Проснись

Через открытое нараспашку окно в дом залетает тёплый и пыльный городской воздух. Приятные потоки смело гуляют по квартирным стенам, исследуют повороты внутри, скользят по светлым обоям, раздувают белые полупрозрачные шторы пышным веером, ворошат желтоватые страницы с мелким убористым текстом в толстой книге, лежащей на столе напротив окна. За этим столом сидит наш герой-математик и, прикрыв глаза, наслаждается освежающим в этот знойный солнечный день ветерком. Он сидел, расположив свои локти по бокам от раскрытой книги и обхватив ладонями свои щеки. Страницы под ним приятно шуршали, расслабляя слух, воздушные потоки залетали под чужую свободную бежевую футболку, озорно путались в золотистых и сильно отросших прядях, играясь с ними, заставляя мягкие волосы попадать владельцу в закрытые веки и рот, но студента это совершенно не беспокоило. Он сидел безмятежно наслаждаясь тишиной и приятной погодой, его лицо, умиротворенно разглаженное, не выражало никаких эмоций. Можно было даже подумать, что он спит, если бы он слабо не вздрагивал время от времени, словно от дуновения ледяного воздуха промозглой осенью. Вот только вовсе не ветер был причиной чужого испуга: что-то внешнее не могло так легко достучаться до погруженного в свои мысли героя. День за днём шло время. Как-то совсем незаметно прошла весна, не оставив после себя никаких впечатлений или воспоминаний, и наступила жаркая летняя пора, а вместе с ней вскоре пришли и летние каникулы. Под окнами многоэтажек гудели машины, копошились люди, бегущие бесконечным потоком по улицам, шумела, спешила, суетилась жизнь в своём бесконечном звучном движении, боясь упустить тёплое и счастливое время. Всё кругом цвело и распускалось во всей красе, начиная от душистых цветов, ухоженных заботливыми флористами, и заканчивая людьми, пёстрыми толпами перемещающимися по пыльным и нагретым дорогам, одевающими свои самые лёгкие и любимые наряды. Ветер, попадающий в раскрытое окно, нёс в себе эти летние городские запахи: запахи пыли и плавящегося на солнце асфальта, молодой зелени и цветущих богатством бутонов, несущих в себе глубокие и яркие ароматы. Но вся уличная суета и гул, свойственные быстрому летнему потоку жизни, всё это проходило мимо Уилла. Слишком уж глубоко он ушёл в себя, забыв об окружающих его глупостях и о важных вещах, людях, проблемах, даже об интересной математической книге, лежащей у него под носом, забыв обо всём, что только могло помешать ему сейчас. Его беспокоили мысли. Много мыслей, кружащих сейчас в его сознании бесконечным потоком, словно мини-торнадо, стягивающее опавшие листья на земле. Уильям думал о прошлом… Но не далёкие события влекли его сознание: то был конец зимы и весна… Кое-что тревожило его в этом временном промежутке: о нём он ничего не помнил. Всё события, случившиеся где-то после начала февраля, буквально стёрлись из его памяти. Но, вот странность: на его успеваемость и знание материала это никак не повлияло. Он наизусть помнил каждое выученное предложение в заданных параграфах, чуть-ли не дословно помнил весь материал, данный на уроках учителями, ни одна формула не пропала из его памяти, но вот сами воспоминания о происходящем… Они исчезли из его головы, как исчезает со временем всё ненужное и бесполезное, но Уилл понимал, что вместе с памятью внутри у него стало пропадать и что-то ещё. Странное и неясное, новое чувство поселилось у него от этого в груди, и ему студент пока не мог дать название. За место всех воспоминаний были лишь какие-то размытые и неясные очертания лиц его друзей и какой-то далёкий, словно во сне, их глухой смех, доносящийся словно сквозь водную толщу. Иногда всплывали обрывки чужих фраз, сказанные словно не в этом мире, а где-то далеко, на другой планете, а плохо работающий приёмник пытался уловить эти чужие короткие и бессмысленные отрывки, надеясь наладить связь с тем далёким миром, с той далёкой реальностью прошлого. Со временем, прошедшим, пока Уильям сидел, блуждая в своих запутанных дебрях сознания, обдуваемый приятным ветерком, он понял, что эти обрывочные и смазанные события принадлежат только одному мероприятию: его дню рождения. Почему-то это осознание его совершенно не обрадовало, напротив, если бы не то расслабленно-лëгкое состояние тела, в котором он сейчас находился, то, вместо выражения безмятежности, на его лице появилась бы угрюмая злость, а потом Уилл бы встал и начал ходить взад-вперёд по всей комнате, стремясь унять внутреннее раздражение, которое прямо сейчас с каждой секундой всё ярче разгоралось внутри, пусть и внешне студент оставался совершенно спокоен. Уильям сам не понимал от чего, но тот счастливый день вызывал в его памяти только какое-то странное отторжение, словно то были вовсе и не его воспоминания. Пытаясь разобраться, найти причину появления этих иррациональных эмоций и ощущений Уилл всё глубже погружался в свой внутренний дремучий мир, окончательно теряя связь с настоящим, и постепенно некоторые моменты стали проясняться. То «радостное» событие стало проявляться всё подробнее: с особо размытых кадров словно снимали мутную плётку; появлялись новые, другие случаи, но они были лишены каких-либо эмоциональных красок; и всё равно Уильям понимал, что в его памяти теперь безвозвратно утеряны многие моменты, и как бы он ни старался, но все вспоминания ему уже не удастся вернуть. Это осознание ввело студента в неподдельный ужас, и он слабо вздрогнул, пугаясь своих мыслей. Он стал быстро рыться в пролетающих мимо обрывочных событиях в поиске причины своей ненависти к тому дню: мимо пронеслось улыбающееся и доброе лицо Люсьена; размытый, словно в тумане, праздничный торт; поздравления Тейта, какие-то подарки и другие радостные слова, наполненные искренним участием близких для Уилла людей, и нигде не было ни намёка на грусть или несправедливость, которую тщетно искал студент. Так почему? «Потому что ты не заслуживаешь всего этого, — участливо шепнул голосок в голове, — ты не заслуживаешь поздравлений и радости, их улыбок и пожеланий, и, конечно, любви. Ты не имеешь права на счастье.» И в этот момент Уильям понял причину появления своего гнева. Он злился из-за того, что видел все эти счастливые лица, чувствовал чужую доброту, смел улыбаться в ответ и радоваться, получать подарки, хотя заслуживал лишь плевок в лицо от тех кто ему дорог, их крики и ругань в его адрес, их ненависть к такому отвратительному, как он, человеку, и если бы они всё просто взяли отвернулись от Уилла, бросили его одного, на растерзание этому жестокому миру, на растерзание саму себе, то только тогда они поступили бы верно. И с этой мыслью студенту сразу стало немного спокойнее: загадка разрешилась, всё выглядело логично, звучало нормально и естественно, так как и должно было быть всегда — справедливо. Сомнений в правдивости этой теории не возникло, неясная тайна исчезала, а значит всё хорошо. Да, всё действительно хорошо. Ты молодец Уилл. Ты всё правильно понял. Где-то там вдалеке, за пределами чужого воспалëнного сознания, послышался звучный хлопок входной двери и торопливое шуршание чьей-то одежды в прихожей. До погружённого в свои мысли Уильяма донёсся далёкий, но заметный отзвук реальности, и студент внутренне встрепенулся и начал быстро возвращаться к действительности. Через пару секунд Уилл понял откуда появился шум, и его предположение сразу подтвердилось. Быстро застучали пятки по полу, и комнату стремительным ураганом влетел Льюис. Увидев брата он сразу остановился не торопясь приближаться. Студент слышал, как прерывисто дышал младший брат — признак сильной спешки, явно хотел сообщить что-то очень важное, но почему-то сейчас он молча стоял, не решаясь подойти ближе. Когда цель была уже совсем близко, Льюис вдруг замер и лишь изучающе скользил взглядом по профилю сидящего у окна человека, оценивая его состояние и предрасположенность к диалогу. Уильям при появлении Льюиса так и остался неподвижен. Он даже не открыл глаза, чтобы посмотреть на младшего брата, и сидел, по-прежнему обнимая ладонями свои щеки, а ветер всё так же трепал его длинные золотистые пряди, глядя на которые Льюис подумал, что надо будет обязательно их подровнять. Постояв ещё немного и приоткрывая немного рот в нерешительности сказать что-нибудь, младший брат решил, что говорить всё-таки можно и, быстро сглотнув, чувствуя лёгкое волнение, неуверенно начал: — Уилл? Я тут… У меня новости есть. Хорошие, — Льюис ненадолго замолчал, подбирая нужные слова. — Я поговорил недавно с дядей Мораном, и он сказал, что с завтрашнего дня у него начинается отпуск, и он сможет отвезти нас с тобой на дачу. Подышать там свежим воздухом, а не этой городской пылью… — на этих словах Льюис почему-то вдруг сильно сконфузился и замолчал, глядя в пол, дожидаясь ответа. Его тревога была вовсе небеспочвенна, ему было за что волноваться. В последнее время самочувствие Уилла из-за чего-то ухудшилось, и его стали посещать ночные кошмары. Они приходили неожиданно, и не всегда, но каждый раз доставляли студенту большие проблемы. Бедный Уильям просыпался по ночам, охваченный страхом и ужасом, и иногда даже кричал и стонал во сне, что, конечно, не могло скрыться от его младшего брата, спящего в соседней комнате. И, как это всегда бывало в их семье, если что-то становилось известно Льюису, и эта новость его сильно беспокоила, то о ней узнавали сразу все другие родственники. Первым человеком, узнавшим от Льюиса о состоянии Уилла, стал дядя Моран. Именно ему напуганный Льюис позвонил посреди ночи, сразу после первого пережитого старшим братом ночного кошмара, и почти в ту же самую ночь был составлен план дальнейших действий. Его записали на приём к неврологу. Вскоре об этом решении родственников отправить больного к специалисту узнал сам Уильям и сразу же начал сопротивляться, говорить, что всё у него в порядке, и это обязательно пройдёт. К счастью, ему никто не поверил, и через пару дней студент уже сидел у врача в кабинете. Но Себастьян и Льюис допустили одну очень грубую и страшную ошибку: отпустили Уильяма на приём одного. Если бы рядом с ним был Льюис, то, возможно события пошли бы совсем по другому, но заботливого младшего брата рядом не оказалось, и, сидя в кабинете у невролога, Уилл смог знатно