Сокровище пирата

Together in all these memories I see your smile Memories - Within Temptation

До берега они шли в полном молчании, едва поспевая за разъяренным Паком. Сонхва шел позади всех, сжимая в кармане часы и угрюмо глядя на гвардейцев, что грубо волокли перед собой пиратов. Несмотря на то, что его разум никогда не занимали мечты о сокровищах, он чувствовал себя подавленным и виноватым — и от этого ему было тошно вдвойне. Пак Хиён никогда не ценил и не любил племянника по-настоящему, видя в нем лишь средство для воплощения своих амбиций и целей; и все же, глядя в бледное лицо мужчины, Сонхва вновь ощущал себя маленьким никому не нужным мальчиком, подкидышем, не оправдавшим надежд. Снова бесполезный и никчемный, снова лишний и ни на что не годный, словно в том, что дверь так и не открылась, была его личная вина. Переведя взгляд на Хонджуна, Сонхва тяжело вздохнул. Юноша знал, что пираты были одержимы мечтой об острове Кюмо, знал, как важно было для Хонджуна попасть сюда и взглянуть на сокровища своими глазами, — а отныне единственным, что капитан будет видеть всю оставшуюся жизнь, станет решетка темницы. Едва ли теперь Сонхва стоит даже заикаться о помиловании. Страх, что поселился в его душе у ротонды, снова охватил юношу, вытесняя всякие мысли о недостижимых сокровищах. Неужели Хонджун безропотно позволит засадить себя и свою команду в тюрьму? Путники шли под сенью хвойного леса на набережье, что по-прежнему окутывал ночной сумрак. Сонхва напряженно сглотнул, видя, как пираты бросают друг на друга едва заметные взгляды. Если они решили бежать, то лучшего момента не найти. С удивительной отчетливостью Сонхва представил, как Хонджун и Ёсан охватывают шеи гвардейцев цепями кандалов, сбрасывают их тела в глубокие лесные овраги и берут Пака в заложники, беспрепятственно проходя на корабль. Сонхва видел пиратов в сражении и ни секунды не сомневался в том, кто выйдет победителем. Изо всех сил прикусив губу и сжав кулаки, юноша попытался унять поднявшуюся дрожь. Чью сторону займет он, если завяжется бой? — Пошевеливайтесь уже, — рявкнул Пак, оборачиваясь. Сонхва опустил голову, боясь, что дядя прочтет на его лице терзавшие юношу мысли. Подталкивая пиратов ружьями, гвардейцы выволокли их на высокий берег. Хонджун остановился, не обращая внимания на гневные окрики и тычки; Ёсан замер вслед за ним, пристально глядя на своего капитана. Сонхва прерывисто вздохнул и отступил обратно к лесу, готовый в любой момент броситься на помощь пиратам. Плевать, что думает о нем Хонджун, плевать, что команда видит в нем лишь пленника и избалованного богача. Он выбрал сторону. Поднявшись на скалу, Пак Хиён повернулся к покоящимся на озерной глади дирижаблям и махнул рукой. — Пожалуйста, нет! Раскатистый грохот пушек дредноута разорвал тишину, пуская крупную дрожь по земле и заглушая пронзительный, полный отчаяния и боли крик Хонджуна. Разлетевшийся на тысячу обломков пиратский корабль охватило пламя, окрасившее озеро в алый цвет. Низко и протяжно застонав, цеппелин тяжело рухнул вниз, распавшись надвое, словно скорлупа гигантского яйца, накрыл расколотую палубу дымом и огненными искрами, взмывавшими в небо. С треском рассыпались и падали резные перила; взлетели в воздух, трепеща опаленными лопастями, пропеллеры. Вода в озере забурлила, затапливая берег и поднимая на пенистых гребнях шлюпки. Хонджун медленно опустился на колени, оцепенело глядя на гибель своего любимого детища. Отблески огня плясали по его залитому слезами лицу. Сухая насыпь под его коленями поползла вниз, и Сонхва с Ёсаном одновременно бросились вперед, оттаскивая потерявшего корабль капитана от обрыва. — Вы обещали, — шептал Хонджун, вздрагивая и беззвучно плача. Сейчас он казался совсем подростком, потерянным и отчаявшимся. — Вы же обещали… — И я выполнил свое обещание, пират, — освещенный всполохами огня Пак Хиён подошел к нему, презрительно глядя на Хонджуна сверху вниз. — Твоя жалкая посудина была доставлена на буксире на остров Кюмо, чтобы навеки упокоиться в его водах, — лучший конец для этой груды металлолома. Такой же конец будет ждать крыс, что сейчас сидят в трюмах моего корабля, если ты и твой дружок хоть на мгновение решите, будто способны провести