Проснись

Минул месяц с наступления нового учебного года, дождливый и пасмурный октябрь лениво раскинул над городом свои объятия. Вновь люди стали кутаться в одежду — ту, что потеплее, прятать за воротниками курток свои шеи, спасаться от мокрых луж резиновой обувью и всегда носить с собой зонт — самого верного друга в такой сезон. Темные тучи уже редко покидали небосвод, прочно и уверенно обосновавшись в воздушном пространстве, и даже буйные ветра, как они ни старались, гуляя по улицам и вырывая из рук невезучих прохожих зонты, не могли развеять их серое нашествие. Быстрые мокрые дорожки стекали по стёклам высоких окон двухэтажной университетской библиотеки. Крупные капли звучно бились о прозрачную преграду и струились вниз на металлический подоконник, создавая приятный и успокаивающий шум. Словно пытаясь повторить эти случайные звуки дождя, один небезызвестный нам студент отбивал на столешнице пальцами, на одном из которых красовалось металлическое кольцо в виде человеческого черепа, правой руки мелодию, лишённую какого-то либо ритма. Он сидел, склонившись над толстым коричневым томом латинского словаря, запустив в свои темные кудри левую руку, расположив её так, словно он пытался подпереть голову, которая никак не хотела стоять ровно и соображать, вчитываться в не самые интересные слова, и запоминать их. Это был Шерлок Холмс. Не в его привычках было сидеть в библиотеке и уж тем более читать что-то: слишком уж это всё было скучно. Он любил двигаться, изучать что-то новое, засовывать свой нос во все щели, но уж точно не в корешки книг, которые, появившись в его руках, навсегда оставались лежать на дальней полке, и, забытые всеми, покрывались многолетними слоями пыли. Но сейчас у судьбы на студента были другие планы. Обстоятельства сложились так, что кроме как в библиотеку Шерлоку пойти было больше некуда. Обычно в перерывах между занятиями на двух отделениях он успевал забежать домой и отдохнуть там от университетского шума и глупых вопросов сокурсников. К тому же занятия на втором факультете теперь проводились заочно, и не было места лучше чем своя собственная комната, чтобы самостоятельно изучать новый материал, до тех пор пока поздним вечером уставший, но очень довольный Джон не вернется домой после своей посиделки с возлюбленной Мэри Морстен и не начнет шуметь посудой, готовить и радостно рассказывать какую-то новую историю, случившуюся сегодня. Но теперь Холмс был лишен такого удовольствия: после очень серьезной ссоры с Джоном, он забрал у Шерлока ключи. Конечно, юный детектив мог воспользоваться ловкостью своих рук и открыть входную дверь без ключа, но… Он слишком сильно ценил своего друга и просто не мог так нагло пойти против чужих ограничений, пусть и никак не мог осознать причину конфликта, ведь для Шерлока это всё произошло как-то совсем глупо и неожиданно. Просто в один из дней Холмс, по своему обыкновению, забыл помыть после себя посуду. Обычно её всегда мыл Джон. Да, проворчав перед этим и обязательно упомянув то, какой же у него лучший друг безответственный, но всё же мыл, и больше никаких претензий не возникало, но в тот день Ватсон разозлился из-за этой будничной мелочи настолько сильно, что едва ли собственноручно не перевернул всё в своей же квартире вверх дном. Тогда он, буквально выпинывая Шерлока из квартиры, отнял у своего соседа ключи и сказал, что тот сможет возвращаться домой только после того, как сам его туда впустит. Холмс понимал, что столь сильный скандал не мог возникнуть из-за одной только посуды. Очевидно, причина была куда серьезнее, но в чём же именно она заключалась, увы, разобраться не помогал даже его новый доработанный за лето дедуктивным метод. А между тем у Ватсона было море поводов для обиды на своего друга детства. С тех пор, как юный детектив откопал на помойке то самое кольцо с черепом, то, казалось, что это кольцо теперь уже стало совершенно одушевленным предметом. Иногда у владельца квартиры даже скрывалось впечатление, словно они живут втроём. Один раз он заметил, что Шерлок очень долго находится в ванной, и это не могло не насторожить: обычно Холмс там совершенно не задерживался, и Джон даже иногда думал, будто его голову моет исключительно дождь. Сначала это послужило причиной для радости, ведь его друг наконец решил нормально помыться, а это большой успех и скачок в развитии к жизни в человеческом обществе! Но, увы, Джон ошибся. Шерлок вышел из ванной гордо выставляя на свет своё сияющее колечко, любуясь его приятным металлическим сиянием. Тогда то Ватсон понял, что всё это время Шерлок старательно намывал это кольцо… Иногда Джон замечал, как его друг болтает с этим колечком, или поглядывает на него с какой-то особой нежностью во взгляде, и, признаться честно, в этом не было бы ничего такого особенного, ведь Холмс частенько вел себя странно, но Ватсону всё же пришлось признать для себя со временем: он чувствовал себя брошенным. Сколько бы Джон не делал для своего друга, как бы не заботился о нём, он понимал, что в жизни Шерлока теперь ушёл на дальний план, ведь уступал металлу по всем позициям: в отличии от кольца он умел разговаривать, шуметь, навязывать свои правила, перекладывать чужие вещи под предлогом уборки. Кольцо же могло только сиять на солнце и молчать, а по тому было идеальным собеседником. Это неимоверно злило Ватсона. Но, как бы ему внутренне не было плохо от чужого безразличия, сказать об этом он не мог, ведь слова: «Я стараюсь для тебя, а ты меня не ценишь», — прозвучали бы странно, особенно когда говоришь такое кому-то вроде Шерлока. Поэтому какое-то время владелец квартиры продолжал терпеть это безобразие, но даже у такого стойкого человека как Джон, оно было не железным, и вскоре он больше не смог выносить игнорирования и вечных купаний Холмса с кольцом, словно с резиновой уточкой. Он бы ещё с ложки это кольцо кормить стал! Но и на этом претензии не заканчивались. После летних каникул Шерлок заметно изменился, и Ватсон ощущал на себе это особенно остро. Если к вечному беспорядку в чужой комнате и полной неприспособленности к жизни в одиночестве своего друга он как-то привык, взял на себя все обязанности по дому, лишь изредка ругаясь на Шерлока и заставляя его делать хоть что-то, то теперь же странности его друга приобрели совершенно новый уровень. Один раз Джон зашёл в чужую комнату, чтобы хоть немного там прибраться. Он знал, как сильно Холмс не любил, когда трогают его вещи, но иногда хлама в комнате становилось столь много, что Ватсон попросту не выдерживал. Но, словно почувствовав неладное, Шерлок оказался на «месте преступления» в тот самый момент, когда Джон уже рукой потянулся к грязной кружке, стоящей в опасной близости от края стола. Его крайне недовольный взгляд сразу дал понять, что он против столько бесцеремонного вторжения в личное пространство, но Ватсон уже не в первый раз проходил подобное, поэтому спокойно продолжил своё дело, уже готовясь услышать слова по-типу: «Я же просил не трогать ничего в моей комнате. После твоей уборки я ничего не смогу найти», — но он ошибся. Реакция Шерлока его