наврать, сказав про простую бессонницу. Результатом стали обычные выписанные ему снотворные препараты. Конечно, ни одно из лекарств Уильяму совсем не помогало, да и не могло помочь, но своим родным студент сказал, что на выздоровление потребуется время, так что все лишь молча и терпеливо ждали хоть каких-то улучшений. Но вот прошло уже больше двух недель, и за это время так ничего и не поменялось. У Льюиса, как у более умного в сравнении с другими родственниками человека, в глубине души зародились сомнения. У него было два объяснения происходящему: 1) врачи оказались идиотами и не смогли грамотно пораскинуть мозгами, чтобы понять истинную причину заболевания, или 2) тут что-то нечисто. Под «нечисто», он имел ввиду нечестность своего брата. Рассказал ли Уилл врачу о том, что его по настоящему беспокоило, или же оставил это в тайне, сделав историю более удобной? Льюис не знал ответа, но и спросить у старшего боялся. В своих собственных тревожных и пугающих фантазиях он представлял, как строго нахмурится Уилл, когда дело дойдёт до вопроса о его честности, как разозлится, не веря, что Льюис может в нём сомневаться, и от страха потерять доверие брата младший молчал. Предложил лишь раз сходить к другим специалистам, но Уильям ответил, что в этом нет необходимости: препараты помогут, но не сразу. Нужно просто подождать… Утопая в своих беспокойных мыслях, Льюис был готов согласиться на любую вещь, которая могла хоть немного помочь отвлечься от этого мучительного ожидания, облегчить жизнь и себе и Уильяму. Именно поэтому, узнав, что дядя Моран сможет отвезти братьев на дачу, он почувствовал несказанный восторг и сразу начал действовать. Поговорив о возможной поездке, он сразу, в тот же час, влетел домой, надеясь услышать от Уилла согласие, ведь без него вся затея пойдет крахом. Он был готов умолять своего брата стоя перед ним на коленях, если это потребуется, и его решимость становилась только сильнее, ведь Льюис понимал, что кроме смены обстановки эта поездка имеет ещё один огромный плюс: на свежем воздухе самочувствие Уилла хоть немного, но могло стать лучше, а ради этой возможности, крошечному проблеску надежды, младший брат был готов буквально на всё. Морана так же посетила здравая мысль о целительных и чудодейственных способностях свежего воздуха, которая за тем переросла в идею съездить куда-нибудь подальше от шумной столицы. Раньше, когда братья были ещё совсем маленькими, он часто отвозил их в то место, в тот уютный деревянный домик на летнее время, чтобы дети смогли хорошо отдохнуть. Иногда мужчине даже удавалось забрать мальчишек, когда они были под опекой семьи Мориарти. Он буквально вырывал их из когтей своей сестры и её супруга, дарил братьям свободу на время лета, и с тех пор ребятишкам очень полюбилось это место. Хотя они совсем не отдыхали так, как отдыхают обычно другие дети. Уильям часто уходил в поле, взяв с собой подмышку толстый учебник по ботанике и энтомологии, и с интересом изучал существующую там живность, а Льюис всё время таскался за ним хвостиком и обычно лишь молча сидел рядом, а старший ему что-то с увлечением и тихо, так, как всегда говорит Уилл, рассказывал о новых интересных фактах, взятых из научных книг. Иногда дяде Морану удавалось отыскать детишек в саду, где над цветами за день успевали пролететь самые разнообразные виды бабочек, и замечал, как на Льюиса, неподвижного, словно статуя, садилась какая-нибудь симпатичная представительница чешуекрылых, и Себастьян тогда смеялся и шутил, что это показатель того, как сильно ей приглянулся Льюис, и она хочет познакомиться с ним. Тогда смеялись все, даже спокойный Уилл, а напуганная бабочка улетела, хлопая своими большими цветными крылышками. Хорошие были времена. Теперь братья уже выросли и уже давно выучили те толстые книги наизусть, поэтому застать их, копающимися в саду, или рядом с каким-нибудь деревом, в тени кроны которого они прятали от жгучего солнца свои светлые головы, было сложно, но это место по-прежнему возбуждает в сердцах лишь самые тёплые воспоминания. Льюис тоже нередко отдавался ностальгии по тем прошедшим давно дням, и это лишь усиливало его желание отправится за город. Он был убеждён в том, что для Уильяма эта поездка была необходима, ведь наверняка он тоже иногда с удовольствием вспоминал ту насыщенную новыми открытиями и свободой жизнь, поэтому надежда в сердце Льюиса не угасала. Вдруг смена обстановки и теплые воспоминания о дачном домике смогут помочь Уиллу? Что если ему станет лучше? Гарантий нет, но… Стоит попытаться, верно? Льюис не хотел видеть, как страдает его брат. Его любимый Уильям. И в тревожном разуме Льюиса иногда всплывал тот ужасный момент, когда это всё началось. Впервые это случилось буквально через пару дней после начала студенческих каникул. В ту ночь Льюис сквозь свой сон услышал странное и неразборчивое мычание, но сначала не обратил на него никакого внимания. На тот момент он закончил десятый класс и тоже сильно вымотался за учебный год, поэтому в последнее время спал крепко, и, закрыв обратно глаза, решил, что разберётся с этим непонятным шумом позже. И это позже наступило неожиданно быстро. Не успел Льюис до конца погрузиться в мир грёз, как чей-то чужой, адский крик заставил его буквально подскочить на кровати. Любой, услышавший этот жуткий вопль, не поверил бы, что такие звуки может издавать человек. Казалось, кричало не что-то человеческое, принадлежащее к этому миру, а дьявольское и потустороннее, недоступное нашему пониманию. Звук вскоре плавно перетëк в глухой стон, и прекратился так же быстро, как и начался. Льюис полу сидел в кровати с широко раскрытыми от ужаса глазами и ошарашенно оглядывался по сторонам, не понимал, что это сейчас произошло, и что ему теперь делать. Но, когда самообладание немного к нему вернулось, он понял где сейчас прозвучал этот вопль: в соседней комнате, где спал Уильям. Младший сразу вскочил с кровати и, накинув на себя одеяло, надеясь, что оно сможет защитить его от любой смертельной опасности, побежал в комнату к брату, готовясь к чему угодно. Он распахнул дверь с почти полной уверенностью, что увидит там чужой труп, и испугался, когда рассмотрел в темноте неподвижную фигуру Уильяма на кровати, приблизился к нему, чтобы проверить дышит ли он вообще. Присмотревшись и привыкнув немного к темноте, он заметил, как одеяло в районе чужой груди спокойно поднималось и опускалось — дышит, значит живой — отлично. Льюис, почувствовал вдруг невероятную усталость и вместе с тем облегчение и плюхнулся на пол рядом с чужой постелью. Он посильнее закутался в своё одеяло и в страшном внутреннем волнении сидел, заламывая руки, сжимая в ладонях кончик мягкой и тёплой ткани, всматриваясь тщательно в лицо напротив, скрытое ночным мраком, совершенно не понимая, что вообще могло сейчас произойти, и откуда взялся этот ненормальный крик. Уж не приснилось ли ему? Постепенно Льюис стал привыкать к темноте и, решив, что в ближайшие пару часов уснуть не сможет точно, так и оставался сидеть возле чужой кровати. Он начал различать во мраке лицо брата, и даже смог разобрать эмоции, меняющиеся на его лице. Уильям сначала немного нахмурился и издал тихий стон, после которого его лицо сразу исказилось, словно в какой-то страшной, адской муке. Он задышал чаще и, явно не в силах больше вынести то, что творилось сейчас на его глазах, он повернул голову в сторону стены, надеясь больше не видеть тех сцен, что заставляли его испытывать такие страшные мучения, но по его лицу, изуродованному гримасой ужаса, было понятно, что это совсем не помогло. Льюис, наблюдая эту сцену было уже подумал, что брат снова закричит, и даже заëрзал от напряжения, вытянулся, надеясь приблизиться к Уиллу, но тот вдруг лишь тихо и очень жалобно выдохнул: — Не трогай его… И младший столько боли и отчаяния услышал в этих словах, что у него защемило сердце, но, переживая, желая помочь своему близкому человеку, он не обратил на это никакого внимания, хотя и понимал, чем может обернуться для него такая беспечность. Льюис напрягся ещё сильнее и придвинулся к чужой кровати, чтобы лучше слышать его голос. — Льюис… — во сне слабо выдохнул брат, и младший раскрыл глаза от удивления. Ему так и хотелось закричать: «Я тут. Я рядом. Со мной всё хорошо.» Но он не мог вымолвить ни слова. Лишь всё так же сидел в оцепенении, не понимая, услышат ли его вообще сейчас. И вдруг старший слегка вытянул вперёд руку, словно желая погладить знакомый детский образ из прошлого. Его пальцы потянулись вверх, перебирая воздух, кисть руки мягко задвигалась, поглаживая что-то, а Льюис почувствовал, что больше не в силах на это смотреть. Младший, теряясь от увиденного ещё сильнее, в волнении подполз к кровать ещё ближе, буквально нависая над старшим братом, поймал чужую вытянутую руку в свои ладони, и тихо, но с жаром и всей своей отзывчивостью выдохнул: — Я тут, братец… Как и ожидалось, Уильям никак не откликнулся на чужой зов, но, то ли это звук родного голоса помог, то ли кошмар стал затихать, и он немного успокоился. Его лицо разгладилось, и он снова начал дышать тихо и размеренно. Льюис от этого тоже успокоился и выпустил из своих рук ладонь брата, но сил на то чтобы встать он в себе уже не нашёл, да и не хотел их искать, чтобы не оставлять Уилла одного, поэтому так и остался сидеть возле чужой постели, пытаясь обработать произошедшее. И, как оказалось, не зря. Через какое-то время начался новый приступ, вновь сменились все те жуткие эмоции на его лице, вновь он закричал, но в этот раз уже гораздо тише, и, не выдерживая того кошмара, что творился с ним внутри его сознания, Уильям проснулся. Льюис заметил, как блеснули в темноте чужие белки распахнувшихся глаз, в ужасе слепо глядя в потолок, как часто поднималась чужая грудь, как его руки несколько секунд беспорядочно шарили по кровати, словно пытаясь что-то найти, и, перепугавшись не меньше своего брата, младший сразу вновь подскочил и навис над чужой кроватью, пытаясь поймать взгляд напуганным глаз. — Братец… Ты как? Что тебе снилось? Ты так кричал во сне… — сразу зашептал Льюис, замечая, как медленно с чужого лицо сходит ужас ночи, возвращая Уильяма в реальность. — Льюис? — тихо, не своим голосом позвал старший. Постепенно