Сокровище пирата

You used to captivate me by your resonating light Now I'm bound by the life you left behind My Immortal - Evanescence

Старое, покрытое мхом и плесенью здание тюрьмы возвышалось над городом подобно склепу, мрачно глядя на юношу маленькими зарешеченными окнами. Высокая проржавевшая дверь скрипнула, впуская Сонхва внутрь, и ночное бормотание Чонсо стихло за его спиной. Осторожно ступая по истертым плиткам, Сонхва зябко кутался в накидку и прислушивался в звуки, наполнявшие неспящие коридоры темницы. Разбиваясь о пол, срывались со змеящихся под потолком труб капли, тонко выл ветер в изъеденных временем и сыростью кирпичах толстых стен. Где-то снизу раздавались короткие вскрики пленников, обреченных доживать свой век в полных крыс и чахотки подвалах. Сонхва тихо вздохнул, вдыхая тяжелый промозглый воздух, и из его рта вырвалось облачко пара. Стягивая перчатки, он поднялся на второй этаж по крутым лязгающим ступеням и прошел в левое крыло тюрьмы. В тесной приемной стоял письменный стол со стопками исписанных бумаг; утопая в полумраке, уходил вглубь этажа длинный узкий коридор с тяжелыми прочными дверями. За ними, ожидая суда, сидели не получившие еще приговора преступники. До Ён, брат Мины, вскинул глаза на Сонхва и поднялся из-за стола. — Пятая дверь справа. Времени у тебя до трех ночи, постарайся, чтобы тебя не заметили. Что с начальником? — Спит без задних ног после нашего маленького празднования, — улыбнулся Сонхва. — Спасибо, Ён. У тебя ведь не будет проблем? Махнув рукой, надсмотрщик запер стол и сбежал по лестнице вниз, оставляя юношу одного. Несколько минут Сонхва стоял, вслушиваясь в звуки шагов и голосов внизу — До Ён отдавал распоряжения стражникам; затем все стихло. Звякнув связкой ключей, Сонхва приблизился к нужной двери и, помедлив, отпер замок. Тусклый свет тесного узилища выхватывал из темноты поблескивающие на полу лужи и прикованную цепями к стене койку без покрывал и простыней. Съежившись на отсыревшей соломе и отвернувшись от двери, пленник лежал неподвижно, провалившись в болезненную тяжкую полудрему. Спутанные темные волосы рассыпались по койке, падали на подернутое бледностью лицо; темнели на кистях рук покрывшиеся корочкой ссадины. Заслышав шаги, пленник повернул голову, безучастно глядя на вошедшего отрешенным взглядом. На повязке, скрывавшей его правый глаз, багровели заскорузлые разводы крови. — Хонджун. — Смотрите-ка, кто пришел, — безо всякого выражения сказал пират, по-прежнему не двигаясь. — Мне казалось, я ясно дал понять, что не желаю больше твоего присутствия. — Не надо, — тихо попросил Сонхва, запирая за собой дверь и подходя к койке. — Я знаю, что, прогнав, ты хотел защитить меня, но в этом больше нет нужды. — Да неужели, — пробормотал Хонджун, садясь на постели и опуская голову. — Что, думаешь, твой дядя оценит твое близкое общение с пиратами? — Плевать мне, что он там оценит, — небрежно дернул плечом Сонхва, и по губам Хонджуна скользнула слабая усмешка. Опустившись на койку рядом с пиратом, Сонхва осторожно накрыл его плечи своей накидкой, отвел пряди с осунувшегося лица. Взяв в руки его маленькие заледеневшие ладони, он стал бережно растирать пальцы, согревая и разминая. Хонджун прерывисто выдохнул. Несколько минут они сидели в тишине. — Прости меня, — нарушил молчание Хонджун, не поднимая глаз. Юноша покачал головой и придвинулся ближе. — Не извиняйся. Оказаться пленником на твоем корабле — лучшее, что случалось в моей жизни. — В моей тоже, — отозвался Хонджун. На его лице мелькнула тень прежней яркой улыбки. — Все эти годы я провел в страхе показаться слабым и беспомощным, как когда-то; привык полагаться лишь на себя и не видел ничего, что не вписывалось бы в мою картину мира. С тобой я впервые почувствовал, каково это — быть по-настоящему нужным кому-то, быть принятым и понятым. Спасибо тебе, Сонхва. — И