Сокровище пирата

In your presence my heart knows no shame I'm not to blame 'Cause you bring my heart to its knees Not Strong Enough - Apocalyptica

— Я могу снять маску, пока мы здесь? — спросил Сонхва чуть погодя. Хонджун кивнул и сел, помогая юноше расстегнуть ремешки. Сонхва с облегчением вздохнул, чувствуя, как холодит взопревшую кожу вечерний воздух. — Откуда тебе известно про это место? — Нашел. Когда мы останавливаемся в Вонсане, я прихожу сюда, чтобы отдохнуть от городской суеты и толпы посторонних. — Не любишь толпу? — вскинул брови Сонхва. — Тебя это удивляет? — Хонджун протянул руку и сорвал травинку. — Да, я быстро устаю от людей. Иногда хочется побыть в одиночестве наедине со своими мыслями. — Но ведь ты капитан. — Зажавший в зубах травинку Хонджун бросил вопросительный взгляд, и Сонхва пояснил: — На корабле тебе приходится всегда быть с командой, среди их шума и гомона. — Шума от них предостаточно, это верно, — рассмеялся пират. — Но одно дело чужие люди, и совсем другое — моя семья. — Вы ведь не связаны кровными узами? — Сонхва нахмурился, вспоминая, как однажды Хонджун упоминал, что родился и вырос в борделе. — Что есть кровные узы? — Хонджун пожал плечами. — Мать Сана пыталась придушить его, когда он был еще совсем младенцем; Ёсану пришлось расти среди десятка братьев и сестер, готовых прирезать друг друга ради куска хлеба. Наше рождение — лишь случайность, нелепая шутка судьбы, что связывает кровью порой совершенно разных людей. Я же предпочитаю сам выбирать свою судьбу — и тех, с кем хочу связать ее. Сонхва молча кивнул, вновь вспоминая сцены своего детства, что ложились на грудь тяжелым камнем. Слова Хонджуна были дерзкими, даже самонадеянными, но в них была своя правда. — Вы и впрямь общаетесь не как капитан и его команда, — заметил он, наконец. — Скорее, как хорошие друзья. — Мы и есть друзья, — лицо Хонджуна просветлело. — И я действительно горжусь тем, что они выбрали меня своим капитаном. — Выбрали? — Это было общее решение, — подтвердил пират. — Мы познакомились задолго до того, как у меня появился корабль, и по какой-то неведомой мне причине они посчитали, что я буду отличной кандидатурой на должность капитана. Впрочем, это мало на что влияет; все важные решения мы до сих пор принимаем совместно — полная дамо… думо… — Демократия, — с улыбкой подсказал Сонхва, вспоминая, с какой горячностью учитель Ён разносил в пух и прах «нелепые западные веяния». Хонджун махнул рукой. — Один хрен. Так или иначе, они уважают меня, а я уважаю их. — Он перекатился на живот и оперся на локти, глядя на Сонхва снизу вверх. — Ты говорил, что человек должен приложить много усилий, чтобы изменить свою жизнь к лучшему, и в этом я с тобой согласен. Мне пришлось пройти через многое, чтобы оказаться там, где я есть сейчас, но теперь моя жизнь куда лучше, чем я мог представить себе в детские годы. Сонхва тихо хмыкнул, но не стал спорить — дни, проведенные на пиратском судне, сделали его куда менее категоричным и куда более чутким. В голове снова промелькнул их разговор после того, как Хонджун снял с него кандалы, и сердце юноши сдавила неожиданная жалость. — Спрашивай, — мягко подтолкнул его Хонджун. Сонхва помолчал и опустил голову на траву рядом с пиратом. — Я никогда не задумывался о том, как живут такие, как ты, — признался он, глядя на плывущие в вышине звезды. — Я думал, что мое детство было ужасным, но расти в борделе… Не представляю, каково это. — Ну, во всяком случае, у меня была мать, — усмехнулся Хонджун. — Не то чтобы я часто ее видел, правда, — зато видел тех, кто приходил в бордель, чтобы купить ее. Забавно, как много грязи и крови марает руки тех, кто столь громко кричит о морали и чистоте. — Тогда ты и решил стать пиратом? — Это же не выбор университетской науки, птенчик, — Хонджун невесело рассмеялся. — Моя мать скончалась во время очередной беременности, когда мне было семь лет. Тогда — да; тогда я понял, что скорее сдохну, чем стану горбатиться на развращенных богачей, что используют жизни бедняков как расходный материал. Сонхва глубоко вздохнул, тоскливо глядя в небо. На душе стало тяжело. Неожиданно пальцы Хонджуна накрыли его ладонь, согревая и успокаивая; пробежали по предплечью легкой щекоткой, заставившей Сонхва улыбнуться. — Не жалей меня, — попросил Хонджун, заглядывая ему