. Он никогда не любил грозу. Буйные, необузданные ветры страшили его, как страшило все, выходящее за рамки его спокойного безмятежного мирка. В детстве он, прячась от раскатов грома, находил пристанище в объятиях матери, ласково утешавшей напуганного мальчика; в поместье его спасением был чердак, куда Сонхва забивался на время грозы, прижав к груди игрушечного дракончика и не внимая никаким увещеваниям и уговорам спуститься. С возрастом он почти перерос детские страхи, однако шторма, изредка охватывающие Чонсо, предпочитал все же пережидать под крышей у очага. Сидя в островке теплого света, он держал озябшие ладони над огнем и вздрагивал от сотрясавших дом порывов. Сейчас стихия столкнулась с ним лицом к лицу, и Сонхва проиграл эту битву задолго до ее начала. Стук града по обшивке дирижабля становился все громче и, наконец, перерос в оглушительный ливень. Вцепившись в куртку Хонджуна, Сонхва вдыхал успокаивающий привычный уже запах и пережидал очередной приступ тошноты. Корабль трясло; ветер играл с судном, подбрасывал его вверх и швырял в пропасть, закручивая в ледяном вихре. Пронизывающий холод, что сползал по стенам, пробирался под тонкую рубашку, облеплял ребра влажными липкими пальцами, и Сонхва тихо скулил, пытаясь укрыться от озноба под одеялом. Его била лихорадка. Разметавшись на полу, взмокший и измученный, он тяжело дышал и мелко моргал, пытаясь собрать рассыпающийся на кусочки мир. Пустой желудок сводило спазмом, и Сонхва был рад, что отказался от ужина. — Да ты совсем плох, птенчик. Чужие пальцы, теплые и мягкие, коснулись лица, легко огладили влажный лоб, убирая налипшие волосы. Сонхва сдавленно застонал и неосознанно потянулся к знакомому голосу. Руки Хонджуна легли на его напряженные плечи, осторожно сжали ноющие мышцы. — Придется вывести тебя на внеплановую прогулку. Не хватало еще, чтобы ты мне тут пол заблевал. Цепляясь за Хонджуна, Сонхва сел, смаргивая слезы и облизывая пересохшие губы. — Разве у вас тут нет уборщика? — его ломкий голос шелестел, будто лист истонченного пергамента. Хонджун хохотнул. — Ага, и дворецкий с горничной в придачу. Вставай, я тебя на себе тащить не собираюсь. Вопреки сказанному, Хонджуну пришлось его именно что тащить — ослабевшие ноги Сонхва подгибались и отказывались нести безвольное тело. Чертыхаясь, Хонджун закинул руку пленника себе на плечо и крепко обхватил за тонкую талию, не давая упасть. Где-то внутри шевельнулись отголоски былой неприязни к тому, что пират смеет прикасаться к нему, но тут же исчезли без следа. Какое сейчас может быть дело до нелепых условностей? Если теперь здесь кто и жалок, так это сам Сонхва. Спотыкаясь и хватаясь за руку Хонджуна, будто за спасательный круг, Сонхва вскарабкался по лестнице наружу. На палубе бушевал шторм: покачиваясь на натянутых до предела тросах, цеппелин тяжело колыхался под косыми струями дождя. Рассыпавшийся по настилу град хрустел под ногами, отчего юноша то и дело оскальзывался, рискуя соскользнуть с кренящегося корабля в горящую огнем молний бездну. Откинув крышку люка, Хонджун усадил Сонхва на верхнюю ступеньку и накрыл его голову своей курткой. Ветер швырнул ему в лицо колючий порыв, и Сонхва, на удивление, стало легче. Он глубоко вздохнул, выравнивая дыхание. — Чтобы выйти из шторма, можно подняться выше, но мощности двигателя недостаточно, чтобы разогреть воздух до нужной температуры, — пояснил Хонджун, перекрывая грохот бури. — Придется переждать. — Как вы понимаете, куда лететь? — поинтересовался Сонхва, вытягивая