меня. Должно быть, вы полагали, что меня поразил недуг слепоты? Я не стану играть с тобой в игры, мальчишка. Сделай одолжение своей команде — позволь им добраться до тверди в целости и сохранности, коль скоро невеста моего племянника была так милостива, что просила за вас о справедливом суде. Отворачиваясь, мужчина скользнул тяжелым взглядом по юноше. Сонхва не отвел глаз, чувствуя, как поднимается внутри волна ледяного всепоглощающего гнева. Хонджун тонко всхлипывал в его руках, беспомощно уронив голову. Ёсан рассеянно поглаживал капитана по плечу, потрясенно глядя, как паровой котел, послав в небо столп искр и вспышек, медленно погружается в воду среди остатков некогда блистательного корабля. Огонь, ползущий по поверхности озера, стал угасать; затих гул пламени, жадно пожиравшего обугленные доски и обрывки цеппелина. Потрескивая тлеющими дверцами, тихо плыли по ровному зеркалу шкафы из лазарета. Пиратское судно сгинуло в черноте воды. Оттеснив Сонхва, гвардейцы подошли к Хонджуну и вздернули его на ноги, подталкивая пиратов к спуску на берег. Капитан не сопротивлялся, отрешенно ступая к покачивающимся на волнах шлюпкам. Сев на скамью, Сонхва взглянул на Ёсана. Навигатор молча смотрел перед собой по-прежнему отсутствующим взглядом, сжимая цепи кандалов. Костяшки его пальцев побелели. Доплыв до дредноута, они взобрались на борт. Сонхва не мог заставить себя посмотреть в сторону кормы корабля, где слабели, истончаясь и колеблясь, языки пламени на поверхности озера. Затянув оковы на руках пиратов, гвардейцы уволокли их на нижние палубы; Пак Хиён, не удостоив племянника взглядом, спустился вслед, оставляя юношу в одиночестве. Тяжело оперевшись на поручень, Сонхва закрыл глаза, слыша, как скрипит, поворачиваясь, якорный винт. По палубе пробежала дрожь. Загудел цеппелин, наполняясь разогревающимся газом, и корабль стал медленно подниматься в воздух, расплескивая озерную воду взревевшими пропеллерами. Они покидали остров Кюмо.

***

Последующие дни полета Сонхва провел в своей каюте, лишь изредка выходя на балкон, чтобы бросить взгляд в бескрайнее небо Западных провинций. Сидя в окружении роскошной мебели и богатых украшений, он чувствовал себя куда менее свободным и куда более несчастным, нежели будучи в каюте пиратского судна, что теперь покоилось на дне озера. Лишенный сна и аппетита Сонхва часами лежал на кровати, глядя в потолок и машинально крутя в пальцах цепочку часов — разбитых и бесполезных, как и он сам. Где-то внизу, в нескольких метрах от него, томился в камере Хонджун и его команда. Закрыв глаза, Сонхва вспоминал, как пират целовал его, гладя и лаская распаленное тело, как тонкие пальцы зарывались в черные волосы, перебирая и оттягивая, — и чувствовал, как сбегают по вискам горячие дорожки слез. Спустя неделю за окнами стал вырисовываться смутный силуэт островных хребтов, знакомый Сонхва с детства. Перегнувшись через перила балкона, юноша безучастно смотрел, как белеют горные пики, пронзающие персиковый пух облаков, как переливаются ртутью излучины рек, окружавших Чонсо. Залитые лучами рассветного солнца крыши вспыхивали золотистым пламенем и гасли в тени дирижаблей, планирующих над островом. На верхней палубе дредноута зазвенел колокол, возвещая о скором прибытии; корабль накренился и стал разворачиваться, протяжно скрипя тросами. Сонхва вздохнул, обернулся к балконной двери и вздрогнул, столкнувшись взглядом с дядей. Тихо затворив дверь, Сонхва прошел в каюту и опустился на стул, откидываясь на высокую спинку. Храня молчание, Пак Хиён неторопливо приблизился к столу, опускаясь напротив и переводя глаза на облачную гряду за окном. На витражных стеклах заблестели капельки туманной росы. Несколько минут они сидели в тишине, прерываемой лишь тиканьем напольных часов в углу каюты. — Через пятнадцать минут мы прибудем в порт Чонсо, — нарушил молчание дядя. Сонхва кивнул, изучая непроницаемое лицо мужчины. — Сразу же по прибытии корабля шайка пиратов будет отправлена в городскую тюрьму, где останется до суда и вынесения приговора. — Знаю. — Не собираешься стенать и умолять меня не отправлять их за решетку? Мне казалось, ты стал весьма близок с этими оборванцами. В частности, с их капитаном, — как там его звали, Ким