в лицо. — Я не слабая девица, нуждающаяся в опеке и покровительстве. — Любой заслуживает, чтобы о нем кто-то заботился, — возразил Сонхва. — Даже такой грязный разбойник, как я? — горько усмехнулся Хонджун. Сонхва отвел взгляд. — Не нужно этого, птичка. Я вполне научился справляться с жизненными невзгодами самостоятельно, не ища поддержки и сочувствия от других. Теперь я достаточно силен, чтобы полагаться лишь на себя, и, поверь, это пошло мне только на пользу. Меня не страшат бедность и неизвестность, я не боюсь трудностей и неудобств, и я не хочу снисхождения со стороны ребенка, что провел жизнь в окружении роскоши и слуг. Уж ты-то, надо думать, не страдал от недостатка заботы. — До пяти лет — да, — согласился Сонхва, садясь и зажимая ладони между коленями. — А потом мама умерла, и все изменилось. Хонджун молчал, глядя на него с нечитаемым выражением на дне темных глаз. Вокруг было тихо; лишь шелестела трава, потревоженная редким ветром, да срывались с тихим звоном капли с листьев акаций. Воздух заметно посвежел, но Сонхва не чувствовал холода. Яркий лунный свет лился на опушку, освещая двоих юношей, срывал маски и обнажал души. Прикрыв глаза и мерно раскачиваясь, Сонхва продолжил: — Я — внебрачный ребенок младшей дочери Пак Ёнсу и неизвестного бродяги, с которым она сбежала, едва достигнув возраста на выданье. После того, как она забеременела мной, в доме разразился скандал. Больше всех был в отчаянии ее брат, мой дядя, что никак не мог поверить в предательство сестры. Ей предлагали скрыть ребенка, избавиться от него у лекарей с помощью средства для выкидыша; отца же должны были обезглавить за то, что смел коснуться благородной девушки. Она могла сохранить свой статус и свою семью — но она отказалась от всего, избрав жизнь в страхе и нищете. Такова была и моя жизнь. Я плохо помню события тех лет, не помню ни ее лица, ни голоса — лишь тепло рук и ее последние дни, проведенные в пожирающей ее лихорадке. — Сонхва остановился, переводя дыхание и сглатывая вставшие в горле слезы. — А через какое-то время после погребения меня отыскал мой дядя. Для него я всегда был живым напоминанием о сестре, что погубила себя и бросила тень на репутацию семьи, — и единственным человеком, который мог бы наследовать его состояние. — А твой отец? — тихо спросил Хонджун. Сонхва покачал головой. — О нем мне ничего не известно. Он исчез незадолго до моего рождения, и я никогда не знал даже его имени. От дяди же я слышал лишь оскорбления и злобу в его адрес — как и от всех тех, кто шептался за моей спиной, называя ублюдком и плодом греха. Сонхва умолк, чувствуя, как по щекам потекли, наконец, горячие дорожки. Он не стыдился своей слабости — напротив, рядом с Хонджуном Сонхва наконец-то мог дать волю долго сдерживаемым чувствам. Помедлив, Хонджун придвинулся к нему и опустил голову на колени юноши, уткнувшись лбом в его дрожавшие ладони. Осторожно высвободив одну руку, Сонхва провел пальцами по волосам пирата, взъерошил жесткие прядки. Хонджун чуть слышно выдохнул, постепенно расслабляясь и доверчиво позволяя касаться себя. — Противно? — приглушенный голос Хонджуна доносился до Сонхва словно сквозь пелену. — Нет. Жалеешь меня? — Нет. Несколько минут они сидели неподвижно, деля на двоих безмолвную боль. Ветер доносил до них эхо городских часов, отбивающих десять часов ночи. Наконец Хонджун мягко отстранился и пригладил растрепавшиеся волосы. — Сонхва, могу я взглянуть на часы твоего отца? — Конечно, — отозвался после короткой паузы юноша, не зная, что удивило его больше — то, что Хонджун вдруг заговорил о часах, или же собственное имя на устах пирата. Запустив руку в карман, он извлек украшение и протянул Хонджуну. Тот взял его в руки, разглядывая круглую узорную крышку. — Знаешь, что это такое? — Я всегда думал, что это просто орнамент для красоты, — озадаченно поднял брови Сонхва. Хонджун задумчиво очертил пальцем витиеватую резьбу, обвел поблескивающий синевой камень в середине. — Ты никогда не думал о том, что твой отец может быть связан с воздушными пиратами? Сердце Сонхва пропустило удар. — Моя мать упоминала что-то подобное, — с неохотой признался он. — А что? — Этот знак — нечто вроде негласного символа всех, кто ходит под пиратским флагом, — пояснил Хонджун. — Вернее, был им в конце прошлого века. Когда я увидел