шею и вглядываясь в непроглядную черноту за бортом. — Ёсан отличный навигатор, а Минги — великолепный пилот, — лицо Хонджуна озарила улыбка, появлявшаяся на его губах всякий раз, когда он говорил о своем корабле и его команде. — На твердь не налетим, не переживай. Сонхва кивнул, разглядывая капитана из-под полы намокшей куртки. Окруженный ветром и дождем, Хонджун, по всей видимости, чувствовал себя вполне комфортно. Непринужденно откинувшись на упругие ванты, он стоял, подставив лицо под струи воды и не обращая никакого внимания на качку. Вспышки молний озаряли его миниатюрную фигуру, придавая ей внушительности — воплощение стойкой уверенности и несгибаемого бесстрашия. — Любуешься, птичка? — Хонджун послал ему озорную улыбку, и Сонхва вернул ее, продолжая смотреть на пирата снизу вверх. — Скорее, удивляюсь. Ты неожиданно спокоен для капитана попавшего в шторм судна. — Шторма и бури для нас привычное дело, — Хонджун дернул плечом. — А ты еще большая размазня, чем я думал. Неужели наследнику богатого семейства не приходилось подниматься в воздух? — Только на пассажирских паромах, — покачал головой Сонхва, и Хонджун презрительно фыркнул. — Я редко покидал поместье. — Так проходит жизнь таких, как ты? Валяние в гамаке, распитие чаев с оттопыренным мизинчиком и приемы среди важных шишек? — Отчасти, — с усмешкой подтвердил Сонхва. — Приемы и церемонии — необходимая часть светской жизни, без которых не построить дипломатические отношения с теми самыми «важными шишками». И это совсем не так-то просто, как кажется, — добавил он, заметив скептицизм в глазах Хонджуна. — Чтобы произвести впечатление на нужных людей и не ударить в грязь лицом, нужно знать и соблюдать множество правил и условий. Чего стоит одна только чайная церемония! В детстве я часами зубрил последовательность правильного заваривания и подачи чая. Приходится учитывать очень многое: подашь чай на три градуса ниже нужной температуры — и тебя больше никогда не примут в приличном доме. — Чай не той температуры! — Хонджун прыснул. — Подумать только, какая трагедия. Вот уж не думал, что быть богачом так сложно, — он бросил на Сонхва любопытный взгляд, и тот снова улыбнулся, невольно польщенный интересом капитана. — Не так уж и сложно, если привыкнуть, — он пожал плечами. — В любом случае, это лучше, чем жить в пути, не зная, что ждет тебя завтра, разве нет? Я никогда не стремился к погоне за приключениями и острыми ощущениями. Мне по душе жизнь спокойная, тихая. — Ну и скукота, — протянул Хонджун, покачиваясь на вантах. — Неужели никогда не хотел испытать судьбу? Не хотел кинуться в омут с головой, повернуть свою жизнь с ног на голову? Сонхва осекся. Однажды он уже слышал этот вопрос, но отчего-то солгать Хонджуну оказалось куда сложнее, чем Ханыль. — Мне казалось, что человеку напротив свойственно стремиться к стабильности и покою, — уклончиво ответил он, отводя взгляд. — Возможно, — согласился Хонджун. — Но, сам понимаешь, не всем везет при рождении так, как тебе. — Всегда можно попытаться изменить свою жизнь к лучшему, — возразил Сонхва, не замечая, что противоречит самому себе. — Ну, так мы этим и занимаемся, — засмеялся Хонджун, хватаясь за трос и легко запрыгивая на поручни. Сонхва вскочил на ноги, с трудом удержавшись от того, чтобы окликнуть отчаянного пирата. — И, думаю, в этом я вполне преуспел. Пусть в моей жизни нет пышных приемов и чинных чаепитий — зато я свободен, как ветер, и никто не указывает мне, что делать. Я волен лететь куда захочу, волен