тебе, — коротко ответил Сонхва, обнимая пирата и зарываясь носом в его макушку. Хонджун прижался к нему, спрятал лицо на его груди. Накрытые накидкой плечи подрагивали. — Виселица — это довольно больно, да? — снова подал голос пленник спустя время. Сонхва прижался губами к бьющейся на виске сизой жилке, и Хонджун издал слабый полувхслип-полусмешок. — Вот черт, я бы предпочел гильотину. — Я не позволю тебе умереть, — твердо сказал Сонхва, отстраняясь и вглядываясь в лицо Хонджуна. Тот усмехнулся. — Боюсь, от твоего дозволения мало что зависит, птенчик. — А я не стану его спрашивать, — улыбнулся привычному ласковому прозвищу Сонхва. Позвякивая ключами, он протянул связку Хонджуну. — Остальные занимают другие камеры на этой стороне коридора. Стража отпущена. Сейчас половина второго ночи, в три часа — смена караула. Уходите бедняцкими кварталами за городскую стену к докам в южной бухте, там полно мелких торговцев, готовых взять на борт попутчиков за сдельную цену. Деньги вот. Пират молча смотрел на лежавшие на его коленях ключи и увесистый кошелек, набитый золотом. Затем он мягко взял Сонхва за руки, переплел их пальцы и заглянул в лицо потухшим взглядом. — Нам некуда лететь, Сонхва. Мой корабль погиб, моя команда утратила надежду. Совсем скоро твой дядя снарядит экспедицию на остров Кюмо и разобьет замки сокровищницы, обретя богатство и славу; нам же придется скитаться в нищете без дома и пристанища. Когда-то я был готов дать отпор всем ударам судьбы, зубами выгрызая себе путь к счастью, сейчас же… сейчас я устал. Я не могу больше смотреть в глаза тем, кто верил мне, и кого я подвел, утратив корабль и звание капитана. — Ты можешь вернуть его, — возразил Сонхва. Достав из кармана часы и обвязанный бечевкой сверток, он вытряхнул на ладонь слабо мерцающий турмалин и вложил его в крепления на крышке. — Поверни время вспять, Хонджун. Возроди то, что было разрушено, и возьми то, что причитается тебе. Застыв, Хонджун уставился на лежавшие перед ним часы. Протянув дрожащую руку, он провел пальцами по тонким линиям узора, обвел переливающиеся небесной лазурью грани камня. На его лице проступило понимание. — Летим с нами, — хрипло сказал, наконец, он изменившим ему голосом. — Отправимся на остров вместе, Сонхва. Эти сокровища принадлежат тебе — как и я. Сонхва покачал головой. — Я не хочу этого, Хонджун, и ты тоже. Вы были правы, говоря, что мне нет места среди вас, не здесь и не теперь. Я не хочу быть лишним, не хочу быть обузой для того, кого люблю. — Он перевел дух, пережидая болезненный спазм в горле, и горько усмехнулся: — В конце концов, я всего лишь глупая маленькая птичка, помнишь? — Самая поразительная и несравненная птичка, — улыбнулся Хонджун, смаргивая слезы. Потянувшись вверх, он легко коснулся губами уголка рта Сонхва. Громко выдохнув, юноша потянул пирата на себя, накрыл его губы поцелуем — глубоким, отчаянным, полным горькой нежности и безмолвного прощания. Хонджун забрался к нему на колени, обвил ладонями его шею, вжимаясь всем телом и толкая Сонхва на твердую стену. Они целовались все более жадно и грубо, сплетаясь языками, прикусывая и оттягивая губы, словно пытаясь украсть как можно больше у неотвратимо убегающего времени. Сонхва коснулся узкой полоски кожи под задравшейся рубашкой, огладил ямочки внизу спины, забираясь под ремень брюк пирата. Горячее острое возбуждение, приправленное тревогой и болью разлуки, разлилось внизу живота, сдавило пах, заставляя неосознанно потираться о бедра Хонджуна. — Тебя так возбуждает тюремная обстановка? — усмехнулся тот, отстраняясь и глядя на Сонхва лихорадочно блестевшим здоровым глазом. — Или это опасность быть пойманными так заводит тебя? — Меня заводишь ты, — покачал головой Сонхва, вновь потянувшись за поцелуем, но Хонджун легко соскользнул с его колен. — Я грязный, — заметил он, неловко дергая воротник. Сонхва