поразила. — Когда закончишь, поставь кружку на тоже самое место, чтобы она смотрела ручкой в ту же сторону, — сказал он это очень спокойно, без привычных недовольных вздохов кривляний. Это было что-то новенькое. Шерлок и раньше очень трепетно относился к тому, как лежат его вещи, но сейчас это перешло на какой-то новый уровень. Джон уже и забыл, как стояла эта кружка, поэтому сразу остановился, удивлённо глядя на своего друга. И тот всё сразу понял, подошёл, достал чашку из чужих рук и поставил так, как считал нужным. — Если соберёшься что-то помыть в следующий раз, скажи об этом мне, или запоминай как, что и где стояло. На этом диалог был завершён, и Шерлок удалился, тихо насвистывая себе под нос какую-то мелодию. С тех пор это стало нормой, и Джон как-то спокойно свыкся с этим, даже начиная запоминать место положение некоторых вещей его друга. Сам же Холмс ориентировался в стенах квартиры, особенно своей комнаты, с поразительной точностью, зная, куда месяц назад завалился степлер, или в какой из шкафов была кинута единственная пишущая шариковая ручка. Складывалось ощущение, словно дом превратился в его собственный «оружейный склад», где он был полноценным властелином. И Джон смог принять даже это, лишь изредка наведываясь в чужую комнату и убирая там что-то исключительно под четким руководством друга. А ведь Ватсон не был домработницей, и мог не готовить для Шерлока еду, не убираться ради него по его же правилам, мог просто забить на всё это, но по-прежнему продолжал присматривать и заботиться о своем друге, надеясь хоть на слабую благодарность, а теперь он не получал даже и её. В общем, бедный Джон сорвался на первое, что только не угодило его взору — на не вымытую сожителем посуду. В глубине души он очень хотел объясниться со свои товарищем, но никак не мог найти в себе силы подойти к нему и заговорить, надеясь всё же дождаться инициативы с чужой стороны. Но, зная Шерлока, он сам понимал, что ждать вероятно придётся очень долго. Поэтому оставлял скупое молчание, всем своим видом показывая, как он зол и обижен на своего друга. Холмс же в тот роковой день даже не успел ничего понять, как уже стоял на улице со своими учебниками и тетрадями, запихнутыми кое-как в рюкзак, слушая как капли дождя падают на асфальт и на его ничем не прикрытую голову. И, судя по всему, ему ничего не оставалось кроме как, накинув куртку поверх головы и своего портфеля, чтобы хоть как-то защитить вещи и себя, вернуться обратно в университет, но в само здание его не пустили, сказав, что если он хотел затопить вуз, то мог бы тогда поступить умнее и хотя бы взять с собой ведра, чтобы набирать в них воду. После чего Шерлок, выслушав ещё какое-то количество ненужным ему наставлений, вновь оказался на улице, слушая скрип тяжёлых деревянных дверей за спиной. Идей, куда идти дальше, не осталось, поэтому Холмс по своему обыкновению отправился куда глаза глядят, а смотрел он прямо себе под ноги. И вот, следуя серым кирпичикам плитки на мокрой дороге, он подошёл к одному знакомому месту и поднял голову. Его взору предстало белое здание библиотеки, куда сам студент никогда не заходил, но туда часто бегал Джон, а Шерлок просто ждал его возвращения на улице. В этот раз ноги сами привели его в это место, и Холмс, решив поверить в судьбу, осторожно зашёл внутрь. И ему повезло. Никого из посетителей или персонала в тот момент в помещении как раз не оказалось, поэтому студента, с которого лился чуть ли не целый Ниагарский водопад, никто не заметил. Он быстро забежал за самый первый поворот, передвигаясь на носочках, в попытке следить как можно меньше, что, впрочем, совсем не помогало, и направился вперёд, изучая незнакомое ему до этого помещение. Он шёл по огромному с высокими потолками зданию, с белыми колоннами, и круглыми люстрами в потолке, излучающими ровный белый свет. Библиотека внутри хранила ощущение торжественности и величия. На полу красивыми узорами была уложена мраморная плитка, на которой наверняка были очень хорошо видны следы от чьих-то мокрых ботинок и капли с других элементов одежды. Светлые тона делали здание визуально изнутри ещё больше, и Шерлок невольно засмотрелся на богатое внутреннее убранство этого помещения, но быстро одумался, вспомнив, что за ним сейчас наверняка тянется целая река, и пошёл дальше, надеясь поскорее забежать и укрыться в какой-нибудь угол. И вот: большие открытые белые двери впереди, за которые Холмс поспешил шмыгнуть и оказался в читальном зале. Тут тоже никого живого студент не повстречал: видимо в такую погоду в библиотеку, да и в целом на улицу решит сунуться только совсем отбитый человек, что не могло ни радовать. Он нашёл самый дальний от входа шкаф с книгами, и уселся на стул, продвигаясь ближе к батарее под подоконником, в надежде немного обсохнуть. Он снял с себя куртку и положил её на соседнюю батарею, туда же вскоре отправились остальные промокшие вещи, которые от потопа не смог уберечь даже портфель. Благо, в начале этого учебного года писать приходилось не так много, поэтому за промокшие тетрадки, в которых от чернил остались одни лишь разводы, он совсем не переживал. Студент вплотную сел к подоконнику, ставя на него локти и прижимая свои длинные ноги к батарее, чтобы скорее обсохнуть. Он прикрыл глаза, положив лицо в свои ладони, сгибая спину, и стал смотреть, как по стеклу скатываются быстрые водяные дорожки, наслаждаясь шумом дождя. Пожалуй, за несколько недель прошедшей учебы, этот момент можно было назвать самым спокойным и расслабляющим. Если бы ещё только не мешалась неприятно прилипающая к телу одежда, но с этой мелочью Шерлок как-то быстро смирился, словно даже и забыв про неё совсем, лишь иногда в процессе раздумий неловко проводил своими плечами, пытаясь хоть немного убрать давление мокрой ткани. Студента, блуждающего в своих потаённых чертогах разума, охватила странная дремота и глаза сами собой закрылись целиком. Мысли лениво ползли друг за другом, пытаясь хоть как-то проанализировать сложившуюся ситуацию, и другие не самые приятные моменты, произошедшие за последний месяц, и найти из этого всего какой-то выход. Конечно, Холмс никогда не относился к тому типу людей, что всегда со своей ответственностью подходят к решению своих проблем. Он скорее просто плыл по течению, полностью доверяя случаю и веря в лучшее до самого последнего момента. Даже сейчас, будучи выгнанным из квартиры, промокшим насквозь, и вынужденным найти убежище от дождя в том месте, существование которого он настойчиво игнорировал всю свою жизнь, он умудрялся думать о чем-то более приятном, доверяя своей судьбе. Вот и сейчас, в его уставшем сознании прийти к какому-то здравому решению не представлялось возможным, и Шерлок, подняв на секунду брови, мысленно удивляясь своей внезапной сонливости, решил отложить всё «ненужное» до более удачного случая. Слабость быстро взяла свое, и студент не заметил, как его голова медленно сползла с ладоней и очутилась на подоконнике. Только по твердости поверхности он понял, что что-то не так, и подложил руки себе под голову, проваливаясь в глубокий сон. Когда он