эти часы в первый раз, я решил, что мне показалось, но твой рассказ заставил меня засомневаться. — Ты уверен? — напряженно спросил Сонхва, вглядываясь в серебристые линии. — Я никогда не слышал о том, что у пиратов был свой символ. — Изначально он имел другое значение, насколько мне известно. В прошлом веке среди искателей приключений ходила легенда о некоем «затерянном во времени» сокровище, и те, кто верил в нее, использовали этот знак для того, чтобы узнавать друг друга. Среди них, разумеется, было много пиратов, жаждавших несметных богатств, что сулила легенда, и вскоре этот узор утратил свой первоначальный смысл, приобретя иной. — Ясно, — кивнул Сонхва. — А что за сокровище, затерянное во времени? — Не знаю, — Хонджун покачал головой, — но могу поискать, если тебе интересно. Многие люди, слышавшие эту легенду, считали, что это выражение является метафорой, что укажет путь к тайне, и будто одержимые разбирали и изучали часовые механизмы в надежде отыскать отгадку. Разумеется, никакого результата это так и не дало — хотя, конечно, довольно любопытно то, что этот символ выбит именно на твоих часах. — Они самые обычные, — Сонхва пожал плечами. — Часовщики разбирали их, чтобы найти причину поломки, но так и не обнаружили никаких неисправностей. Внутри все так, как и должно быть; единственное, что имеет ценность — это камень, но и он еле держится на креплениях. — Это просто легенда, — улыбнулся Хонджун, возвращая часы Сонхва. — Нам пора выдвигаться, пока моя команда не решила поднять бунт. — Ладно, — согласился Сонхва, крутя в руках маску. — Поможешь надеть? Хонджун кивнул и, поднявшись на ноги, склонился за спиной у Сонхва. Осторожно убирая в сторону темные локоны, он затянул ремни и на мгновение замер; огладил затылок, зарылся пальцами в волосы, бережно массируя и лаская кожу. Сонхва тихо выдохнул, чувствуя, как пальцы Хонджуна невесомо скользят к вискам. — Что ты делаешь? Пират не ответил. Теплые маленькие ладони коснулись ушей, заправляя выбившиеся пряди, и переместились на шею, согревая и щекоча. Пробежавшись по острым позвонкам, пальцы Хонджуна сжали его плечи, провели подушечками по горячей коже под воротником рубашки. Сонхва вздрогнул и прикрыл глаза, растворяясь в нежных прикосновениях. Это было неправильно, он не должен был позволять пирату касаться себя так, — но тактильный голод давал о себе знать, заставлял желать большего. Хонджун опустился на колени позади него и легко потянул Сонхва за ошейник, вынуждая откинуть голову назад; другой рукой он продолжал поглаживать его ключицы, пробираясь под рубашку все ниже. — Хонджун… Пират судорожно вздохнул в ответ, опаляя влажным дыханием беззащитно открытую шею юноши. Чувствуя головокружение, Сонхва опустил затылок на плечо Хонджуна и вжался спиной в его широкую грудь. Жар чужого тела охватил его, опустился горячей волной в низ живота, сжимаясь в тугой пульсирующий ком. В голове было блаженно пусто. — Ты слишком взвинчен, птенчик, — шепнул Хонджун, опуская ладони на талию Сонхва. — Расслабься. Сонхва отозвался тихим стоном. Сковывавшее мышцы напряжение и впрямь отступало, сменяясь сладкой тягучей негой. Ему хотелось вплавиться в тело пирата позади, отпустить себя на волю его рук, становившихся все более настойчивыми и жадными. Покалывающее возбуждение растекалось по телу, давило на пах, и Сонхва непроизвольно прогнулся в спине, слегка раздвигая ноги. Едва понимая, что делает, он слепо потянулся рукой назад, скользнул по крепкому бедру вверх. Желание касаться и чувствовать туманило разум. Застыв на мгновение, Хонджун убрал руки и отстранился. Тепло исчезло. Едва не потеряв равновесие, Сонхва качнулся вперед, упираясь руками в сырую землю, заморгал, восстанавливая четкость зрения. Какого черта сейчас произошло? Неужели он настолько истосковался по чужим прикосновениям, что терся о пирата, словно продажная девица? — Нужно идти, — донесся до него охрипший голос Хонджуна. Обернувшись, Сонхва увидел, что он потрясен не меньше своего пленника. На щеках Хонджуна алели пятна, грудь тяжело вздымалась от сбившегося дыхания. Пошатываясь, пират поднялся на ноги, и Сонхва последовал его примеру. Глядя в спину отвернувшегося Хонджуна, юноша отчаянно пытался отыскать в себе отвращение к тому, что тот смел трогать его, — и не находил. До порта они шли в молчании.