Хонджун? — Зачем? — коротко спросил Сонхва, пропустив насмешку мимо ушей. — Вы все равно не согласитесь. — Не соглашусь, — склонил голову мужчина. Прищурившись, он скользнул взглядом по племяннику. — Грязи место среди грязи. Я и без того проявил удивительное снисхождение, позволив им добраться до тверди живыми — хотя, пожалуй, быстрая смерть была бы более милостивым наказанием. — За пиратство не назначается казнь через повешение, — отозвался Сонхва, чувствуя, как по спине ползет холодок. Пак Хиён улыбнулся. — Никто не станет тратить время и средства на услуги палача для членов команды, это верно. Вероятнее всего, они останутся гнить в тюрьме до скончания времен, либо же будут сосланы на рудниковые острова. Что же до капитана… Полагаю, его возмездие будет более суровым — в назидание всем, кто стремится променять честь и законопослушную жизнь на легкие деньги. — У них не было выбора, — тихо сказал Сонхва; его голос дрожал от поднимающейся внутри ярости. — Как не было его двадцать лет назад у моей матери, которую изгнали из семьи за то, что она полюбила. Вы говорите о чести, но вы никогда не относились ко мне, как к равному, презирая лишь за то, что во мне течет кровь пирата, презирая всех, кого считаете ниже себя по праву рождения. — Как ты заговорил, пробыв три недели среди пиратского отродья, подобного твоему отцу, — усмехнулся Пак. — Не ты ли смотрел свысока на бедняков и бродяг, проезжая по Чонсо в купленном на мои деньги паланкине? Впрочем, я не удивлен. Твои слова — лучшее доказательство того, что шваль всегда остается швалью, даже проведя годы среди тех, кто проявил к ней милосердие. — Милосердие? Вы растили меня как своего наследника, но я никогда не чувствовал себя свободным и счастливым, пока не оказался в плену у пиратов. Все эти годы я провел запертым в золотой клетке, окруженный людьми, не считавшими меня за человека. — Сжав резные подлокотники, Сонхва подался вперед, выплескивая всю боль и злость, бурлившие в груди. — Вы пытались сделать меня таким, как вы, пытались навязать жизнь, что была противна мне и моему сердцу. Я был слеп, но теперь ясно вижу, сколько гнуси и лицемерия в том, что вы называете «милосердием». Мне не нужны больше ваши деньги и подачки, если платой за них является свобода. Я не буду вашим наследником и мальчиком для битья, даже если мне придется болтаться на виселице рядом с Хонджуном. — И ты им не будешь, — спокойно ответил Пак Хиён, ничуть не впечатленный страстной отповедью юноши. — По уверениям лекарей, через две луны моя жена подарит мне сына, что унаследует мое имя и дело; ты же вернешься в Хосон, где возьмешь в жены Ханыль и будешь наслаждаться той свободой бедности и безвестности, которой ты так жаждешь. — Отпустите меня, — устало попросил Сонхва, вновь откидываясь на спинку стула. — Я больше не нужен вам. Дайте мне уйти, и, обещаю, я никогда впредь не напомню о себе. — Наша семья уже достаточно пострадала от скандала, устроенного твоей матерью. Я не позволю очередной грязной истории чернить нашу фамилию, когда мой воспитанник подастся в бродяги и разбойники. Ты по-прежнему Пак, хочешь ты того или нет, и ты будешь вести мирную законопослушную жизнь, возмещая убытки, понесенные мной за эти пятнадцать лет. Не тешь себя пустыми надеждами, Сонхва, — пусть ты и сблизился с пиратами за время своего пленения, но ты никогда не станешь среди них своим. Ты рос изнеженным и мягкотелым мальчишкой, неприспособленным к жизни вне поместья; таким ты и остался поныне. Не ищи приключений и авантюр, живи свой век так, как это полагается благородному мужу, и тебе не придется бесславно закончить в канаве подобно своему отцу. Скрипнули ножки стула. Пак Хиён поднялся на ноги и направился к двери. Сонхва сидел неподвижно, глядя в удаляющуюся спину мужчины. — Письмо моего отца, — вспомнил он, когда дядя уже коснулся ручки двери. — Вы обещали отдать его мне. — Ах да, — хмыкнул Пак, оборачиваясь и небрежно бросая на ковер скомканный листок бумаги. — Лишь бесполезный мусор, как и его автор. Дверь захлопнулась. Несколько секунд Сонхва продолжал сидеть, переводя дыхание и чувствуя, как злость сменяется тоскливой обреченностью. Наконец он встал и поднял с пола испещренный беспорядочными строчками листок.