проснулся, за окном уже стало достаточно темно, и свет во всей библиотеке был уже выключен. Работала лишь одна аленькая лампа, стоящая над столом поблизости, но её света хватало, и Шерлок, часто моргая, быстро смог привыкнуть к этому нежному и мягкому освещению, полностью просыпаясь. Пока он спал, его одежда целиком высохла, только на спине и рукавах ещё ощущались незначительные остатки влаги. Студент встал и потянулся, прохрустев суставами в позвоночнике и локтях, чувствуя себя немного уставшим, но выспавшимся. Он оглядел место у батареи, где раньше лежали его промокшие насквозь вещи. К его удивлению, всё было аккуратно выложено и просушено: тетради ровной стопкой лежали на соседнем столе, куртка висела на спинке соседнего стула, и только портфель остался на своём месте рядом с батареей. Очевидно, кто-то позаботился о промокшем студенте без его ведома. И думать, кто же это был, не пришлось. На подоконнике, чуть ли не перед носом спящего лежала короткая записка, и Холмс быстро пробежался по строчкам глазами: «Так как вы сейчас находитесь в бедственной ситуации, то эту ночь я позволю вам провести в библиотеке по просьбе человека, который просил не упоминать его имени. Ключ сейчас находится в правом кармане вашего портфеля. Дальше разберётесь сами. Так же передаю вам «послание» от директора — оно лежит рядом, справа от записки. Думаю, суть задачи вам прекрасно известна. Будут вопросы, обращайтесь ко мне. Удачи». Конец бумажки украшала аккуратная подпись «Манипенни». Студент огляделся и довольно быстро нашел это «послание от директора». На деревянной столешнице, рядом с книжными шкафами, лежала и небольшая стопка листов А4 и рядом с ней огромный том коричневого словаря с латинско-русским переводом. Холмс вздохнул. Точно. Он успел совсем забыть о ещё одной внезапно свалившейся на его бедную голову проблеме. Кроме неприятной ситуации с Джоном и квартирой буквально пару дней назад появилась ещё одна трудность: заболел учитель по латыни, и сейчас он, прикованный к постели с высоченной температурой, не мог вести занятия. Можно подумать, что это и не проблема вовсе, а наоборот удача — ведь без занятий у студентов появлялось больше времени, но, увы, всё было не так просто. Университет, тем более такого высокого уровня, просто не мог позволить слоняться своим студентам без дела, поэтому преподавателю нужно было найти замену, чтобы уроки продолжались. Но, увы, найти сейчас кого-то являлось почти невыполнимой задачей. Учителей и без этого не хватало, поэтому было решено выбрать студента, способного нормально рассказать нужный материал. Логично было бы взять кого-то опытного из старшекурсников с филологического факультета, но… На эту роль, действуя против всех существующих законов здравомыслия, выбрали именно Шерлока. Как же такое вообще могло произойти? Особую роль в этом решении сыграл никто иной как известный нам Глен Гуссон. Он выступал с таким энтузиазмом, рассказывая о познаниях этого Шерлока Холмса (впрочем, кривясь, когда произнозил это имя, поэтому пытался упоминать его как можно реже), и проявил все свои ораторские способности столь искусно, что ни у кого не возникло сомнений в компетенции неопытного второкурсника с медицинского факультета. Директор тогда даже посмеялся, услышав столь лестные комментарии в сторону одного из учеников от своего коллеги с весьма язвительным характером, но, зная интеллектуальный способности студента, всё же согласился, упомянув при этом, что в случае каких-то вопросов, тот всегда может обратиться за помощью. Но всё же директор был не совсем сумасшедшим, и понимал, что второкурсник, каким бы умным он ни был, не сможет вести для других студентов целые лекции, поэтому придумал очень мудрый ход. Было решено дать всем студентам с первого, второго и частично третьего курса самостоятельные задания по изучению нужных им тем, а потом проверить их успеваемость с помощью небольшой письменной проверочной работы. И именно эти работы и предстояло проверять Шерлоку. Он, конечно, узнав шокирующую новость, сразу попытался отвертеться от навязанной работы и даже собирался идти к директору, чтобы наорать на него, требуя своей свободы и независимости, но вместо Джека Рэйфилда встретил своего злейшего врага — Глена Гуссона, который сейчас выглядел даже ещё хуже, чем при их последней встрече: похудевший, с огромными безумными глазами, которые на фоне его тощего лица казались ещё больше, и какой-то странной улыбкой, появлявшийся всякий раз, когда он встречался с Шерлоком взглядом. Очевидно, униженный каким-то «жалким студентом», он медленно сходил с ума, и при встрече с Холмсом наговорил ему таких гадостей, что студент, всегда великолепно держащий себя в руках, сам загорелся огнём безумия, и совершенно забыл про свою освободительную миссию. После того дня юный детектив сделал для себя один единственный вывод: с этим Гленом Гуссоном пора что-то делать, ведь он наверняка ещё не раз предпримет всё возможное, чтобы испортить студенту жизнь и отправить его за двери университета. Сейчас он наверняка рассчитывал, что Шерлок не справится с поставленной задачей, ударит в грязь лицом и потеряет титул «гения» в глазах других преподавателей. Честно говоря, на этот титул Холмсу было глубоко плевать, но он не собирался проигрывать какому-то завравшемуся полусумасшедшему, и, гордо расправив свои плечи, принял этот вызов. Поэтому сейчас, не смотря на всё своё внутреннее недовольство, ему было нужно смиренно и упорно проверять листочки с выполненными работами, выставлять оценки, и он, желая быстрее с этим разобраться, с головой погрузился в работу. Чтобы проверка самостоятельных была не такой нудной, Холмс придумал для себя интересную задачу: он специально не смотрел на подписанные учениками факультеты, пытаясь по почерку и содержанию определить, кому же принадлежит эта работа. Это оказалось совсем просто: задания разных факультетов и курсов очень сильно отличались: ученики медицинского профиля по большей части учили названия частей тела или препаратов, а вот у лингвистов уже были написаны самые настоящие сочинения. Почерк тоже очень многое говорил об увлечениях и профессии человека, что упрощало задачу ещё сильнее, поэтому Шерлок решил её усложнить: он перестал смотреть и на имена студентов, составляя по почерку их психологический портрет. Дальше он открывал группу в соцсетях, где были фотографии всех учеников факультета, и пытался по их внешнему виду угадать, кому же принадлежит проверяемая работа. Так заниматься нудной проверкой Шерлоку стало в разы интереснее, и дело это шло довольно быстро. Проверка работ первой группы учеников завершилась. Юный детектив остановился на том, что это были третьекурсники из медицинско: разобрать их почерк было сложнее, чем пешком пройтись по воде. Шерлок глубоко вздохнул, поднял свою голову, которую до этого подпирал кулаком, и потянулся, расправляя руки в разные стороны. Он сидел, поставив одну ногу на стул, а второй покачивал, чувствуя, что от этой позы у него уже начинал ныть позвоночник. Находиться столь долго на одном месте было самой настоящей пыткой. Холмс