он начал успокаиваться, вглядываясь в ночную мглу, и заметил наконец знакомую светлую макушку, рядом со своей кроватью. Он приподнялся на локтях, и по его исказившемуся лицу было видно, каких усилий ему стоило это обычное действие, и начал медленно анализировать происходящее и слова младшего брата, и только через несколько секунд смог наконец ответить: — Я тебя разбудил, да? Его голос звучал хрипло и в нём всё ещё скользили нотки обречённости, но Льюис мог поклясться, что Уилл сейчас изо всех сил пытается мягко улыбаться. — Прости меня, пожалуйста… В этих словах улыбка звучала отчётливей, пытаясь сохранить мнимое спокойствие своего владельца, мол, всё под контролем, но кроме этого Льюис услышал, как на этих словах голос его брата слегка дрогнул, надломился, словно в глубоком отчаянии. На это извинение Льюис не смог ничего ответить, он лишь рассказал старшему, что только что с ним произошло, и старший мягко поблагодарил его за это, с тихим стоном опускаясь обратно на подушку, а Льюис всё так же сидел рядом, чувствуя, что даже если сейчас он отправится спать, то сон не сможет встретить ещё очень долго. Младший сказал старшему спать, а сам остался, сжав в своей руке чужую ладонь, наблюдая, как медленно его брат вновь погружается в тёмное царство сновидений. Сидя так, Льюис вдруг неожиданно вспомнил, как в детстве Уилл успокаивал его, когда он мучался от боли в сердце, так же, сжимая руку младшего в своей, покорно дожидаясь, когда брат сможет наконец спокойно заснуть. Льюис, почувствовав вдруг невероятную усталость вместе с головной болью, нагнулся вниз и уткнулся носом в краешек матраса на кровати брата. Он посидел так немного, согнувшись, чувствуя, как сползло одеяло с его плеча от этого действия, но поправить его было выше сил Льюиса. Он не хотел выпускать из своих рук ладонь брата, не хотел чтобы такой добрый и любящий, как он, человек так страдал, испытывал эти невероятные и незаслуженные муки. Да и вообще, разве хоть кто-то в этом мире заслуживает испытывать такую боль? Говорят, что каждый, даже самый последний и подлый мерзавец, погрязший в своих грехах, может быть прощён, если искренне покается в содеянном, но а его брат? Что такого тяжкого совершил он, чтобы чувствовать такие мучения? Огромное и необъятное чувство любви вдруг охватило слабое сердце, и Льюис почувствовал, как по его правой щеке скатилась одинокая слеза, которая сразу же исчезла, впитавшись в простынь. Льюису с ужасом потом вспоминал ту ночную сцену. Ему хотелось, чтобы с его братом всё было в порядке, боялся повторения той ужасной ночи, поэтому на поездку в деревню он возлагал большие надежды. К тому же вместе с ними там будет Моран. Он взрослый человек и наверняка гораздо лучше знает, что можно будет сделать в подобной ситуации. Конечно в лечебных умениях дяди стоило сомневаться, но даже если он не сможет ничем помочь, то Льюис хотя бы окажется не один в бесполезной схватке с кошмаром неизвестности. Уилл приоткрыл глаза, но головы в сторону младшего не повернул, и, глядя в стену, задумался над данным младшим братом предложением. В последнее время он всё делал довольно неторопливо, и честно говоря ему сейчас совершенно не хотелось открывать рот и говорить что либо, но Льюису ответить надо было. — Дядя Моран сказал, что сможет забрать нас в любое время. Хоть завтра, хоть послезавтра, сразу, как только мы будем готовы. Так, что? Ты не против съездить? — продолжил свою речь Льюис, видя, что Уилл не особо торопится с ответом. Уильям убрал с рук свою голову и посмотрел на свои ладони. Тонкие длинные пальцы с вечно обломанными ногтями, где-то на сгибе фаланг имелись небольшие ранки от бумаги, которые всегда заботливо заклеивал пластырем Льюис, уже превратившиеся в темные шрамы (страницы не всегда удавалось спокойно перевернуть с первого раза). А Уильям потом в тайне от брата снимал пластырь и расковыривал ранку, надеясь почувствовать лёгкую боль. Вот и сейчас он провел большим пальцем по местам на руке, где раньше алели тонкие царапины, и всё так же молчал, разглядывая свои худые руки. И вдруг студент понял, что именно сейчас ему пора дать ответ: — Хорошо. Я не против съездить. Думаю, из этого выйдет что-то хорошее, — сказал Уильям и мягко улыбнулся, глядя на Льюиса, который, услышав согласие, казалось, начал даже светиться от счастья. — Отлично… М-м… Тогда? Когда отправимся? Мне собирать вещи? — Конечно. Думаю, можно поехать уже завтра. Льюис радостно подпрыгнул. — Я тогда пойду, позвоню дяде Морану, — быстро проговорил он и убежал из комнаты, чтобы подготовится к поездке.

* * *

Пламенное солнце в зените возвышалось над пыльным городом и своим гордым жаром грозило вот-вот растопить всё кругом. Людей на улицах стало меньше, жители прятались от беспощадного зноя в тень, огромные толпы человеческих тел, которые летом от приезжих туристов становились в разы больше, сейчас неспеша рассасывались по домам, отелям и кафешкам, стремясь защититься от теплового удара. Полдень — не лучшее время для прогулки, и, к сожалению, Шерлок осознал это только сейчас, после того как намотал по городу уже около пятнадцати километров. Ноги ужасно болели, намокшая от пота ткань шорт и футболки неприятно облепляла ноги и спину. Хотелось просто упасть замертво где-нибудь в тенёчке, а лучше сразу в контейнере со льдом и проспать там до самого вечера, но Холмс не торопился что-либо делать. Любой другой человек в такой ситуации вернулся бы домой, принял освежающий душ и лег бы отдыхать до самого ужина, но только не Шерлок. Сейчас он предпочёл бы расплавиться под солнечными лучами, лишь бы только не возвращаться в квартиру, и на то у него были свои причины… С момента начала каникул наш герой-детектив был занят решением своего собственного кошмара наяву. Этот кошмар — непреодолимая, всепоглощающая и уничтожающая скука, которая медленно высасывала из Шерлока всё жизненные соки. От нечего делать у студента буквально начиналась какая-то странная ломка, и он то сидел сутками на одном и том же месте, не вставая даже за тем, чтобы поесть, а внимательный Джон стучался к нему в комнату часами и пытался хоть как-то расшевелить своего товарища, соглашаясь поиграть с ним в настольные игры; то, наоборот, шатался целыми днями по самым злачным закоулкам вселенной, возвращаясь домой только под утро (повезло, что у него был дубликат ключей от квартиры, иначе ему пришлось бы спать на улице, ведь Ватсон, услышав звонок в дверь в четыре утра, спустил бы Шерлока с лестницы). Обычно все каникулы Холмса проходили совсем по-другому. Ему и раньше было скучно сидеть в четырех стенах наедине с унылым Майкрофтом, от компании которого и вовсе иногда хотелось кричать и лезть на стену, но те времена не могли сравниться с происходящим сейчас. За этот учебный год жизнь студента успела полностью измениться. После того удачного расследования пропажи профессорской собаки другие ученики стали приходить к нему со своими собственными проблемами, словно клиенты на приём к психологу. Шерлок, конечно, всех прогонял, не забыв упомянуть, что они идиоты, но иногда среди студенческих загадок попадались действительно необычные ситуации, с которыми наш юный «следователь» мог с удовольствием скрасить монотонное время учёбы, которая с каждым днём давалась ему всё легче и легче, и внести новые интересные замечания в свой, пока ещё не доработанный, детективный метод. В общем, дел ему хватало и на скуку времени не оставалось совсем, но вот когда учебное время закончилось… Не было больше занятий с профессорами, которые воевали с Шерлоком и его безумными идеями, тем самым наполняя жизнь ученика новыми красками и ехидным смехом; не было надоедливых и глупых учеников, ищущих совета; даже морг на это время закрывался для студенческой деятельности, и нашему юному детективу оставалось только в мучениях ждать окончания летних каникул. Одна радость — Джон. Может с виду и можно было сказать, что Шерлок ни во что не ставит старания своего друга, но это было совсем не так. Эти глупые игры с ним в настольные детективы, в которых у них возникали вечные споры, или рассказы Джона о его отношениях с Мери, заканчивающиеся скандалом, ведь младший Холмс как всегда подводил весь их разговор к единственной и неизменной точке: любовь — лишь инстинкт, направленный на увеличение численности твоего собственного вида, продолжения рода — вся эта ерунда Холмса сильно забавляла, и поэтому старания его друга не пропадали даром, пусть и не могли дать всей той жизненной силы, которая питала юного детектива в стенах вуза. Кстати, у разговоров о «любви» всегда было довольно интересное продолжение: каждый раз Шерлок под конец делал логический вывод о том, что Ватсон самый настоящий консервативный дурак, на что сам будущий медик никогда не обижался, хотя и давал своему другу яростный отпор по этому суждению, но в глубине души всегда восхищался интеллектом и способностями своего друга, которые порой казались простым смертным (другим студентам) чем-то на грани фантастики, словно Шерлок — чародей, пришедший в этот бренный мир, чтобы сделать жизнь людей лучше и яснее (если бы только не его взрывной характер, который порой доводил людей, имеющих особо нежный склад характера, до слез). Но скука была не единственной причиной мучений Шерлока. Следуя одному из итогов бездействия и застоя событий в своей жизни, он погружался в чертоги разума, где иногда безвылазно сидел часами напролёт, словно находился не в стенах своей темной комнаты, покрытой вековой пылью, сидя вместе с ногами на кровати, а проводил время, расслабляясь на шезлонге в Коста-Рике и попивая прохладный коктейль; или просто бесцельно блуждал по шумной столице — каждый раз он в своей памяти возвращался в тот самый музыкальный кабинет, где впервые встретил его — студента по имени Уильям Джеймс Мориарти. И каждый раз в голове звучали одни и те же слова: «Ты бы мог заметить больше деталей.» — Что же я упустил? — вновь и вновь спрашивал у себя Шерлок, но его вопрос вечно оставался без ответа. Холмс ненавидел проигрывать и в возможность ничьей не верил тоже, поэтому этими словами ему словно бросили вызов, и сдаваться юный детектив не собирался. Раз за разом он вспоминал всё подробности того дня, пытаясь найти пропавшую деталь, но никаких