***

В поместье они прибыли лишь к вечеру, проведя день среди портовой суматохи и толкотни. Входя под освещенную закатом крышу, Сонхва чувствовал, словно вступает под своды тюрьмы. Усталость гудела в ногах, отвыкших от твердой земли, голова кружилась от переполнявших ее тягостных мыслей. То и дело перед глазами вставал последний короткий взгляд Хонджуна, брошенный им на юношу из толпы конвоя, уводившего пиратов. Сонхва глубоко вздохнул, вентилируя сдавленные болью легкие, и сжал в ладони лежавшие в кармане часы. Под узорной крышкой покоилось аккуратно сложенное письмо отца. Всплеснув руками, бросилась навстречу Мина, заливаясь слезами и осыпая поцелуями руки юноши. Слушая торопливый механический голос, Сонхва вежливо улыбался онемевшими губами и пытался осторожно отстранить служанку, чувствуя себя крайне неловко. Глядя на бледное, исполненное страха и тревоги лицо девушки, он испытывал щемящую грусть — Мина была единственной в этом доме, кто искренне беспокоился о нем с самого отрочества. Промелькнула в дверях жена дяди, окинувшая Сонхва надменным взглядом; ее холеные руки оглаживали высокий округлый живот, скрытый плотной тканью ханбока. Тяжелые ставни затворились, оставляя Сонхва наедине со служанкой. Отвернувшись, юноша пошел по широкому коридору в свои покои. Странно, но среди стен, знакомых ему с раннего детства, он чувствовал себя более далеким от дома, чем когда-либо прежде. Его настоящий дом остался позади — в объятиях человека, обреченного на смерть. Приняв ванну и набросив на плечи легкий халат, Сонхва опустился на циновку у очага, баюкая в ладонях дымящуюся чашку. Он сидел, вслушиваясь в отдаленные звуки поместья, и ждал, когда погаснут огни в окнах дома, когда уйдут из сада слуги, закончив мести каменные дорожки, когда он останется один в погруженной в полумрак комнате, продуваемой ночным сквозняком. Аккуратно разглаженное письмо лежало рядом на низком столике, и тени прыгали по выцветшим строчкам, написанным рукой никогда не виденного Сонхва человека. Наконец поместье затихло. Задвинув ставни окон и потушив лампы, Мина ушла, пожелав юноше спокойной ночи. Склонившись над неровным светом тлеющих угольков, Сонхва придвинул к себе письмо. Сердце гулко билось об ребра. Мой любимый и единственный сын, Я пишу эти строки, зная, что никогда не смогу увидеть тебя, и эта мысль наполняет меня болью, которой я, без сомнения, заслуживаю. Я мог бы написать о том, что подвигло меня встать на путь пиратства и разбоя, мог бы молить тебя о прощении — но есть ли что-то, способное искупить мою вину перед тобой? Прожив жизнь, полную ошибок и сожалений, я сумел породить то единственное, что наполняет мою душу светом и надеждой на избавление от мук после смерти — тебя, мое дитя. Знай, что, хоть я и вынужден был оставить вас, мысли мои ни на одно мгновение не покидали твою мать, носящую под сердцем плод нашей запретной любви. Все, что я могу дать вам во имя отпущения своих грехов — это часы, что ты держишь сейчас в руках. Я верю, что однажды ты сумеешь достичь того, чего не смог достичь я, обретя жизнь, которую заслуживаешь. В этих часах скрыта великая сила, что способна повернуть время вспять, отворив давно запертые двери и открыв путь к сокровищам, лежащим в глубине затерянного в облаках острова. Увы! — сколько бы я не бороздил воздушные просторы, я не смог найти дороги к нему; но ты, мой сын, сумеешь преуспеть в этом, будучи гораздо умнее и прозорливее своего безрассудного отца. Повернув стрелки, ты войдешь в хранилище, полное золота и драгоценностей, вернешь утраченное и возродишь разрушенное. Но помни, что, как и в часах, настоящее сокровище кроется внутри тебя самого. Только оно является тем ключом, что способен отпереть любые замки и преграды. Лишенные сердца часы — лишь сломанная безделушка; лишенный сердца человек — лишь пустышка, обреченная на жизнь в одиночестве. Следуй зову души, мое дитя, и ты всегда найдешь дорогу к своему счастью. С безграничной любовью, Твой отец. Сонхва отодвинул письмо, тяжело дыша и чувствуя, как уходит из груди давящая тоска. Несколько минут он неподвижно сидел, глядя в угасающие угли; затем вскочил, наскоро оделся и выбежал из поместья в ночной сумрак. Тихо затворив кованые створки ворот, он бросился к городу, следуя зову своего отчаянно бьющегося сердца.