встал, чувствуя, как у него затекла вся нижняя часть, и начал поднимать и опускать свои ноги, шагая, как солдат на параде, чтобы хоть немного размяться. Он взял из стопки следующий листочек, вглядываясь в текст. Сразу стало понятно, что задание выполняли студенты с факультета лингвистики: на это указывали очень витиеватые, крупные буквы. Многие слова тут встречались ему впервые, а это означало, что нужно снова садиться за стол и рыться в словаре. Явное раздражение тенью опустилось на лицо студента. От этой дурацкой и однообразной сидячей работы всё уже начинало плыть перед глазами. Ему вдруг захотелось смять листок и выкинуть куда подальше, но он держал себя в руках. Он решил пока повременить с переводом и просто посмотреть на все работы в целом, чтобы отойти немного от проверки прошлых работ с нечитаемым текстом. Смотреть на самостоятельные лингвистов было в разы приятнее. Многие ребята даже как-то особенно оформляли свою работу, специально работая над почерком, стараясь сделать его живописным, хотя, конечно, тут тоже встречались работы на которые нельзя было посмотреть без слёз. Впрочем, у Шерлока и без этого от усталости начинали слезиться глаза. Студент, перегнувшись через весь стол и опустившись подбородком на столешницу, протянул руку к телефону, лежащему на краю стола, и глянул на время. Было уже далеко за полночь. А ведь ещё целых четыре группы учащихся. Холмсу, конечно, было не привыкать работать по ночам. Он не редко добровольно отказывался от полноценного отдыха, чтобы провести очередное расследование, да и к тому же он уже успел поспать сегодня после прогулки под дождём, но даже так от этой ужасной учительской работы его клонило в сон. Шерлок почувствовал, как душно и даже жарко стало в помещении, от чего желание прилечь только усиливалось. Взгляд сразу упал на закрытое окно, за которым плескалась ночная тьма, с редкими проблесками уличных фонарей, далёкий свет которых расплывался в каплях, осевших на стекле. Как-то странно в эту минуту почувствовал себя Холмс. Все неприятные события, проблемы, разом свалившиеся на него вдруг так же все вместе всплыли в его памяти и тяжесть во всём теле только усугубляла положение. Ему вдруг очень сильно захотелось покурить. Он порылся в карманах черных брюк и достал от туда помятую упаковку. К счастью, предусмотрительно завернутая в целлофановый пакет, она не пострадала даже после такого заплыва. В голову закралась мудрая мысль не курить в библиотеке лучшего вуза страны, но студент легко её отбросил, понимая, что никто не узнает о такое его проделке. Он раскрыл окно на распашку и сел на подоконник, полной грудью вдыхая прохладный и влажный воздух, который отрезвлял и придавал сил. Шерлок вздохнул, вслушиваясь в ночные звуки. Как тихо продолжал накрапывать мелкий дождик, ударяясь о листву и пыльные дороги, как доносятся издалека звуки чьих-то шагов по мокрому асфальту и далёкий шум колес машин, который вечно сопровождал жизнь в этом никогда не засыпающем городе. Становилось особенно спокойно в такое время. Тоскливость, которую обычно приносили вечно серые будни, сменяло умиротворение. Дождь постепенно прекращался, и лишь редкие-редкие капли постукивали, окропляя светлый фасад здания, залетая иногда на подоконник. Чиркнула зажигалка, взятая из того же кармана брюк, и кончик сигареты, зажатой губами, загорелся красноватым цветом. Шерлок глубоко вдохнул, чувствуя как по телу тут же расползается знакомое облегчение, и появляется странная ясность ума. Факт своей вновь появившейся зависимости до сих пор Холмсу очень успешно удавалось скрыть и от Джона и, к величайшему облегчению, от старшего брата, пусть летом было и не просто. Майкрофт буквально не сводил глаз от своего непутевого маленького братца, поэтому приходилось выкручиваться, что постепенно становилось всё сложнее, но не из-за бдительности старшего, а по причине усугубления зависимости. Одной сигареты в день ему уже не хватало, а глаза его близких, казалось, были уже повсюду. И нет, Шерлок не боялся, что, раскрыв его секрет, в нём разочаруются и будут читать ему нотации, учить его жить. Он не хотел превратиться в глазах своего брата в ещё большего ребенка — глупого и ни на что не способного, избежать его контроля и внимания, которое просто ненавидел. А Джон… Юный детектив знал, что его друг просто расстроится, узнав об этом, а, учитывая их участившиеся конфликты и особенно последний скандал, что-то Шерлоку подсказывало, что он мог просто вылететь на улицу, без возможности вернуться обратно, а этого всё же хотелось избежать. Сигарета, скуренная до фильтра, оправилась за окно. Было желание взять ещё одну, но Холмс всё же смог его побороть. К проверке работ возвращаться так же не хотелось, и, чтобы развеять свою скуку и сосредоточиться на деле, которое уже хотелось закончить или же просто сжечь, Шерлок решил немного походить по самой библиотеке, но быстро понял, что это идея очень плохая: однотонные книги с мелким текстом на обложках буквально высасывали душу из студента, любящего движение и быструю смену обстановки. Он даже подумал о том, чтобы лечь прямо тут на полу, и проснуться где-нибудь через недельку, но уже в совершенно другом месте, даже если этим местом окажется морг. Пришлось придумывать другую стратегию выживания. Холмс решил размять свои мышцы, чтобы сидеть ещё неизвестно какое время было не так сложно. Он поприседал, поотжимался и даже решил, забавы ради, попробовать пожонглировать какими-нибудь книгами, но после того, как твердая обложка одним лёгким движением отошла от текста книги, решил, что затея была не такая уж и хорошая, поэтому пришлось быстро закрыть том и вернуть его на место, надеясь, что никто из учащихся не интересуется политикой и законами Древней Греции. Разминка и открытое окно придали сил и бодрости, и студент вновь взялся за работу. Он сел за стол с ненавистными всем сердцем бумажками, и принялся дальше разбираться в тексте, переводить его, искать ошибки. Но всё же, как ни старался Шерлок сосредоточиться на смысловом содержании, его сильнее увлекал почерк других студентов. Он с интересом рассматривал буквы: какой наклон, нажим — как в целом они были написаны. Некоторые почерки были очень аккуратные, с ровными расстояниями между словами и округлыми буквами: очевидно, люди очень аккуратные и добрые. У других же слова скакали со строчки на строчку, то несоразмерно приближаясь друг к другу, то отдаляясь, никак не желая соблюдать постоянство отношений, словно пара женатых и уставших друг от друга людей — очевидно, владелец такого почерка вечно отвлекался, и никак не мог сосредоточиться на чем-то конкретном. Иногда нажим на ручку отличался, кто-то писал буквы в одном слове разными способами: например, прописную и печатную букву «а» — возможно, противоречивые по характеру и мыслям люди. Были те, кто писал размашисто, большими, но довольно аккуратными буквами, почти не используя наклон — как правило люди довольно открытые; а кто-то наоборот, писал мелко и убористо, наклоняя свои буквы так, словно их специально прижали к строчке гидравлическим прессом. И каждый