результатов это не приносило, и Шерлок, неспособный принять своё поражение, жутко злился. Именно пытаясь выплеснуть свой гнев, студент наматывал километры по городу, попутно надеясь найти на его душных и жарких улицах хоть одну маленькую и незатейливую загадку (может, случайно наткнуться на какое-нибудь скромное тройное убийство?), но жизнь, как известно, — вещь довольно жестокая, поэтому все эти поиски никогда не приводили детектива к его цели, пусть и помогали ему расслабиться и забыться ночью крепким сном. В глубине души Шерлок понимал, что провести так всё летнее время попросту нельзя, даже учитывая, что летние каникулы у студентов длятся только два месяца, но этот факт почти ничего не менял, поэтому ему срочно нужно было придумать для себя хоть какое-то занятие, но тут уже появлялась другая проблема. Казалось бы, что тут сложного, найти себе увлечение на лето? Ответ прост: обыденные и повседневные вещи начинали интересовать студента всё реже: его не увлекало чтение простых книг; просмотр фильмов казался Шерлоку чем-то совершенно бессмысленным и бредовым; даже простая прогулка с друзьями или занятие любым другим видом деятельности заставляли героя стонать от отчаяния. Напряжённая интеллектуальная работа в университете изо дня в день смогла по-настоящему раскрыть способности младшего Холмса, «завести» его мозг, заставить его работать на вершине своих возможностей, и теперь от бездействия и отдыха, который так необходим другим, Шерлок начинал чувствовать почти физическую боль. Он больше не мог жить, как обычные люди. Он чувствовал острую необходимость в умственной деятельности, чтобы его внутренние шестерёнки в голове крутились без остановки, чтобы они не ржавели, но сейчас они работали зря. О, какую же невероятную скуку испытывал в это время Шерлок, бессмысленно блуждая по улицам столицы! Его буквально разрывало внутри от злости и чувства неудовлетворения… — Вот же чёрт, — тихо выругался герой-детектив, пытаясь найти подходящее, не слишком людное место чтобы покурить, и завернул за угол, направляясь вон из центра шумной столицы и забредая в места близкие к окраине, где кругом возвышались серые жилые дома. Он уже давно взмок и устал от бесконечной ходьбы, а температура, как на зло, не поднималась так высоко уже долгое время и именно сегодня достигла отметки в тридцать градусов, и Шерлок понимал, что ему пора бы вернуться наконец в квартиру и успокоиться, но сохраняя свою привычную, как выражался Джон — идиотскую упёртость, он и не думал возвращаться, лишь вновь завернул за угол, прячась в тени многоэтажки. Надо было подождать ещё хотя бы пару часов — солнце начнёт опускаться, а вместе с ним и раскалённый воздух начнёт остывать, тогда можно будет продолжить свой лишенный маршрута путь, чтобы вновь вернуться домой только под утро, вот только время безделия тянулось невероятно медленно, поэтому даже пара часов по ощущениям могла сравниться с вечностью. Нужно было срочно хоть что-то придумать, чтобы занять время, и наконец у Холмса в голове родилась идея. Студент уже давно успел выучить наизусть все места в этом городе, но лишь по карте, а в живую запомнить каждый отворот возможности ещё не предоставлялось. Кто знает, может в будущем точное знание местности ему ещё пригодится? И Шерлок спустя долгое время победно улыбнулся. Теперь его прогулки обретали настоящий смысл, а значит они уже не будут такими скучными и однообразными, и юный детектив решил не терять своё время в пустую. Холмс замедлил шаг и поднял глаза повыше, блуждая взглядом по высоким кирпичным и панельным домам: белые стены, ослепительно отражающие солнечные лучи, с множеством тёмных окон уходили далеко ввысь и, казалось, царапали своими крышами чисто-голубое небо. Такие дома — «человейники», как их называла мать Шерлока, похожие и безликие, вселяли какую-то тоску. Словно ты — герой киберпанка, только что покинул «всевышнюю элиту» и забрëл в трущобы, где пытались выжить люди, именуемые прислугой. Холмс заскользил взглядом дальше, пытаясь запомнить несуразные постройки, и медленным шагом, не торопясь покидать тень, направился дальше. Вскоре он уже начал оглядывать людей, пытаясь открыть для себя тайны их жизней, и в каждом лице этого человека подмечал интересную деталь: тут даже люди выглядели угрюмее, по сравнению с радостными и удивлёнными взглядами туристов, заполнивших центр города битком, так, что на улице из-за этих огромных человеческих стад было даже не протолкнуться. Юный детектив поморщился и, быстро преодолев освещенное место, вновь остановился в тени очередной высотки, чтобы не много перевести дыхание и остудиться. Даже в шортах и лёгкой белой футболке с нецензурной чёрной надписью на английском он чувствовал, как на его висках появляются капельки пота. Он провёл ладонью по своим чёрным кудрявым волосам и сразу чуть не обжёгся от их температуры. «Надо было остаться дома» — пронеслось в голове, но Шерлок сразу отогнал эту мысль, ведь дома ему было бы ещё хуже. Неожиданно правый карман шорт завибрировал, сообщая о звонке, и студент недовольно закатил глаза, уже заранее предполагая от кого может быть этот звонок. Он подождал пару секунд, чтобы убедиться в своей теории окончательно (он знал, сколько в среднем длится звонок от каждого человека, который только мог набрать его номер), и наконец достал телефон, щурясь и вглядываясь в тёмный дисплей, яркость которого Холмс забыл прибавить, выходя на улицу (это, конечно, можно было оправдать спешкой героя). На экране высветилось имя обонента: «Курочка ряба», и Холмс, радуясь своему верному выводу, сразу сложил в голове теорию о чем может пойти их разговор. Ничего явного на ум не проходило, ведь, когда студент покидал квартиру своего друга, внутри было прибрано, газ и воду он точно выключил и завтрак не готовил, так что спалить дом или испортить сковородку он не мог, поэтому причина звонка оставляла за собой новою и интересную загадку. Студент сразу нажал на зелёную кнопку и приготовился услышать знакомый голос. — Шерлок, привет, это я, — сразу послышалось в телефоне, и Холмс закатил глаза, услышав это идиотское уточнение. — Тут такое дело… В общем… Я тебя не отвлекаю? — Нет, ты никогда меня не отвлекаешь. Но, прошу, говори быстрее. — О… Хорошо-хорошо. Мне тут недавно позвонили родители и предложили съездить вместе с ними на юг. Конечно, я сразу согласился. Сегодня вечером уже выезжаем, так что… Квартира снова остаётся под твоим присмотром, — тут неожиданно его голос дрогнул. Явно его не радовала необходимость доверять что-то Шерлоку, зная его весьма натянутые отношения с ответственностью. — Ты прекрасно знаешь, что я надеюсь вернуться в целый дом, а не в руины. Ты ведь знаешь это? — Конечно, я знаю это. Джон, успокойся. — Ладно… Так вот… Если захочешь поговорить с моими родителями (ты же знаешь, как они тебя любят и были бы не против увидеть), то приходи где-то часов в семь. Тогда успеешь с ними поболтать. Это вроде всё. — Я тебя понял, — выдержав небольшую паузу, ответил Холмс. — Да, конечно… Тогда… Пока? Мы не увидимся ещё недели четыре, не меньше, — судя по голосу Джон был явно очень взволнован. Беспокоился за этого ребёнка-Шерлока. Как же он тут один без него вообще выживет? — Успокойся. Всё будет в порядке. Езжай и отдохни там, как следует, — «и от меня в том числе» — прибавил мысленно студент, понимая сколько в последнее время проблем он доставлял своему другу. — Точно? Ты точно уверен? Что ж, ладно. У меня не так много времени на разговоры: надо собрать вещи… Не помри тут без меня, Шерлок, ладно? — Конечно. Будь спокоен, — ответил Холмс и сразу сбросил вызов, не желая больше тратить ни своё время, ни время друга. Он прекрасно понимал, что независимо от того, как сильно его любили родители Джона, как сильно ему хотелось увидеться и попрощаться на последок со своим другом, и как плохо ему не стало бы из-за уличной духоты, в нужное время он домой не явится точно. Если уж Шерлок где-то гулял, то обычно возвращался в лучшем случае после полуночи, и сейчас он не собирался изменять своим привычкам. К тому же он прекрасно понимал, что в их компании он будет лишним, ведь родители явно захотят поговорить со своим сыном, которого не видели несколько месяцев, гораздо сильнее, чем с каким-то левым, пусть и знакомым им ребёнком, так что смысла приходить не было никакого. Лучше он встретит их, когда они вернуться отдохнувшие и довольные, и вот тогда они уже смогут как следует пообщаться. Шерлок вздохнул, и, чувствуя, как его чувство тоски и злости внутри усилилось после этого неожиданного известия, даже нахмурился, начиная ненавидеть сегодняшний день и лето в целом. Он понял, что это будут самые скучные каникулы в его жизни. Теперь рядом нет даже Джона… Над кем теперь, спрашивается, смеяться? Холмс вышел из тени многоэтажки и, чувствуя, как Солнце своей горячей лапой сразу дотронулись до его тёмной головы, сразу направился в тень следующего дома. Постояв там немного, и, решив, что делать тут больше решительно нечего, завернул в какой-то богом забытый переулок. В этом месте людей не было совсем, и невысокие пышные деревья, посаженные рядом с детским садиком, дарили земле спасительную тень, которая падала на дорогу, составляя что-то вроде крыши. Шерлок побродил там немного, не желая покидать прохладное место и от досады пнул небольшой камушек, лежащий на земле. Он проследил взглядом, как тот, тихо стукаясь об серый асфальт и отскакивая от него, звонко приземлился ровнехонько по центру на канализационный люк. В этот момент, когда камень громко ударился об металл, Шерлоку пришла сумасшедшая, но, наверное, единственно верная мысль. Чтобы не помереть от скуки в этом месте, ему бы тоже не помешало куда-нибудь съездить. Сам он не мог — денег не было. Но вот его старший брат… Шерлок даже чуть смеяться не начал. Да это насколько он уже отчаялся, что решил позвонить своему старшему брату, да ещё и с мольбой о помощи? Но выбора не было… Сейчас, после двух недель бесконечной пытки, это решение казалось самым мудрым и здравым. Шерлок вздохнул ещё раз, и, вспомнив за одно всех богов, он достал из кармана шорт свой телефон, нашёл в своём телефоне контакт «Большой зануда» и, собрав всю свою волю в кулак, дрожащими руками нажал на кнопку вызова.