***

— И почему я не удивлен, — пробормотал Уён, глядя на приближавшихся к кораблю Хонджуна и Сонхва. Куривший неподалеку Минги хохотнул. — Брось. Вы с Саном вроде как тоже времени не теряли — весь корабль слышал. — Потушив сигару, он засучил рукава и вышел навстречу капитану. — Все готово к погрузке, ваше превосходительство. — Хватит меня так называть, — Хонджун скривился. — Зови остальных, нужно управиться до полуночи. Отвернувшись от переговаривавшихся пиратов, Сонхва отошел в сторону. Необходимость принимать участие в перетаскивании на дирижабль тяжелых ящиков сейчас даже радовала его — лишь бы не думать о том, что произошло получасом ранее. Его тело все еще горело от чужих прикосновений, и Сонхва дернул плечами, пытаясь сбросить наваждение. Хонджун же, напротив, оправился довольно быстро, и сейчас не обращал на пленника ни малейшего внимания, бурно обсуждая что-то с Минги и подошедшими Юнхо и Ёсаном. Сонхва прикусил губу, испытывая странную легкую обиду. Неужели Хонджун просто хотел поиздеваться над ним? Кто-то хлопнул его по плечу, едва не сбив с ног. Вздрогнув, вырванный из своих мыслей Сонхва обернулся и увидел Сана и Чонхо. — Ну что, принцесса, придется тебе замарать свои белые ручки, — широко ухмыльнувшись, Сан поманил его рукой к обвязанным канатом ящикам у трапа. — Будешь вместе с Чонхо передавать груз мне и Уёну. Уронишь чего — мы уроним тебя за борт. — Не уронит, — отмахнулся Чонхо, снимая куртку и бросая ее на доки. Под тонкой тканью рубашки вырисовывался широкий разлет плеч. — Только под рукой мешаться станет. — Я буду стараться, — возразил Сонхва, чувствуя себя задетым. Чонхо недоверчиво хмыкнул. На удивление, работа пошла довольно споро. Коротко переговариваясь, пираты слаженно передавали друг другу ящики на борт, где Минги и Хонджун, зацепив канаты лебедкой, опускали их в грузовой трюм к Юнхо и Ёсану. Пот градом катился по лицу Сонхва, но он не чувствовал усталости — лишь приятную натруженность в мышцах. Воспользовавшись короткой передышкой, он стянул через голову влажную рубашку и небрежно отбросил в сторону вопреки своей обыкновенной аккуратности. Взглянувший на Сонхва из-под взмокшей челки Сан присвистнул. — А ты не такой хлюпик, каким кажешься в одежде. Может, еще чего снимешь? — Сначала ты говоришь, что он красавчик, а теперь пялишься на его тощие ребра, —возмутился Уён, пихая Сана локтем. Сонхва поперхнулся. — Ты тоже красавчик, Уён-а, — с усмешкой заверил его Чонхо. Уён расплылся в довольном оскале и показал язык надувшемуся Сану. С невольной улыбкой Сонхва поднял голову, вытирая пот со лба и сталкиваясь глазами со стоявшим на корме Хонджуном. Несколько секунд капитан неотрывно смотрел на него остановившимся взглядом, а затем, встрепенувшись, отвернулся. Когда часы пробили полночь, доки опустели. Перегнувшись через поручни, Минги зычным басом объявил, что закупил в городе всякой снеди, и новость эта была встречена восторженным воплем пиратов и кислой миной Уёна, чья поварская гордость была уязвлена до глубины души. Подобрав рубашку, Сонхва поднялся на борт и, обогнув возбужденно болтавших парней, направился было в сторону своей каюты. — Далеко собрался? — окликнул его Уён. Сонхва обернулся к нетерпеливо подпрыгивавшему повару, испытывая легкую грусть. Работая среди пиратов, он чувствовал себя до странного нужным, чего с ним не бывало прежде; сейчас же, глядя на их веселящуюся гурьбу, он снова в полной мере осознавал свою лишнесть и чуждость на этом корабле. — В свою каюту, — успокоил Сонхва Уёна, неловко комкая рубашку в руках и пытаясь прикрыть обнаженную грудь. Уён усмехнулся. — Хочешь слинять с фуршета? Ну уж нет, я один тарелки таскать не собираюсь. — На лице Сонхва появилась растерянность, и Уён, засмеявшись, весело подмигнул: — Кто работает, тот ест, верно? Если, конечно, тебе не зазорно делить стол с пиратами. — Нет, — обрел, наконец, дар речи Сонхва. — Я… я буду рад. — Отлично, — развернувшись, Уён направился к люку. — Если в ближайшее время захлопнешь рот и перестанешь изображать изваяние, успеешь принять душ. Сонхва улыбнулся и торопливо сбежал по ступенькам вслед за Уёном.