раз, изучая новый почерк, Шерлок с интересом открывал для себя новых людей и их личности, даже забывая о изначальной цели проверки всех этих работ, хотя и не упускал из виду ошибки. В начале, открывая фотографии студентов и пытаясь сопоставить их по почерку, у него не получалось. Но вскоре, очень быстро осознав свои ошибки, Холмс приноровился, и дело пошло в разы быстрее. Конечно, не все работы так сильно радовали проверяющего своим содержанием. Очень многие студенты ленились, и, очевидно, искали перевод в интернете, где он был совершенно неверным, но были и очень ответственные ученики, использующие свои силы. Один раз он наткнулся на безупречно выполненную работу, но в ней были очень глупые недочёты. Где-то в слове была пропущена буква, где-то слово съехало под строчку. Такие ошибки как правило допускаются не по незнанию, а из-за банальной усталости. Шерлок, глядя на приятный и ровный почерк с умеренным наклоном вправо и чуть витиеватыми буквами, по какой-то странной причине особенно заинтересовался этим студентом. Какая-то странная и невероятная догадка поразила его. В голове всплыли слова Глена Гуссонса, сказанные им ещё в первый же день учебы Холмса. Тогда заместитель директора вызвал к себе студента, чтобы узнать, действительно ли тот собирается изучать сразу две почти не связанные друг с другом дисциплины. В порыве своей ненависти к умным и успешным людям, он упомянул ещё одного первокурсника: «Высшая математика и лингвистика!», — воскликнул он тогда. И с психологическим портретом, который Шерлок составил, кружа вокруг незнакомца в кабинете музыки, эти данные так же совпадают. «Это точно он», — пронеслось в голове. И странное волнение сразу охватило Шерлока целиком. Прямо сейчас он проверял работу, написанную тем самым Уильямом, за которым Холмс так отчаянно гнался. Он выпрямился и даже захотел привстать, чувствуя, что ему не сидится на месте. Он решил убедиться в своей теории и отодвинул листочек, которым закрывал имена всех студентов, и увидел аккуратную, с ровно вытягивающимися хвостиками у букв подпись с очень мягким умеренным нажимом и приятным наклоном: «Уильям Джеймс Мориарти». Шерлок всё сидел и вглядывался, вероятно даже дольше чем нужно, в эти красивые слова, которые, почему-то казалось ему написанными особенно хорошо, хотя этот почерк ничем не отличался от почерка в остальной работе. И тут внутри Холмса вдруг проснулось какое-то странное желание: он вспомнил про три глупых недочёта, выделенными, яркой, словно клеймом позора, красной ручкой, из-за которых пришлось снизить балл. Сам бы Холмс наплевал, если бы ему снизили оценку за что-то такое, он никогда не был отличником из-за своего выборочного и легкомысленно отношения к учебе, пусть и, скрипя зубами, выполнял почти всё, что от него требовали. Но сейчас ему, глядя на эту сниженную оценку, стало вдруг неприятно. Он словно почувствовал, как посмотрит на эту работу тот самый загадочный студент, который, очевидно был идеалистом и старался сделать всё на неизменные сто процентов. В голове появилась, пожалуй, сумасшедшая мысль. Он осторожно довёл хвостик у девятки, которую уже успел нарисовать на работе, до конца, чтобы получился ноль, и с другой стороны сделал ещё один ноль и единицу, чтобы на листочке красовалось гордое число «100», честно заслуженное студентом. А следом за этой, другая, ещё более странная идея пришла ему вдруг в голову. И, повинуясь необычно сильному внутреннему порыву, Шерлок начертил карандашом в конце работы: «Молодец. Отдыхай побольше». Он отвёл от себя листок и внимательно посмотрел на свою размашистую надпись. В голове сразу всплыл вопрос, а зачем он это вообще, собственно, сделал? Но, то ли от усталости, то ли по другой причине, ответ в голову никак не приходил, хотя юный детектив прекрасно понимал, что ответ на этот вопрос существует. Он сжал губы, и отложил этот листочек отдельно от остальных, чтобы потом вновь вернуться к размышлениям, а сам продолжил работать, проверяя оставшиеся работы, чтобы утром отдать их Манипенни.

* * *

Новость о болезни профессора быстро стала известна и широко обсуждаема в кругах студентов, учащихся у него, а так как люди очень любят сочинять самого разного рода истории, по многим группам и компаниям поползли слухи о причине его болезни. Большинство сваливало всё на совершенно расстроенную в это время погоду, но были и несогласные, утверждающие, что такого не может быть, ведь учитель был очень молод, с прекрасным здоровьем и иммунитетом, а потому так легко заболеть не мог точно. Были и совершенно особенные предположения: кто-то шепнул, что преподавателя на самом деле отравили из каких-то политических соображений, пытаясь лишить его жизни, но план злодеев провалился. Все эти идеи, буквально купаясь в шуме и гомоне общительных гуманитариев, стоял и спокойно слушал Уильям, вместе с Фредом Порлоком. Обычно лекции у ребят читались либо в вечернее время и с перерывом после занятий у основной смены, либо и вовсе проводились дистанционно, но сейчас студентов попросили собраться раньше ради какого-то объявления (многим пришлось отпрашиваться с работы), и после этого отпустить их по домам, поэтому Уилл сейчас плавал в потоке чужих, самых разнообразных историй, которые занимали его исключительно своей нереалистичностью. Но всё же до всего этого шума ему не было никакого дела: он поглядывал на время в телефоне, молча дожидаясь, когда наступит назначенная ученикам минута собрания. Уильям хотел прийти сегодня домой пораньше, чтобы провести больше времени со своим братом, ведь в последнее время из-за учебы у обоих как-то совсем не оставалось ни сил, ни времени, чтобы просто по-родному пообщаться друг с другом. Уильям тихо вздохнул, сжимая губы, чтобы сдержать свое внутреннее недовольство, которое с каждой минутой лишь сильнее разрасталось: на встречу опаздывали уже чуть ли не на полчаса — безобразие. Но внимательный Фред, тихо мирно стоящий рядом, всё же заметил чужое, хорошо скрываемое волнение, и повернулся, глядя на своего друга: — Что-то не торопятся… — едва слышно, среди голосов других людей, предположил он. Фред был гораздо ниже Уилла, чуть ли не плечо, поэтому второму пришлось даже немного нагнуться, чтобы расслышать слова. — Да… Я надеялся, что получился закончить раньше, но… У нас тут всё как всегда, — Уильям неожиданно против воли поморщился. В голове вдруг резко что-то прострелило, и застряло мерзким звоном в ушах. Виски начали пульсировать, и пол на секунду ушёл из-под ног. Уилл покачнулся немного, но быстро пришёл в себя, оглядываясь по сторонам, с целью убедиться в том, что этого никто не заметил. Он сложил руки на груди, сжимая пальцами ткань одежды, чувствуя, как в конечностях нарастает слабая дрожь. В висках вновь прострелило, и, чтобы отвлечься немного от этого ощущения, стараясь выглядеть как можно естественнее, Уильям потёр пальцами переносицу, полностью закрывая глаза и пытаясь справиться с головной болью. В последнее время она стала довольно часто сопровождать студента в его обычные будни, поэтому превратилась во что-то привычное, пусть и приносила порой очень