* * *

Яркий белый свет скользит по огромным стеклянным окнам небоскрёбов, отражается в них ослепительными полосами. На одном из верхних этажей высотного дома в Москва-Сити стоит высокий мужчина в строгом рабочем костюме, с чёрными тщательно прилизанными волосами, некоторые особо непослушные пряди которых всё равно выбивались из причёски, и ровным, довольно красивым лицом, но оно не очень привлекало других людей из-за вечного и неосознанного выражение недовольства, которое проявлялось в чуть сведённых к переносице бровях. Он гордо свёл руки за спиной, разглядывая городские пейзажи: маленькие домики, кажущиеся игрушечными с такой огромной высоты; небольшие зелёные островки — деревья; и, конечно, крошечных, словно муравьи под ногами, людишек, представителей так называемого вида homo sapiens — человека разумного, смело давших самим себе это прозвище, и так позорно не способных его оправдать. На лице мужчины появилась широкая усмешка от этой мысли, которая не покидала его разум ни на одну секунду жизни: все люди — идиоты, не способные понять даже самых элементарных вещей. Как же это отвратительно. Но вскоре его усмешка превратилась в снисходительную улыбку, мол, может вы и лишь жалкие дураки, но я вас за это прощаю, и теперь уже он, словно лев, оглядывающий свои владения, чувствуя своё превосходство над этими ничтожествами, внимательней вглядывался в толпы бегущие внизу. Неожиданно на столе за его спиной раздались гудки телефона, и мужчина сразу обернулся на звук, всего на секунду подняв в удивлении правую бровь. На стеклянном широком столе, стоящим за ним, лежал чёрный мобильник и сообщал владельцу о входящем вызове. Ухмылка на лице мужчины стала шире. — Ты наконец-то стал раскрываться, мой маленький братец… — тихо сказал человек. Мужчина неторопливо подошёл к своему столу и нагнулся над ним, глядя на дисплей, где яркими буквами высветилось имя звонившего абонента: «Маленький зануда». Человек медленно, будто нехотя, поднял свой телефон, и ответил, предвкушая небывалое для себя наслаждение. В трубке послышался какой-то очень отстранённый глухой кашель, намекающий, что позвонивший не очень-то хотел вести диалог и тем более его начинать. Мужчина тихо выдохнул, предварительно отведя телефон от своей головы подальше, чтобы этот вздох не услышал собеседник, и, вернув предмет связи обратно к уху, сам начал говорить: — Что случилось дорогой братец? В чем причина твоего неожиданного звонка? Тебя опять все бросили, и тебе одиноко? Или у тебя опять умерла черепашка, и ты хочешь мне об этом поплакаться? — …Тогда это была не черепашка, а собака, и ты знаешь об этом! Черт, Майкрофт!.. Что б тебя… — в трубке на пару секунд повисло задумчивое молчание. — Метеоритом прижгло. Улыбка удовольствия на лице мужчины стала шире. — Так что же? Не будешь мне тут лить слезы? — игнорируя ругательства, словно довольный и толстый кот, откормленный своими ласковыми хозяевами, лежащий и нежащийся сейчас на солнышке, тихо и с нескрываемым удовольствием проговорил старший брат. — Отстань от меня. Не желаю слышать твой голос. Не звони мне больше. Никогда. — Вообще-то ты сам мне позвонил, — услужливо напомнил Майкрофт, чувствуя себя самым счастливым на земле человек. В трубке послышался какой-то странный звук, напоминающий нечленораздельное ругательство, но вскоре Шерлок взял себя в руки и, шумно выдохнув, наконец сказал: — …Возьми меня с собой на юг. В трубке сразу воцарилось гнетущее молчание, по которому можно было судить, что старший Холмс в шоке. — С какой стати я должен тебя брать? — Майкрофт сразу стал более серьёзным. Шерлок, как маленький стыдящийся ребенок, начал ковырять носком обуви довольно большую трещину в асфальте, стараясь придумать подходящий аргумент на заданный вопрос… — Хорошо… — ответил младший, и вновь воцарилась пауза, — Пожалуйста. — Ого. Поверить не могу. Неужели ты настолько отчаялся? Как же хорошо, что я записываю всё диалоги. Я поставлю это слово себе на уведомления в телефон. — Звучит так, словно ты мои голые фотки в интернет выложить хочешь. Маньяк чёртов! Хватит уже придуриваться! Возьмёшь ты меня с собой или нет? — младший уже явно выходил из себя. — Ладно-ладно. Может, для точного утвердительного ответа скажешь это ещё раз? — Вот уж нет. — Тогда я не буду тебя никуда брать, — просто и легко ответил Майкрофт. — Запомни, Шерлок: первое и единственное правило, при исполнении которого я соглашаюсь взять тебя с собой — полное и беспрекословное послушание. Давай, братец. Попроси меня ещё раз. — Пожалуйста, возьми меня с собой, — обречено выдохнул младший брат, чувствуя, что этот день станет самым худшим в истории всей его жизни… — Чудно. Что ж, так и быть. Я заеду за тобой днём после завтра. Тебе очень повезло, что я сейчас не сильно занят и смогу уделить тебе своё время. И я надеюсь ты не забыл про свой долг. На этом разговор был окончен. Убитый, уничтоженный и втоптанный в грязь всеми самыми гнусными способами Шерлок (а вернее его самолюбие) стоял в том же переулке, скрытом от солнца деревьями. За эти несколько секунд, отделяющих настоящее от последних гудков телефона, он успел сотню раз пожалеть о своём решении… Помереть, наверно, и то было бы легче… Кроме того, что сейчас младший Холмс добровольно отдавал себя на растерзание своему старшему брату, ему ещё и придётся вернуть долг, заработанный на зимних каникулах, когда Майкрофт ездил один на праздники к семье, а это означало только одно: жизнь на этих каникулах можно официально считать завершённой. А тебе, Шерлок, стоит сейчас приготовиться пахать, как рабу на плантациях. Студент страдальчески простонал, чувствуя, как в нём кипит ненависть к старшему брату, и направился дальше исследовать закоулки Московской окраины, надеясь вернуться домой только после полуночи.

* * *

Переезд Морана и братьев на дачный участок через день после согласия Уильяма на это путешествие прошёл успешно. Через несколько часов пути перед глазами семейства возник давно знакомый всем одноэтажный, но достаточно большой и уютный домик с бордовой треугольной крышей и желтоватыми стенами, потемневшими от дождей, окружённый красным забором. На территории за забором всё ещё лежали цветные шины, которые служили раньше клумбами для гладиолусов, но сейчас пустовали; по-прежнему одиноко стояла теплица, но в ней ещё не скоро что-то сможет вырасти; и сам домик с участком остались такими же, какими были несколько лет назад, но теперь уже не ухоженные и забытые они не внушали такой радости, лишь сообщали сколько ребятам предстоит работы, чтобы придать этому месту первозданный облик. Но тем не менее всё было не так уж плохо. В начале Себастьян переживал, что за три года отсутствия в этом месте живого человека со зданием могло что-то случиться: самым большим его страхом было обнаружить в доме гниющие доски или старательную работу муравьёв, но им повезло. Конечно, и без проблем тоже не обошлось. Внутри жильцов сразу встретил запах застоявшегося воздуха и многоуровневого слоя пыли и грязи, а Моран после того, как он решил исследовать дом, умудрился чихнуть пятнадцать (Уильям специально посчитал) раз подряд. Из-за всей этой грязи первые три дня были целиком убиты на уборку: открылись все окна и двери, чтобы проветрить помещение; исчезла пыль с полок и столов, паутина покинула свои углы, и дом вновь задышал новой жизнью. Шёл четвёртый день времяпровождения на даче. К этому времени все уже успели привыкнуть к этому месту, и теперь, забыв про все лишние проблемы и заботы, можно было наконец вдоволь насладиться чистым душистым воздухом и покоем, который так сложно найти, живя в шумном и людном городе, и, конечно, Уилл не стал упускать чудесной возможности отдохнуть как следует. Сейчас юный математик сидел за большим деревянным столом, где всё семейство обедало, и, возвращаясь в то же состояние, как и несколько дней назад, когда к нему обратился Льюис с предложением приехать в это место, вновь предавался своим мыслям и воспоминаниям. Теперь, теряя периодически свою память о прошедших событиях, он старался как можно чаще прокручивать в своей голове произошедшее, особенно те дорогие и приятные случаи, которые совсем не хотел забывать. Сразу в его голове всплыли знакомые картинки: как постепенно редели за окном автомобиля стройные ряды многоэтажек, когда они покидали Москву, пока высокие дома не перестали вырастать вдали вовсе; как дядя Моран невпопад своим низким басом подпевал самые разные песни на радио, чем вызывал улыбку на лицах ребят; как мимо стремительно проносились кустики и деревья, покрытые дорожной пылью; как весёлый ветер, залетающий через приоткрытые окна, мягко трепал всем путникам волосы, и, конечно, облака, которые, словно огромные белоснежные воздушные колесницы, бежали и бежали вперёд, но всегда оставались позади, не поспевая за скоростью «металлической повозки», и Уилл с досадой смотрел, как исчезают за горизонтом новые и новые шедевры удивительной природы. И следом за этой вереницей тёплых моментов в голове всплыл вопрос: «Неужели это лето пройдёт хорошо?» После всего случившегося с ним он уже давно перестал верить в такую возможность. Чем больше времени проходило с того самого дня, тем глубже и дальше он утопал в бесконечной тьме. Он почти чувствовал, как странная тёмная масса обволакивала его разум с каждым днём всё сильнее и сильнее, и мешала сопротивляться, заставляла его принять наконец своё поражение и вину, подчиниться… И Уильям, уже давно отчаявшись, устал бороться с этим ужасом. С каждым днём силы покидали его всё больше… Он всё чаще чувствовал, как по утрам его тело наливается свинцом, из-за чего буквально приходилось отрывать себя от кровати, хотя раньше этого с ним никогда не случалось. Но если бесконечную усталость и чувство разбитости ещё можно было как-то спрятать, укрыть от