думать и говорить, что захочу, не оглядываясь на правила и законы. Я своей жизнью доволен, а как насчет тебя? Несколько секунд Сонхва молчал, глядя на Хонджуна, что повис на тросе и играючи качался на обледеневших перилах. — Меня вполне устраивает моя жизнь, — сдержанно проговорил он наконец. Хонджун рассмеялся. — Лукавишь, птичка. Впрочем, каждый сам хозяин своего счастья. — Ты упадешь, — заметил Сонхва, вздрагивающий всякий раз, когда пират подпрыгивал на скользком дереве. — А тебе бы этого хотелось, верно, птенчик? — подмигнул ему Хонджун. Раскачавшись на тросе, он спрыгнул на палубу. — Не тревожься за меня. С ветром я на «ты». Корабль вышел из гряды туч. Дождь начал стихать. Крупные капли срывались с насквозь мокрого цеппелина и разбивались о палубу, рассыпаясь сверкающими льдинками. Небо на востоке стало светлеть, наливаясь золотом. Поднявшись со ступеньки, кутающийся в куртку Сонхва взглянул за борт — и как завороженный приблизился к поручням. Разорванные ветром облака неспешно плыли в прозрачном небе, освещенные нежным сиянием восходящего солнца, колыхались за бортами дирижабля пышной пеленой. Тросы цеппелина, покрытые наледью, переливались на свету, словно серебряные нити; маленькие снежинки тихо кружились в воздухе, медленно оседая на палубу поблескивающей пыльцой. Сонхва протянул ладонь, ловя снежную горошинку, что тут же растаяла на пальцах. Несколько снежинок опустилось на его ресницы, и он прикрыл глаза, чувствуя, как стекает по щекам холодная влага. — В твоем поместье такое нечасто увидишь, да? — тихо спросил Хонджун, подойдя к юноше. Сонхва молча кивнул. Повернув голову, он посмотрел на пирата. Острый, словно вырезанный искусным мастером профиль Хонджуна был подсвечен мягким розовым светом; ветер легко перебирал его влажные, припорошенные снегом волосы. Солнце отражалось в его глазах, топило темную радужку янтарным блеском, золотило длинные ресницы. Красивый, отрешенно подумал Сонхва, не в силах отвести зачарованного взгляда. Слишком красивый для разбойника. Такая внешность под стать знатному вельможе, не пирату на воздушном судне. Впрочем, смог ли бы тогда Ким Хонджун быть собой? Почувствовав взгляд Сонхва, Хонджун обернулся. Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза. Облачка пара вырывались из приоткрытых губ Сонхва; лучи пробуждающегося солнца приятно согревали лицо, нежно гладили его по щекам и высокому лбу. Нарушаемая лишь стуком капель тишина между ними была почти осязаемой, и Сонхва боялся пошевелиться, чтобы не разрушить этот момент такого странного, но столь глубокого взаимопонимания. Теплая рука Хонджуна коснулась его ладони, на мгновение сплетая пальцы; поднялась выше, оглаживая косточку хрупкого запястья и смыкаясь вокруг заживших ссадин. — Идем, — нарушил он молчание, отводя глаза. Сонхва с удивлением заметил, что уши Хонджуна покраснели; впрочем, причиной тому мог быть лишь морозный воздух. — Не хочешь, чтобы команду смущало мое присутствие? — Сонхва печально улыбнулся. Хонджун остановился и заглянул в его опустившееся лицо. — Брось, ты не так уж и плох, — Сонхва засмеялся, и Хонджун облегченно вздохнул. — Во всяком случае, для человека, который провел все детство за заучиванием правильной температуры чая. Придя в каюту и опустившись на покрывало, Сонхва закрыл глаза. Приятная усталость разливалась по телу, и его неудержимо клонило в сон. Проваливаясь в темноту, он смутно почувствовал, как чужие руки осторожно накрывают его курткой. Улыбаясь охватившему грудь теплу, Сонхва заснул.