сильный дискомфорт. Но, не смотря на все усилия, спутник всё же заметил, что что-то не так, и внимательно, с нескрываемым беспокойством посмотрел на Уилла. — С тобой всё хорошо? — вновь своим тихим голосом поинтересовался Фред. По странным причинам он, скрытный и незаметный, всегда излучал вокруг себя спокойствие и даже какую-то странную уверенность. Его голос всегда расслаблял, давая собеседнику почувствовать себя как дома. Вот и сейчас от этого вопроса, едва не утонувшего в общей суматохе, Уилл почувствовал, как боль стала немного утихать. Он убрал руку и открыл глаза, посмотрев на своего друга. — Да, конечно. Не стоит волноваться, — мягко ответил студент и улыбнулся. Фред кивнул и сразу отвернулся. От улыбки Уильяма, обладающей странной покровительственной силой, он всегда испытывал неловкость, словно он только что накосячил в чем-то, но вместо наказания, ему как маленькому ребенку очень тактично объяснили, что так делать не стоит. Вскоре из коридора вынырнула девушка. Она делала широкие и довольно быстрые шаги стройными длинными ногами, которыми, очевидно, леди особенно гордилась, поэтому подчеркивала их обтягивающими синими джинсами, ловко вышагивая на каблуках. Её объемная белая рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, особенно хорошо выделяла эту внешнюю деталь. Очевидно, шла она довольно спокойно, пусть и быстрым шагом, но всё же не прилагала лишних усилий, чтобы хотя бы показаться более пунктуальной. Её лицо, кроме лёгкого недовольства, которое она даже не пыталась скрыть, не выражало больше никаких эмоций, буть то сожаление или раскаяние за свою ошибку. Уилл, оглядывая эту особу, с каждой новой секундой чувствовал всё сильнее разгорающееся внутри странное раздражение. Он едва сдерживал себя, чтобы не нахмуриться и скривиться от негодования, а потом и вовсе подойти к ней и высказаться, но, понимая бессмысленность всех этих эмоций, он быстро смог их в себе погасить, отвлекаясь на мысли о том, что скоро он всё же сможет оказаться в любимом доме вместе со своим младшим братом. Дверь класса открылась и студенты, в след за дамой, ровным потоком направились занимать места. Людей было не так много, и все понимали, что встреча будет длиться всего несколько минут, поэтому старались сесть как можно ближе. Уильям и Фред, шедшие почти в самом конце, вместе приютились на оставшихся местах. С тех пор, как они познакомились, они как-то безмолвно, совершенно ни о чём не договариваясь, договорились всегда теперь занимать места ближе друг к другу. И из них вышел очень хороший дуэт. Фред был не особо разговорчивым, но если что-то говорил, то делал это робко и довольно тихо, но с умением сказать свою мысль красиво, вкладывая в неё смысл, словно всю свою молчаливую жизнь готовясь единственно к тому, чтобы произнести эту реплику. Хотя, он нередко ошибался в своих выводах, стремясь поддержать кого-то или просто быть полезным, но всё же все другие студенты его уважали. Уилл от него не отставал, добавляя в обсуждение что-то новое или же поправляя своего друга, стремясь уберечь его от ошибок. Обоим было очень комфортно друг с другом, пусть Фред и часто смущался, слушая спокойную и интеллектуальную речь друга. Мысленно паренёк глубоко восхищался им, и во всей группе общался только с одним Уильямом, лишь изредка оказывая другим в случае чего помощь. Девушка дождалась, когда все сядут и замолчат, и начала говорить сама. Она принесла с собой уже проверенные их самостоятельные работы, положив их на первой парте, и попросила студентов забрать их с собой, чтобы они могли разобрать дома свои ошибки, а потом вновь вернуть их кураторам. Так же она сообщила, что учитель всё ещё очень болен и не скоро сможет выйти на работу, поэтому дал им новое задание. Кто-то из ребят разочарованно вздохнул, другие просто состроили грустную мину — никому не хотелось делать дополнительную работу и тем более разбираться в материале своими силами. Уильям с Фредом же никак не отреагировал на эту новость, дожидаясь, когда уже можно будет забрать листочки с наверняка идеально выполненным заданием и отправиться домой. Спустя ещё несколько долгих минут, пока девушка отвечала на вопросы тех, у кого явно есть много лишнего времени, она наконец начала собираться, попросив кого-нибудь из студентов закрыть дверь, когда внутри уже никого не будет, и оставила ребят. Все сразу подорвались со своих мест и, быстро хватая свои работы из стопки, стали чуть ли не бегом покидать класс. Уилл же решил дождаться, когда уйдёт большая часть учеников, чтобы избежать «столкновения», и спокойно подошёл к первой парте. Взглядом среди чужих разбросанных листочков он отыскал свою работу, взял её, и тут же на миг сильное удивление скользнуло по его всегда спокойному лицу. Первое, что его поразило: отмеченные ошибки. Наличие трех пометок красной пастой на работе, которые Уильям всегда выполнял идеально, его поразило. И, что самое главное, они были совершенно глупые. В одном месте он случайно написал не ту букву в слове, в другом вообще её пропустил, а в третьем забыл изменить окончание. Но, по какой-то причине, балл ему за это не снизили. Возможно, что с остальными работами, эта выглядела так хорошо, что проверяющий решил пощадить второкурсника, но Уилл этому всё же совсем не обрадовался: было бы справедливо снизить оценку и не жалеть его за промахи. Но на этом удивительные вещи не закончились: было ещё кое-что, на столько из ряда вон выходящее, что Уильям, обратив наконец внимание на эту делать, сразу торопливо сложил листочек и убрал его в портфель, опасаясь чужих любопытных глаз. Нижний правый угол работы украшала чужая размашистая надпись: «Молодец. Отдыхай побольше». Уилл застыл, глядя в одну точку. В его голову сразу поползли тревожные мысли и вопросы. Во-первых, кто вообще станет оставлять подобное пожелание уже взрослому, совершеннолетнему студенту? Во-вторых, судя по всему, он был единственным, кому написали что-то подобное. Чем же он заслужил такое отдельное внимание? Да и оценку ему завысили несправедливо, он же всё-таки ошибся, а значит достоин другого балла. Может стоит найти проверяющего и попросить его исправить итог на более честный? Мимо кто-то прошёл и остановился совсем рядом, очевидно, в упор глядя на Уильяма, спокойно дожидаясь, когда он вновь вернётся в реальность. Уилл догадался, что этому человеку от него что-то нужно, поэтому не получится просто его игнорировать, и он повернул голову, откладывая на потом свои размышления. Рядом стоял Фред и смотрел на своего друга широко раскрытыми тёмно-серыми глазами, во взгляде которых плескалось беспокойство. В правой руке паренёк держал ключи от кабинета, из-за чего Уильям понял, что лишь они вдвоем остались в классе, а значит кому-то из них придётся закрывать кабинет и возвращать ключ на вахту. — Уильям, что-то случилось? — поинтересовался Фред, взволнованный таким долгим молчанием и апатией друга. — Да. Просто задумался немного, — незамедлительно ответил Уилл, стараясь звучать как можно мягче и увереннее. — Что-то не так с работой? — продолжал Фред, всё же чувствуя неладное. — Сделал