чужих глаз, отмахнуться и сказать, что всё нормально, то вот кошмары и крики по ночам… Над ухом раздался тихий стук металла, который почему-то именно сейчас вывел Уилла из размышлений. Этот звук исходил от ножниц, которыми сейчас ловко орудовал Льюис: он решил подстричь своему брату волосы, ведь смотреть на его выросшую за год шевелюру было довольно непривычно, даже учитывая, что они виделись друг с другом каждый день. Льюис, глядя на эти чужие длинные пряди, которые почему-то стали попадаться ему на глаза именно сейчас, испытывал стыд за то, что совсем запустил своего старшего, поэтому решил хотя бы сейчас о нём позаботиться. Тем более в таких вещах как стрижка младший мог назвать себя профессионалом благодаря опыту жизни, ведь однажды, когда он жил ещё в приюте, подрабатывал летом в парикмахерской у одной очень доброй женщины, что взяла его, не обращая внимания на возраст ребёнка, а посетители не задавали лишних вопросов, думая, что мальчик — сын этой женщины. Младший своими умелыми пальцами быстро перебирал чужие волосы, приятно оттягивал их, иногда задевая своими не очень длинными ногтями кожу головы, и эти ощущения дарили приятную расслабленность прикрывшему глаза Уиллу. Кроме звуков клацанья ножниц Уилл вскоре стал различать и другие шумы: он слышал, как стрекочут кузнечики в траве под окнами, шелестела богатая листва на стройных берёзках, где-то вдалеке звонко заголосил гордый петух, и лаяли собаки, по дому жужжали незваные гости-насекомые, попавшие внутрь через открытое окно, и теперь бились в стеклянные окна, стараясь найти выход из заточения. Кроме звуков внимание привлекли и запахи, разительно отличающиеся от городских: приятный и с детства полюбившийся Уиллу аромат скошенной травы, благоухающие цветы, радостно поднимающие к солнцу свои яркие лепестки, дополняющие душистую симфонию; запах дерева и влажности от утренней росы на траве, и каждая вещь, царящая в этой загородной экосистеме, будь то звук или аромат, создавала свой неповторимый и какой-то очень правильный покой. Не смотря на всё ужасные мысли и проблемы, что вертелись в голове у студента, он чувствовал, что тут ему, пусть потихоньку, но становится чуть-чуть легче и свободнее. Может, это только иллюзия? Хотя бы теперь его не раздражает какофония из гудков автомобилей под окнами и говора огромных человеческих стад, спешащих по своим делам. Одним словом, Уилл был глубоко благодарен своим близким, за решение отправиться сюда, чтобы отдохнуть. На столе рядом с Уильямом лежал телефон Льюиса, и старший, чтобы немного скрасить для себя время ожидания, пока младший работает над его причёской, стараясь не двигать корпусом лишний раз, поднял чужой телефон и включил его. Уилл с первого раза точно его разблокировал (Льюис так сильно любил своего брата, что поставил его имя на пароль телефона), и решил зайти в соцсети, чтобы найти там аккаунты своих сокурсников и узнать, как у них проходит лето. Льюис на своевольную выходку старшего никак не отреагировал: от Уильяма у него секретов не было никогда, поэтому ему было позволено пользоваться чужим телефоном в любое время. Спустя пару ловких движений по экрану своими тонкими пальцами, нужные люди сразу показались на дисплее: с множества фотографий на него посмотрели счастливые лица ребят, загорелые фигуры которых стояли на фоне моря или тропических растений; или же это были просто изображения человека с коктейлем в руках; другие, не такие везучие и богатые, находились всё так же в Москве или дома с родителями, но так или иначе все они радостно улыбались, показывая, как хорошо проводят лето. От этих добрых картинок на душе у студента стало чуток теплее, пусть он и не знал многих из этих ребят, некоторых вообще впервые видел (наверное они были с других факультетов). Уилл продолжил листать ленту с фотографиями, пусть уже и переставал узнавать там людей совсем, и тут неожиданно наткнулся на одно весьма необычное фото. На нём был изображён высокий юноша с чёрными кудрявыми и распущенными волосами, свободно падающими на плечи своего владельца. По внешним параметрам Уильям сразу узнал в нём того самого таинственного студента, с которым виделся в кабинете музыки. Этот парень на фотографии был в одних только красных плавках с человеком пауком и, выкрикивая какое-то, очевидно, ругательство, бежал по засыпанной песком деревянной дорожке, с маленьким водным пистолетиком в виде голубого дельфина в руках, злостно наставив это оружие на снимающего. И вся эта «композиция» выглядела до того комично, что Уилл не выдержал и улыбнулся, глядя на этого странного знакомого студента бегущего в труселях по пляжу. Сразу захотелось узнать, что это за незнакомец, и кто опубликовал эту фотографию, поэтому юный математик зашёл на аккаунт человека, опубликовавшего фото. Это был некий Майкрофт Холмс — взрослый мужчина, явно не обделённый деньгами. Фотографий в его профиле было не много, в основном изображения с каких-то собеседований в строгом деловом костюме, по которым можно было судить, какую высокую должность мужчина занимает, а такие глупые и детские снимки с отдыха можно было и вовсе посчитать по пальцам. Если сравнить его внешние характеристики с внешностью студента, то сразу становится видно, как они похожи: одинаковые чёрные волосы и темно-синие глаза, даже форма их лиц немного совпадала. Скорее всего, этот мужчина — старший брат того незнакомца. В последний раз щёлкнули ножницы, отрезая короткую прядь светлых волос, и металлический инструмент лёг на стол, а чужие тонкие пальцы левой руки сразу вплелись в пшеничные волосы, ласково разминая подушечками пальцев кожу головы. Уильям чуть прикрыл глаза в наслаждении и подался немного назад, отвечая на прикосновение. — Хочешь взглянуть, что получилось? Я могу принести зеркало, — тихо предложил Льюис. Уилл отрицательно помотал головой. Зачем ему смотреть на то, что получились, если и так понятно, что работа ответственного младшего брата всегда безупречна? Льюис понял старшего и, решив узнать, что же смотрит в его телефоне Уилл, нагнулся и положил подбородок на чужое плечо, вглядываясь в экран. И увиденное там ему сразу не понравилось. Льюис нахмурился, чувствуя, как внутри него закипает странное чувство злости. Что это за непонятный мужчина? Уилл с ним знаком? Давно? Почему не рассказал о нём своему младшему брату? Льюис думал спросить всё это потом, чтобы не рушить атмосферу спокойствия, в которой сейчас прибывал Уильям, но не выдержал, и с лёгкими нотками раздражения и недоверия в голосе спросил: — Братец, кто этот… — но эту фразу ему было не суждено закончить. Дверь, ведущая в эту комнату, резко открылась, и из-за неё показалась голова дяди Морана. Мужчина зашёл внутрь, потирая руки, и из него сразу вырвался громкий расслабленный выдох: внутри домика было гораздо прохладнее, чем на жаркой, терзаемой беспощадным солнцем улице. На его лице, успевшем немного загореть за эти четыре дня, блестели капельки пота, и на тёмно-серой футболке в области груди было видно более тёмное пятно — результат продолжительной работы на уличном пекле. Себастьян поднял футболку за кончик вверх, открывая вид на красоты своего атлетического телосложения, вытер тканью место над бровью: явно пот уже стремился вот-вот затечь ему в глаза, и, шумно выдохнув ещё раз, выпустил футболку из руки и упёрся ладонями в бока, пытаясь прийти в себя. Он часто моргал и щурился, явно не привыкнув к темному, в сравнении с улицей, помещению. Братья сразу в ожидании уставились на гостя, оглядывая его довольно уставший вид, и дожидаясь, когда он начнёт говорить. Себастьян чуть пригладил свои мокрые от пота чёрные волосы, наконец посмотрел на ребят, сразу им улыбнувшись, и начал весело говорить: — Всё готово. Как новенькая. Снова можно хоть тысячу километров на ней промотать. Речь шла про машину: пока они сюда ехали у неё спустило колесо (спасибо привычному русскому бездорожью), и, судя по всему, ремонтные работы наконец были завершены, а это означало только одно… — Теперь на речку? — сразу вскочил Льюис, — можно ведь, да? Моран улыбнулся шире. — Конечно. Только сначала приберитесь тут, — мужчина кивнул на отрезанные светлые волосы на полу, продолжая улыбаться, — Уильям, так тебе идёт гораздо больше, — Себастьян кивнул старшему и, быстро сказав, что ему нужно переодеться и умыться, покинул комнату, закрыв за собой деревянную дверь. Как только братья остались наедине, Уилл почувствовал, что ему на плечи легли чужие руки с длинными тонкими пальцами, которые сразу неосознанно слабо сжали бежевую ткань футболки под собой. — Хочешь искупаться, братец? — тихо спросил Льюис, и нагнулся вперёд, чтобы посмотреть в лицо старшему. Уильям поднял свой взгляд, увидел яркие искорки предвкушения, заплясавшие в чужих алых глазах, и не смог сдержать счастливую улыбку. — Конечно, я не так люблю плавать, как ты, но я буду рад составить тебе компанию, Льюис, — мягко сказал старший, наблюдая за сменой эмоций на лице напротив с обычного воодушевления на настоящий восторг. — Хорошо. Тогда… Я сейчас. Я мигом. С плеч исчезли чужие руки, звук торопливых шагов по деревянному полу сразу наполнил комнату, и уже буквально через пару секунд вокруг вертелся Льюис, заметая светлые пряди в совок, а после этого собирал нужные вещи. Младший умудрился сделать всё необходимое настолько быстро, что наверняка смог бы попасть в книгу рекордов Гиннесса, и, не успев моргнуть и грамотно осознать происходящее, Уилл понял, что уже сидит вместе со своим братом в машине, обнимая три больших махровых полотенца: два белых и одно красивого тёмно-синего цвета. Автомобиль долгое время стоял на солнце, поэтому внутри было удушающего жарко, от ужасного зноя перед глазами всё кругом плыло, студент почувствовал, как у него закружилась голова, в горле стало ужасно сухо, воздух словно