презрительно фыркнул, и Хонджун с облегчением вздохнул. Послав Сонхва озорную улыбку, он стянул рубашку и расстегнул ремень брюк. — Ты занимался любовью с мужчиной до меня? — С тобой у меня все впервые, — честно отозвался Сонхва, умолчав, впрочем, что до Хонджуна он и не целовался-то толком. Пират переступил через упавшие на пол штаны и забрался на колени юноши, не смущаясь своей наготы. — Тогда я буду снизу, если не возражаешь. Не волнуйся, я все сделаю сам. Сонхва кивнул, будучи не совсем уверенным в том, что это должно значить, и притянул Хонджуна к себе, проникая языком между распухших губ. Сжав его бедра, он огладил большими пальцами острые тазобедренные косточки и опустил ладони ниже, разводя ноги пирата. Тот застонал, запрокидывая голову и бесстыдно потираясь вставшим членом о живот Сонхва, поймал его ладонь и втянул в рот длинные пальцы. Прильнув к груди Сонхва и прогнувшись, Хонджун положил его руки на свои ягодицы. Затуманенный желанием взгляд капитана блуждал по лицу юноши. — Коснись меня ниже, прошу. Прикусив тонкую кожу на шее Хонджуна, Сонхва скользнул пальцами в жаркую ложбинку и огладил упругое отверстие. Хонджун придушенно всхлипнул и расслабился, впуская Сонхва внутрь, приподнялся на дрожащих коленях, опускаясь вниз. Юноша поймал губами его протяжный болезненный стон, осторожно вводя пальцы глубже и лаская нежные шелковистые стеночки. Другой рукой он поглаживал налившуюся головку, пытаясь избавить любовника от неприятных ощущений. — Тебе не больно? — Мне хорошо, — выдохнул Хонджун, откинув голову и самозабвенно двигаясь на пальцах Сонхва. Тот вдруг представил, как пират точно так же насаживается на его член, и ахнул, едва не кончив в штаны. — Дай мне больше, птенчик. Ты должен растянуть меня сильнее, чтобы я смог сделать хорошо тебе. Притянув Хонджуна вплотную к себе, Сонхва развел его ягодицы шире, любуясь раскрывающимся под его пальцами отверстием и чувствуя, как отчаянно кружится голова. Хонджун постанывал в его объятиях, скулил и настойчиво прогибался, и Сонхва дико вело от такого послушного и податливого капитана. Обнаженная разгоряченная кожа слабо мерцала бисеринками пота, молочно светилась в неверном освещении камеры, вызывая мучительное желание сдавить, смять, сжать пальцами и зубами, оставив метки, что всегда будут напоминать пирату об этой ночи. Продолжая ласкать Хонджуна одной рукой, Сонхва толкнулся пальцами другой в его рот, играясь с юрким языком и гладя блестящие от слюны губы. Хонджун хитро улыбнулся и мягко укусил его, щекоча нежную кожу кончиком языка. Теряя рассудок и остатки осторожности, Сонхва толкнул пирата на койку, выгибая в спине и вздергивая подрагивающие бедра вверх; вогнал в него сразу четыре пальца, заставляя Хонджуна вскрикнуть и опустить голову. Юноша прильнул сверху и коснулся его загривка нежным поцелуем, контрастировавшим с резкими движениями рук. — Я все делаю правильно? — Немного царапаешь, полегче, — выдохнул Хонджун, сжимаясь и сдавливая пальцы Сонхва в себе. — Да, вот так. Немного глубже, вот здесь, — у него сел голос, и он задохнулся, хватая воздух ртом и дрожа опущенными ресницами, — о небо, птенчик мой, какой же ты… Сонхва улыбнулся и, растянув напряженные края, вытащил пальцы. Хонджун лежал под ним, открытый и мягкий, с требовательно разведенными бедрами и яркими пятнами на лице; нетерпеливо вздрагивающее колено пирата проехалось по паху юноши, и тот сдавленно охнул — член налился почти болезненной тяжестью. Расстегнув ремень, Сонхва стянул штаны непослушными пальцами и заколебался. Раскрасневшийся и тяжело дышавший Хонджун казался ему воплощением похоти и порока, и смущенный такой откровенностью Сонхва вдруг испугался показаться глупым и нелепым. Что, если он сделает что-то не так? Заметив смущение Сонхва, Хонджун ласково засмеялся, жмурясь и сладко прогибаясь в спине, словно сытый кот. Легко