пару глупых ошибок, не более. Это совсем не повод для беспокойства, — Уилл мягко улыбнулся, показывая, что за него действительно не стоит переживать, и Фред поверил ему, кивнул и сказал, что сам закроет класс и вернёт ключи, а Уильям пусть бежит домой к своему младшему брату. Уилл поблагодарил Фреда и поспешно покинул кабинет, и вскоре оказался уже на улице, вдыхая влажный прохладный воздух. Судя по ставшим больше лужам на вечно влажной в это время дороге, и редким моросящим каплям, падающим с неба, дождь закончился совсем недавно. Уильям на несколько секунд застыл перед дверью университета, оглядывая серую, однотонную местность, и после этого быстрым шагом направился в сторону нужной остановки. Вот только автобус, в отличие от Уилла, не торопился. Судя по всему, он совсем недавно уехал, поэтому ждать его пришлось бы какое-то время. Вновь знакомое раздражение охватило его, и студент нахмурился, глядя себе под ноги. Ему захотелось пнуть что-нибудь, наорать на водителя, или даже ударить, но он понимал, что это всё ужасно, и в этих эмоциях нет никакого смысла, от них транспорт быстрее не приедет, поэтому Уилл глубоко вдохнул, чувствуя, как по рукам и плечам пробежала странная дрожь, напомнившая о его лёгком приступе в университете. Уильям достал руки из карманов и посмотрел на свои ладони: его пальцы слегка подрагивали, но тремор стал чуть слабее, что не могло не радовать. На протяжении нескольких недель с лета он принимал выписанные ему препараты, нужные, чтобы облегчить его сон, сделать его более спокойным, лишенным ночных пробуждений из-за кошмаров, и, когда он понял, что они ему совсем не помогают, тайно от своих родственников сам сходил на приём, чтобы получить рецепт на что-то более сильное и действенное. И в этот раз лекарства возымели эффект, поэтому Уилл продолжил их принимать, но пару дней назад упаковка закончилась, а купить новые таблетки он ещё не успел. Тремор и вновь усилившаяся раздражительность вместе стали неприятным побочным действием от прекращения. Стоило сегодня зайти в аптеку возле дома, чтобы вновь не начать в страхе вскакивать по ночам. Студент вздохнул и потёр руки друг о друга, мечтая убрать эту гадкую дрожь. Он надеялся, что она успокоится совсем, когда он вернётся домой: Льюису не нужно видеть, как в чужих руках колеблется ложка за ужином. От мыслей о младшем брате и о том, как много в последнее время Уилл стал скрывать от него, на душе стало мерзко. В последнее время они совсем перестали общаться по инициативе старшего, желающего полностью утопить себя в работе, но Уильям понимал, что как бы старательно он ни пытался убежать, рано или поздно ему придётся поговорить с Льюисом, и что-то внутри ему подсказывало: этот день наступит сегодня. Благодаря болезни преподавателя у студента освободилось время и братья договорились поужинать сегодня, поэтому Уилл был уверен, что не сможет избежать более серьезного разговора, чем ему самому хотелось бы. От гнетущих мыслей и ожидания его вдруг спас звонок телефона. Уильям быстро вытащил средство связи и взглянул на дисплей, где высветилось «Тейт». Уилл совсем не удивился неожиданному звонку: Тейт часто названивал ему или писал, чтобы сообщить самые важные по его мнению новости, которые он цеплял на себя словно репейник. Уильям провел большим пальцем по экрану, не сразу попав по кнопке «ответить» из-за тремора, и приложил телефон к уху, собираясь слушать. Его сразу встретил радостный голос Тейта: — Приве-ет. Уилл, у нас есть для тебя история. Мне кажется, ты не сможешь жить, если не услышишь её сейчас. Уильям коротко улыбнулся, слыша бесконечную радость в чужом голосе. — «У нас»? Так значит ты с Люсьеном. А теперь я угадаю в чем же заключается ваша история: наверняка у него в отношениях опять произошло что-то удивительное. — Ты как всегда проницателен. Совершенно верно. Так вот… — Нет, нет, подожди! Я сам хочу рассказать! — завопил на фоне чуть более низкий голос Люсьена Уильям прикрыл глаза, наслаждаясь разборкой друзей. Звук их счастливой речи успокаивали и заставляли почувствовать себя немного легче. Уилл медленно ходит взад вперёд по остановке, вслушиваясь в знакомые радостные голоса, глядя себе под ноги, наблюдая, как от каждого его шага вода под обувью начинает расступаться, образуя крошечные волны. Он продолжал слышать ребят, но в какой-то момент перестал их слушать, мысленно возвращаюсь к предстоящему разговору с братом, тому, как лучше будет начать с ним диалог. Ему казалось, что он столь давно не общался с самым дорогим его сердцу человеком, что совершенно забыл, как это делать. Но в общих чертах он всё же запомнил разговор друзей. Они рассказали о том, как Фрида сегодня решила попробовать научить танцевать Тейта: ребята подумывали устроить на Новый год небольшой бал, поэтому им следовало бы потренироваться перед ним, но тот просто отдавил ей все ноги. Зато у Люсьена прекрасно получилось следовать всем её движениям. В нём словно проснулся невиданный талант: пара чудесно смотрелась друг с другом. Уильям порадовался за них, но на предложение присутствовать на новогоднем празднестве ответил неопределённо, всё же он привык отмечать вместе с семьёй и не хотел нарушать традицию. Тогда диалог начал заходить в тупик, но неожиданно Люсьен воскликнул: — У вас же там учитель болеет? Он жив вообще? А ещё вам же сегодня должны были выдать самостоятельные, да? И как там? — Что значит как? — сразу вмешался Тейт. — Конечно у Уильяма всё идеально, как и всегда. — Я знаю. Я вообще не это хотел спросить, — сразу запротестовал Люсьен, стараясь оправдать свой глупый вопрос. — Нет, ребята… Прошу, успокойтесь, — попросил их Уилл, стараясь говорить как можно мягче и дружелюбнее. — В работе у меня есть несколько ошибок: в них я уже разобрался, они получились очень глупые, так что не стоит переживать. Балл мне за них не снизили. А учитель всё ещё на больничном, и сможет выйти в лучшем случае только через неделю. Тейт и Люсьен переглянулись, услышав это. На их памяти Уилл за всё время учебы не допустил ни единой ошибки. Он всегда идеально усваивал программу и многие темы даже знал наперед, читая много книг в вузовской библиотеке, а его внимательности к деталям и вовсе не было равных, а тут вдруг такое… — Уильям, как ты себя чувствуешь? Ты не устал, случайно? — Нет, нет, что вы. Не нужно беспокоиться, — сразу стал говорить Уилл, чувствуя, что ещё немного и у него начнут не только руки трястись, а ещё и глаз задёргается. — Подожди… Но ведь… — Люсьен. Тейт. Я очень ценю ваше внимание и заботу обо мне, но, прошу, поверьте, со мной всё хорошо. Все делают ошибки — это нормально. (Ох, если бы он сам так считал!) И, кстати, уже подъезжает нужный автобус, поэтому я отключаюсь. До завтра, — сказал Уильям и повесил трубку. Из груди студента вырвался тяжелый вздох. Он понимал, что так просто от своих друзей не отвертится. Но хотя бы на счёт автобуса он не соврал, нужный номер подъехал к остановке, призывно открывая двери. Уильям всё ещё немного подрагивающими руками, засунул телефон в куртку и сел в транспорт, радуясь, что наконец отправляется домой.