застыл на месте, отказываясь наполнять лёгкие, и неприятное пульсирующее чувство внутри черепной коробки и желудка заставило Уильяма сразу закрыть глаза и откинуться на кресло, дожидаясь, когда они уже наконец поедут и салон внутри сможет хоть немного проветриться и остудиться. Льюис же и дядя Моран на удивление чувствовали себя гораздо лучше, словно и не замечали царившего кругом пекла, хотя им и было жарко: брат дышал немного чаще и постоянно дергал свою футболку за низ, создавая слабые потоки ветра, а Себастьян же и вовсе давно избавился от верхней части повседневной одежды и теперь стоял рядом с машиной, докуривая сигарету. Но от этой духоты яркий огонёк в глазах младшего брата сиял только ярче. «По скорей бы окунуться в воду» — угадал его мысли Уилл. Послышался звук открывшейся впереди двери: мужчина сел за руль, и сказав ещё что-то неразборчивое, должно быть, задал вопрос, готовы ли они отправляться (Уильям из-за головной боли не смог разобрать слова), и вот наконец, машина двинулась с места. Зашумели колёса по раскалённой земле, и Уильям, надеясь сделать хоть один нормальный вдох, придвинулся поближе к окну, и сразу почувствовал на своём лице слабые потоки встречного ветра, от которых стало гораздо легче. Со временем внутри стало прохладнее, и теперь студент мог спокойно сидеть, наблюдая за загородными пейзажами. Студент видел, как какой-то незнакомый полный и низкий мужичок в белой майке и синих шортах старательно пыхтел над каким-то красивым и ухоженным кустиком белых роз. На его участке была целая цветочная оранжерея, и самые разные яркие и пышные бутоны красиво свешивали свои головы, красуясь на солнце. Густой аромат от соцветий разносился ветром на многие метры вперед, и Уилл даже в машине почувствовал этот мимолётный и сладкий запах роз. Было видно, как любил хозяин участка свои растения, заботился о них, и цветы, отвечая на ласку садовода, распускались во всём своём великолепии. Встретилось по пути и ещё одно место, которое привлёкло внимание студента. На нём заботливый хозяин и отец сделал для своих детей импровизированные качели, взяв за основу полого выросший ствол одного дерева и перекинув через него две верёвки, на концах которых были завязаны большие узелки, где держалась широкая и где-то в метр длинной доска. Сейчас в тени кроны дерева вместе веселились два ребёнка: девочка лет десяти и её младший брат. Они раскачивались, весело размахивая ногами, и смеялись, рассказывая друг другу какие-то истории. Уилл слабо улыбнулся, глядя на них, вспомнив себя с Льюисом в детстве. Такие тёплые и приятные чувства наполнили болезненно пустое сердце, и тень слабой улыбки украсила его лицо. Ты не заслуживаешь этой любви. В один момент они медленно проехали мимо чьего-то домика с очень пышным и богатым садом. Ветки одной из яблонь на участке так далеко залезали за ограду, что они, словно маленькие любопытные дети, стремящиеся засунуть свои ручки в любую щель, пролезали в открытые окна в машине, и Уилл осторожно убирал эти ветки, боясь, что дерево может повредиться. Вскоре самые разные домики с цветастыми крышами, разных форм и размеров остались позади, путники выехали из деревеньки, а это означало, что осталось совсем немного. И вот автомобиль завернул в какой-то закоулок и остановился в тени высокого дуба. Место остановки было довольно сомнительным, из окна было видно лишь поле с узкой протоптанной дорожкой, а речка скрылась от глаз где-то далеко за высокими соснами, по периметру выросшими вокруг. Дядя Моран, сидел постукивая пальцами по рулю, и беспокойно оглядывал местность. — Что-то случилось? — первым среагировал Уилл. — Да не то что бы… Просто я, кажется, не там повернул… Но тут можно и дойти пешком, — мужчина махнул рукой в сторону тропинки, — вы не против прогуляться? Эта предложение возражений не встретило, напротив, радостный Льюис первым выскочил из машины и быстро распределил вещи для каждого человека (конечно, Себастьян нёс больше всех — одну большую пляжную голубую сумку, где лежали небольшие полотенца, очки для плаванья, нужные Льюису, питьевая вода и прочие вещи, а вот Уиллу почему-то оставили только всё те же 3 полотенца), компания отправилась в путь. Перед тем, как они двинулись, Уилл успел осторожно приблизиться к дяде и, вдохнув поглубже, уловил в запахе нотки алкоголя. Что ж, это объясняет, почему Моран пропустил поворот, да и в целом его лёгкое настроение. Как и всегда, дядя не изменял своим привычкам «качественного отдыха». Уильям немного приостановился, пропуская Льюиса вперёд на узкую тропинку за Себастьяном, и сам остался позади, замыкая процессию. Полянка была небольшая, но на ней росло много интересных цветов. Заканчивалась полянка выросшими по краю деревьями — древними и высокими соснами. Неожиданно из травы вспорхнула бабочка. Её большие крылья были чёрными, обведёнными по контуру белой линией. Чёрная красавица пролетела над тремя путниками и, немного покружив, села на плечо Льюиса, и, как только он сделал шаг, сразу поднялась в воздух вновь. Льюис заметил бабочку и детская радость заиграла в его красивых алых глазах. Он широко улыбнулся и взглядом стал следить за мелькающими чёрными крылышками. В траве громким гулом стрекотали кузнечики. Что-то всколыхнулось под ногами: это один из участников звучной симфонии перепрыгнул с одной травинки на другую. Мимо пролетел пушистый шмель и, покружив немного внизу, довольно облюбовал один из пышных розоватых цветочков клевера, который сразу нагнулся от груза мохнатого насекомого. Из кустов вспорхнула сорока, и захлопали её чёрно-белые крылья. Всё кругом цвело и пахло, распускалось и жило, торопясь успеть вырасти и насладиться ярким горячим солнцем за оставшееся летнее время. Моран оказался прав: стоило им пересечь поле, и приблизиться к высоким деревьям, и речка сразу выросла у всех перед глазами. На жгучем солнце переливалась тёмная вода, поблёскивала, и освежающим и влажным ветерком, дующим от неё, словно приглашала уставших от вечной жары людей окунуться и насладиться своей прохладой. Уильям вдохнул полной грудью, заходя в тень от величественных сосен, чувствуя, как ему становится гораздо легче от охватившей его тело разом прохлады, и прикрыл глаза, устало опуская плечи. Полянка находилась на небольшой возвышенности, поэтому, чтобы оказаться на пляже, надо было преодолеть довольно крутой спуск. Уилл, глядя себе на ноги в сланцах и серых носках, осторожно, боясь поскользнуться на земле, которая сохранила влагу благодаря тени высоких сосен, ступал по импровизированной лестнице, протоптанной в почве другими любителями загородного отдыха и купания. Сразу под этим выступом уже начинался песчаный, не прикрытый тенью деревьев пляж, и Уилл, ступив ногой на землю, почувствовал, как зыбкая субстанция расступилась у него под ногами. Он, недолго думая, сразу стянул со своих ступней носки и шлёпанцы и опустил ноги в нагревшийся на солнце мягкий песок. По коже сразу разлилось приятное и немного обжигающее тепло, и студент сразу зарылся пальцами песочный грунт, чувствуя, как его пальцы обволакивает жар. Он поднял взгляд и нашёл своих родных, которые уже успели выбрать на пляже место по удачнее и уложить туда сумки. Льюис стоял и своим весёлым взглядом обводил округу и когда увидел, что брат смотрит в их сторону, сразу махнул ему рукой в приглашающем жесте. — Брат, иди сюда! Мы нашли, где можно остановиться. — Ага… — прозвучал немного хриплый от жажды голос дяди Морана, — сразу видно, что это место популярно, — он указал в сторону, где лежали остатки от чужого костра, — и это не удивительно. Уильям, всё так же храня молчание, приблизился к ним, левой рукой прижимая к груди три полотенца, а в правой держа свои носки и шлёпанцы. Вместе с Льюисом он быстро расстелил на песке махровую ткань ровно в том месте, где стояли ребята: песок тут был чище всего — без камней и веток. На тёмно-синее полотенце дядя Моран сразу поставили голубую пляжную сумку и, следом за ней, с тяжёлым вздохом сел, оглядывая поблëскивающую на солнце водную гладь. Явно эти виды его не сильно впечатлили: он немного нахмурился, и обернулся в сторону места, где лежала сумка. Он открыл её, немного покопался внутри и достал бутылку с водой, которую сразу открыл и начал жадно пить, опустошив почти на половину. После этого он довольно выдохнул, убрал воду обратно в сумку, и, заложив руки за головой, лёг на полотенце, закрывая в наслаждении глаза. Идти и купаться в реке он не собирался: Моран совсем не любил купаться и предпочитал просто лениво полежать, подставив под солнечные лучи своё рельефное тело, наслаждаясь летней жарой и покоем. Льюис эту любовь дяди полежать совсем не разделял. Он, как и всегда, первым был готов окунуться в воду и мог часами проводить в ней, не вылезать, пока его чуть-ли не за уши не будут тянуть обратно на берег. Уилл тоже был не прочь окунуться и составить младшему компанию, но иногда, глядя на воду, ему становилось страшно: его пугала темнота и неизвестность, скрытая под водной толщей. Свой страх Уильям всегда прятал где-то глубоко в душе: слишком сильно хотел защитить и позаботиться о любимом Льюисе, ведь с ребёнком в воде может случиться всё что угодно. Кроме того, благодаря своей сдержанности, Уилл мог правильно определить момент, когда нужно выходить из воды, и вытащить за собой младшего брата, игнорируя его расстроенное лицо и недовольный взгляд, и к счастью Льюис никогда не обижался на Уильяма, лишь с тоской в глазах смотрел на водные красоты, высыхая на жгучем солнце. Вскоре футболка и шорты младшего уже приземлились на одно из белых свободных полотенец. — Брат, пойдём, — сказал он, избавившись от ненужной одежды, стоя в одних чёрных плавках. Младший нетерпеливо посмотрел на то, как Уилл стягивает свою футболку, и, решив хоть немного занять своё