поднявшись, он снова толкнул юношу на стену, забрался на его колени и огладил чувствительную до боли головку члена. Сонхва тихо застонал и спрятал пылающее лицо в изгибе шеи пирата. — Не думай слишком много, птичка, — прошептал Хонджун, прижимаясь все теснее. — Ты все делаешь правильно, мне так сильно хочется почувствовать тебя внутри. — Слегка откинувшись назад, он приподнялся и послал Сонхва искрящуюся улыбку. — Давай же, я готов. — Я не хочу сделать тебе больно, — пробормотал Сонхва, облизывая пальцы и растирая слюну по собственному члену. Где-то за неверной границей остатков разума часть него страстно желала именно этого — сделать больно, подчинить, сломать и заставить кричать свое имя. Сгорая в пробирающем лихорадочном жаре, он скользнул головкой между бедер Хонджуна и замер, балансируя на грани между жизнью и самой сладостной смертью. — Ты первый, кого это заботит, — усмехнулся Хонджун, запрокидывая голову и тягуче медленно опускаясь на член Сонхва. Тугие мышцы поддавались давлению, охватывая все плотнее и глубже. Сонхва застонал в голос и впился пальцами в соломенную подстилку. Его разрывало между желанием зажмуриться и смотреть, не мигая, смотреть на темные заломленные брови, на закушенную губу, на струйку пота, стекающую по беззащитно открытой шее с набухшими венами. Острая щемящая нежность разлилась вдруг по телу, ударила волной под дых, отчего на глазах выступили слезы. Обхватив Хонджуна за талию, Сонхва рывком притянул его к себе, входя до упора, и затих в горячей пульсирующей глубине. Воздуха не хватало, и юноша отчаянно ловил его ртом, проглатывая рыдания и всхлипы. Хонджун обхватил ладонями его лицо, стирая большими пальцами дорожки слез и покрывая щеки, нос и лоб Сонхва беспорядочными поцелуями. — Мой хороший, — выдохнул пират, и Сонхва увидел, что он тоже плачет. — Мой птенчик, я тебя… Сонхва, я тебя так… Уткнувшись лбом в плечо Хонджуна, Сонхва сжал его бедра и мягко толкнулся внутрь. Между их телами было мокро и жарко; пальцы скользили по влажной коже, оставляли алые пятна и полосы. Хонджун поцеловал черную макушку и приподнялся, чтобы через мгновение опуститься обратно, вырывая из груди Сонхва глубокий стон. Ему хотелось подхватить пирата, вжать в койку и с силой вколачиваться в податливое тело, но мышцы сковало разморенной тяжестью. Откинувшись на холодную стену камеры, Сонхва расфокусированным взглядом смотрел, как Хонджун неторопливо покачивается на нем, привыкая к чувству заполненности. Постепенно его движения стали более быстрыми и отрывистыми, и камера наполнилась непристойными звуками шлепков и тяжелого дыхания. Сонхва подался навстречу, насаживая Хонджуна на себя, и тот слабо вскрикнул. — Больно? — Нет, нет, — простонал пират, судорожно сжимая Сонхва в себе. — Еще, пожалуйста, сильнее! Он прижался к вздымающейся груди юноши, приподнял бедра, и Сонхва сорвался, окончательно теряя себя. Неровные края кирпичной кладки царапали спину, пот заливал глаза, но он не обращал на это ни малейшего внимания. Крепко обняв Хонджуна и зарывшись лицом в его волосы, Сонхва с силой толкался вперед, растворяясь в ощущении жаркой влажной тесноты и мучительного удовольствия, накатывавшего с каждым движением. Замерший Хонджун впился ногтями в плечи Сонхва и тихо поскуливал, вздрагивая под частыми быстрыми толчками. Наслаждение, охватившее каждую клеточку тела Сонхва, стремительно нарастало, затапливало разум и разливалось перед глазами яркими слепящими вспышками. Еще несколько коротких и вместе с тем томительно долгих минут он вбивался в Хонджуна, а затем, достигнув пика, подавился вскриком, чувствуя, как проходит по телу острая дрожь. В ушах звенело. Подняв ослабевшую руку, Сонхва провел пальцами по растрепанным волосам Хонджуна, огладил позвонки на расслабленной шее. Разгоряченная кожа медленно остывала и покрывалась неприятными мурашками от стылого воздуха камеры. Между их бедрами было вязко и липко, но Сонхва это вовсе не казалось противным. Восстановив дыхание, он осторожно отстранился и вздрогнул от запоздалой мысли. — Ты не… — не договорив, Сонхва опустил взгляд вниз и увидел белесые разводы на собственном животе. — Ох. — Для первого раза ты весьма талантлив, — несколько смущенно улыбнулся Хонджун. Он привстал и слегка поморщился, чувствуя, как сокращаются растянутые мышцы входа. Сонхва помог ему лечь на койку и огляделся в поисках того, чем можно было бы вытереть стекающую по коже сперму. — Возьми мою рубашку, плевать. Сонхва покачал головой и вытянул из кармана платок. Бережно касаясь покрасневших ягодиц, он стер остатки семени, обтер свой собственный живот, отгоняя невольное любопытство — какой на вкус Хонджун? Отбросив в сторону испорченную тряпку, Сонхва наклонился к разведенным бедрам пирата и коснулся губами ямочки у паха. Хонджун засмеялся и сдвинул ноги. — Я бы с радостью дал тебе попробовать, птенчик, но у нас нет времени. — На его лице промелькнуло сожаление. — У нас вообще было слишком мало времени. Сонхва молча кивнул, понимая, что он имеет в виду не только эту ночь. Близость разлуки снова навалилась на него, пригвоздила к постели и охватила оцепенением. Как во сне, он застегнул рубашку, одернул длинные рукава и затянул пояс. Боковым взглядом Сонхва видел, как Хонджун быстро одевается и опускает в карман кошелек и часы с голубым камнем на крышке. Поднявшись, юноша встал напротив него и помог затянуть завязки накидки. Хонджун молча смотрел ему в глаза, подняв голову и нервно перебирая связку ключей. Они подались навстречу друг другу одновременно. Их прощальный поцелуй вышел медленным, нежным и легким, в противовес той исступленной страсти, что сжигала их несколько минут назад. Сонхва неторопливо ощупывал губами губы Хонджуна, ловя его дыхание и трепет опущенных ресниц, запоминал вкус и запах, который ему больше не суждено было почувствовать. Приподняв сбившуюся глазную повязку Хонджуна, Сонхва коснулся поврежденных век долгим невесомым поцелуем. Его собственные глаза были сухими — всю свою боль он выплакал в объятиях пирата в их вторую ночь, проведенную вместе. В их последнюю ночь. — Не выходите на освещенные улицы, держитесь маленьких переулков и ни к кому не приближайтесь, — глухо проговорил Сонхва, отстраняясь и жадно вглядываясь в каждую черточку лица напротив. — Как можно скорее выходите за городскую стену и идите к бухте. На рассвете в тюрьме будет обход, так что вам лучше убраться с острова до того, как объявят о побеге. — Спасибо, — отозвался Хонджун. Приподнявшись на цыпочки, он мягко коснулся острым носом кончика носа Сонхва, глубоко вдохнул и, помедлив, отступил в темноту. — Иди. Будет нехорошо, если тебя заметят. Сонхва снова кивнул. Слова прощания замерли у него на губах; он не мог заставить себя вымолвить ни звука. Прикрыв глаза, Сонхва позволил миниатюрному силуэту отпечататься в темноте век, а затем развернулся и вышел из камеры. В коридорах стояла тишина. Стол надзирателя все еще пустовал, как пустовали и посты стражников у дверей. Подходя к лестнице, ведущей на первый этаж, Сонхва бросил взгляд на часы, висевшие над столом. У пиратов оставалось сорок минут на то, чтобы покинуть темницу.

***

До поместья Сонхва добрался без приключений. Бесшумно проскользнув за калитку, он прошел в погруженный во тьму двор и отодвинул ставни окон своей комнаты. Очаг погас; лишь слабо тлели угольки на дне, освещая по-прежнему лежавшее на столике письмо. Спрятав записку отца и скинув одежду, Сонхва забрался под одеяло. Накопившаяся за день усталость отступала вместе с тревогами и сожалениями, терзавшими сердце. Сонхва закрыл глаза и слабо улыбнулся сквозь наваливающуюся дремоту. Он знал, что его разбудит известие о том, что из тюрьмы Чонсо бежали шестеро пиратов и их отчаянный капитан Ким Хонджун.