нетерпение, подошёл к пляжной сумке, покопался внутри и достал очки для плаванья, которые сразу натянул себе на лоб, после чего снова посмотрел на Уилла, который осторожно убирал свою одежду, чтобы она не помялась. Льюис же о складках на ткани совсем не заботился, хотя знал, как тяжело иногда бывает гладить вещи, но слишком уж сильно ему хотелось поплавать, поэтому его аккуратность и любовь к порядку ушли на второй план, и сейчас Льюис думал лишь о том, как бы ему поскорее окунуться в воду. Как только старший закончил снимать всё ненужное, Льюис, успевший уже натянуть очки себе на глаза и выправить из-под резинки длинную левую прядь волос, прикрывающую щеку, сразу подошёл к брату, глядя на него сквозь синеватые стекла, и взял его за запястье, чтобы через секунду потащить своего неторопливого братца в сторону реки, а Уилл, не оказывая сопротивления, спокойно шёл за младшим, глядя на горячий песок у себя под ногами. Берег был небольшой, поэтому спустя всего несколько шагов ребята оказались у самого прибоя. Льюис нетерпеливо обвёл взглядом водную кромку, разглядывая коричневатый из-за воды песок на дне, выпустил из своей хватки Уильяма и посмотрел ему в глаза. Старший увидел счастье в чужих алых глазах, скрытых за голубоватым стеклом очков. — Беги, — сразу сказал он, угадывая желание Льюиса окунуться первым, — а я сразу за тобой. Лицо младшего засияло от восторга, словно у ребёнка, которому строгие родители впервые разрешили попробовать какую-то вредную, но вкусную еду, и он осторожно на пробу зашёл в воду, оставляя брата позади. Льюис медленно, шаг за шагом шёл всё дальше, глядя себе под ноги, наблюдая, как в мутной воде поднимается песок. Но вот он неожиданно оторвался от созерцания водных глубин и посмотрел в какую-то точку на другом берегу, постоял немного, словно задумавшись о чём-то далёком, и вдруг побежал вперëд, поднимая кругом брызги. Вскоре бежать стало сложно, и Льюис, чувствуя, как восторг вспыхнул в его груди ярким пожаром, раскинул руки и упал в воду с большим всплеском. Через секунду он уже плыл, целиком мокрый, с прилипшими к лицу светлыми волосами и счастливой улыбкой. Он поднял руки, разбрызгивая кругом воду и засмеялся. — Брат! — позвал он, размахивая правой рукой, предлагая присоединиться к его веселью, и после этого снова окунулся в воду, натягивая очки для плаванья на лоб. Конечно, Уилл не остался равнодушен к чужой просьбе. Он улыбнулся, искренне радуясь за своего младшего брата, и решил не медлить, осторожно сделал один шаг вперёд, глядя себе под ноги. Холодная вода сразу обожгла его ступню, и он убрал ногу из воды, удивляясь. Глядя на то, как легко зашёл в речку Льюис, можно было подумать, что вода достаточно тёплая, но Уильям ошибся. Конечно, к началу июля она уже успела нагреться, но для Уилла этого было не достаточно. Возможно это было из-за его худобы, ведь за месяцы учёбы студент успел здорово сбросить, а может дело было в том, что это Льюис был более «морозостойким», но Уильям не мог так легко зайти в воду. Весь азарт от возможности поплавать вместе с младшим братом сразу пропал, вытесненный нежеланием простудиться. Уильям снова посмотрел на Льюиса, радостно резвящегося в воде, и, глядя на чужое счастье, желая не портить своей слабостью веселье младшему брату, решился все-таки зайти в воду. Уилл смело шагнул вперёд сразу двумя ногами и встал, привыкая. Холод неприятно обволакивал кожу, но старший терпел. Чтобы не задерживать процесс погружения ещё сильнее, он смело сделал ещё два больших шага. Ноги постепенно обволакивал мороз, но он уже не жёг так сильно как раньше. Постепенно Уилл привыкал и вскоре смог зайти в воду по колено. Льюис терпеливо наблюдал за своим братом, ждал, когда он подойдет достаточно близко, и вдруг, высчитав момент, встал, приблизился к Уильяму, и, махнув руками по темной глади, обрызгал его с ног до головы. Уилл рефлекторно закрылся руками от летящих капель, но это не спасло, и лёд обжёг его кожу. Льюис стоял рядом и смотрел на недовольное выражение брата, который, казалось, хотел накричать на младшего, за его подлую выходку, но он неожиданно успокоился, вздохнул и ласково посмотрел в глаза Льюису. Старший нагнулся, зачерпнул воду в ладони и обрызгал Льюиса в ответ. Младший засмеялся и тоже начал атаковать. Они стояли, поливали друг друга водой и смеялись, пока Уильям первым не перестал дурачиться и успокоился, получая от брата последние водные потоки. Уилл вдруг осознал, что уже давно промок целиком, даже его волосы теперь прилипали от влаги к лицу. Смысла погружаться в воду медленно, чтобы привыкнуть к холоду, больше нет. Старший улыбнулся, понимая хитрый замысел проделки Льюиса, и наконец опуститься в речку целиком. Они плавали довольно долго и просто болтали, Льюис нырял, доставая под водой камушки и ракушки, до тех пор пока Уильям не решил, что пора уже выходить на сушу, и вывел за собой своего недовольного этим решением младшего брата. Как-то совсем незаметно наступил вечер. Уильям лежал на белом полотенце на левом боку, подогнув под себя ноги и положив на голову книгу, читать которую у него не осталось сил. Ласковые и тёплые лучи закатного солнца нежно обволакивали его тело, не давая замёрзнуть. Правее лежал Льюис на животе, подложив себе руки под голову, и неторопливо размахивал в воздухе ногами. У него на голове было небольшое светло-зелёное полотенце, нужное, чтобы высушить волосы. Вопреки запрету Уилла, младший успел окунуться за день целых три раза, и сейчас, после своего последнего захода, всё ещё пытался высохнуть. Дальше расположился дядя Моран, который, не смотря на всё уговоры Льюиса, так и не соизволил оторвать своё тело от земли и искупаться хотя бы один раз. Сейчас мужчина лежал на животе и что-то быстро печатал в своём телефоне. — У тебя тут ловит? — спросил Льюис, приподнимаясь и с интересом поглядывая на дядю. — Ага… — ответил мужчина без особой заинтересованности в разговоре. Явно какой-то диалог в телефоне его привлекал в разы больше. Уильям услышал этот безразличный тон, и в его голове сразу всплыл момент, когда их компания только отправлялась к реке — запах алкоголя. Провести логическую связь было не сложно, и студент, убрав книгу с головы и приподнявшись, выглянул из-за своего брата, желая прокомментировать происходящее. — Значит, опять очередная девушка-неделька? — спросил он, стараясь скрыть в своём голосе раздражение. Губы дяди Морана недовольно дёрнулись. Мужчина оторвался от своего телефона и с какой-то странной агрессией посмотрел на Уилла. — Слушай, Уилл. Мы на отдыхе, поэтому… — Не нужно оправдываться, — перебил Уильям. — Я просто решил тебе лишний раз напомнить, как это отвратительно. — Да! Вот именно. Может ты уже прекратишь это делать? — сразу подключился Льюис. Если Уилл к похождениям Себастьяна относился больше с флегматичным спокойствием, то вот младший просто терпеть не мог подобное поведение, поэтому просто не мог оставаться в стороне. Моран вздохнул, отворачиваясь, и напечатал ещё пару слов своей подружке. После он отложил телефон и с ожиданием и явным упрёком в глазах, звучащем как: «Что-то ещё?», посмотрел на ребят. Но ему никто не ответил, братья спокойно отвернулись, не собираясь разворачивать конфликт, и легли обратно, желая насладиться отдыхом. Мужчина взглянул на них и сразу, убедившись, что их глаза закрыты, потянулся к телефону. — Только попробуй, — прозвучал голос Уилла, и юноша сразу перевернулся на другой бок, показывая Морану спину. — Или ты хочешь пошатнуть наше доверие? Впрочем, это ты взрослый. Принимаешь решения и несёшь ответственность за свою жизнь. А так же ты подаёшь нам пример. Так что не удивляйся, если однажды тебе придётся вытаскивать из ночного клуба пьяное тело одного из нас. Себастьян закатил глаза и, вздохнув ещё сильнее, лёг на спину. Он понял, что сегодня написать девушке у него точно не получится, так что оставалось лишь терпеливо ждать следующего дня или этой ночи, когда братья будут спать. Моран лежал, размышлял и смотрел на небо с причудливыми кудрявыми облаками, что тихо плыли вперёд, подгоняемые неторопливым ветром. Воздушные потоки ласково обдували тела троих путников, сушили Льюису волосы и охлаждали всех от беспощадного зноя. Солнце медленно уплывало за горизонт, а сразу за ним подкрадывался холодок, который начинал неприятно щекотать кожу. Вскоре ребята, разбуженные наступлением вечера, уже одевались, собирались и возвращались обратно домой. Не прошло и пятнадцати минут, как Уилл уже стоял возле дома и старался запечатлеть в своей капризной памяти последние моменты этого чудесного дня. На небе белый солнечный круг плавно утопал в дымке серых облаков на горизонте, стремился скрыться за слоем гордых и царственных сосен вдали; кривая высокая берёзка тянула к свету свои изогнутые ветви; в дали раздался крик петуха, встречающего закат; а над головой резвились ласточки, спешащие закончить свои дела до наступления темноты. Умиротворение, такое далёкое и забывшееся за последние дни, поселилось в груди у Уильяма. Он медленно вдохнул, наслаждаясь счастливым моментом, и закрыл глаза, надеясь, что эта секунда в его жизни продлится как можно дольше. Вскоре его позвал Льюис. Уильям зашёл в дом и успел спрятаться там до того, как из травы и теней вылезли комары, напуганные летним зноем. Вскоре Солнце скрылось, оставляя землю во власти темноты. На смену жаркому дню пришла холодная ночь, и жильцы дома стали укладываться в свои постели. Уильям спал с Льюисом в одной комнате, но у разных стен, так что поболтать им удалось ровно до того момента, как к ним зашёл дядя Моран и пожелал спокойной ночи. Старший, до этого сидевший на кровати, наконец лёг, позволяя своему телу расслабиться. Он укрылся тяжёлым одеялом и сразу утонул в мягком матрасе, закрыл глаза и совсем скоро погрузился в мир снов…