* * *

Льюис спокойно сидел в своей комнате и читал книгу, но как бы он ни старался полностью погрузиться в этот процесс, у него ничего не получалось. Глаза в какой-то момент начинали скользить мимо строчек, забывая при этом обрабатывать текст, или он вовсе обрывал чтение, постоянно, с беспокойством поглядывая на время. Брат снова задерживался. С каждой новой прошедшей секундой, о которой извещали часы своим тиканьем, гулко разносившимся в тишине комнаты, тревога нарастала, а вместе с ней в голову полезли ужасные мысли о том, что с Уиллом могло что-то случиться. И жуткие картинки с авариями и другими несчастными случаями разом наполняли сознание без возможности отвлечься на что-либо другое. Льюис всегда винил себя за такие мысли, словно боялся навлечь ими на брата реальную беду, но желание схватить телефон и попробовать дозвониться до брата от этого не утихало. Разумом Льюис понимал, что вероятнее всего Уилла просто задержали на учёбе, и своим звонком и глупым беспокойством он может отвлечь старшего от чего важного. К тому же, между ними не было никакой договоренности встречи, поэтому и опоздать было нельзя: Уильям лишь сказал, что в этот раз он сможет освободиться раньше чем обычно. Но всё же Льюис ждал брата как можно скорее. Ждал и волновался. За всё это время учебы, он особенно остро чувствовал, как сильно они друг от друга отдалились. Кажется, что летом хоть немного ему удалось восполнить эту огромную пропасть, выстроить через неё шаткий мостик, но сейчас всё рухнуло вновь. Брат старательно замыкался в себе, продолжая при этом мягко улыбаться, и младшему всегда становилось больно от этой улыбки. Лишь одно радовало: кошмары в какой-то момент совсем перестали посещать Уилла. Он вдруг стал гораздо спокойнее и отрешённее ко всему относиться. Внешних проявлений эмоции, которых раньше и так было не в избытке, стало ещё меньше, и добавилась какая-то особенная плавность и медлительность движений. Речь его стала размеренней, голос тише, а взгляд ещё более задумчивым. Перемена эта произошла довольно быстро, пусть Уилл и предпринимал попытки хоть немного скрыть это, но в первое время выходило плохо и даже неуклюже. Уилл пытался делать движение чуть резче, когда его руки тянулись к кружке слишком медленно, или же старался говорить быстрее, но от бдительного взгляда Льюиса никогда не скрывалась подобная фальшь. Уже тогда он почувствовал: что-то не так. Он понимал, что скорее всего брат принимает какие-то лекарства, но не говорил старшему о своих догадках, ведь за исключением этих настораживающих моментов, всё пришло в норму. Уильям перестал пытать себя, стараясь сутками не ложиться вовсе, чтобы не встречаться с кошмарами; из его взгляда пропала раздражительность, появляющаяся по каждому пустяковому поводу; гнетущая тяжесть и боль, появляющиеся на его лице, когда он думал, что его никто не видит, исчезли тоже; и, что самое главное, он перестал кричать и вскакивать по ночам, когда ему всё же удавалось заснуть. Входная дверь тихо хлопнула, извещая жильца о возвращении трепетно ожидаемого человека. Льюис, услышав этот хлопок, сразу подорвался с места, полностью забывая про книгу и прочитанный в ней текст, и кинулся на встречу к Уиллу, который уже вешал на крючок свою куртку. Он сразу обернулся на шум чужих ног и широко улыбнулся, заметив брата. Льюис в ответ сразу просиял, но не забыл внимательно присмотреться к этой улыбке, пытаясь разглядеть какой-то подвох, неискренность чужих эмоций, но ничего не заметил, и волнение в душе младшего стало затихать. Уильям ушёл в свою комнату, чтобы переодеться и оставить там свои вещи, а Льюис отправился на кухню. Младший приготовил ужин уже давно, но сам к еде не притронулся, дожидаясь момента, когда брат вернётся из университета. За это время еда успела остыть, и, чтобы подогреть её, Льюис включил плиту под сковородкой с их сегодняшним ужином — рагу из овощей. В этот момент Уилл вышел из своей комнаты уже в пижаме. Он сразу сел за стол, поставив на него локти и подперев ладонями голову. С виду Уильям казался довольно расслабленным, но Льюис знал, что за этим видом всегда скрывалась сильная усталость. — Вас сегодня снова задержали? — осторожно начал разговор младший. — Да… — Уилл недовольно нахмурился. Говорить в такой позе было не очень удобно, поэтому он положил руки на стол, а сам опустился на спинку стула, по-прежнему не открывая глаз. — Куратор не слишком спешила на встречу. Льюис захотел спросить ещё что-нибудь и даже приоткрыл рот, чтоб задать вопрос, но резко остановился, осознав, что совершенно не понимает, о чём вести диалог. Спросить про учебу? Это как-то совсем глупо, даже и разговором назвать нельзя. Спросить, как брат себя чувствует? Ответ всегда будет одинаковым, словно зачитаным по шаблону: «Всё хорошо». Льюис застыл, понимая, что ему сейчас совершенно не о чем поговорить с Уиллом. Неужели пропасть между мини стала столь огромна? Льюис совершенно растерялся. Он стоял, тревожно меняя положение своего тела, словно вокруг него были одни только раскаленные угли, хотя и старался выглядеть как можно естественнее, то просто поглядывая на еду в сковородке, словно пытаясь на глаз определить её температуру, или поправлял идеально лежащую тряпочку для протирания стола, или переступал с ноги на ногу. В его голове сейчас метались мысли, в надежде понять, где и в чем он ошибся, что привело к такому исходу? И что же он может сделать сейчас, но ответ никак не проходил, и тревога от этого лишь нарастала. Еда тем временем уже успела разогреться, и даже перегреться, что было чувствовалось по аромату. Уильям заметил это, наконец отрывая глаза и внимательно оглядывая своего младшего брата. Конечно, от него глаз не укрылось чужое волнение. Уилл встал и тихо приблизился к брату, выключая плиту. Льюис едва заметно вздрогнул, не ожидая такого внимания, но со всем своим доверием в глазах сразу стал ждать продолжения. — Ты скучал по мне, верно? Я тоже очень по тебе соскучился, Льюис, поэтому можешь ничего не спрашивать. Я очень рад просто сидеть рядом с тобой, и я сам буду говорить, — сказал такой родной, теплый голос, которого Льюису не хватало. Лицо младшего сразу преобразилось: из задумчивого и напряжённого стало счастливым. Когда еду разложили по тарелкам (конечно, порция Уильяма по строгому настоянию Льюиса была больше), они вдвоём сели за стол и дружно застучали ложками. Готовка младшего как всегда была бесподобна, и ребята молча ели, просто наслаждаясь вкусом приготовленного и компанией друг друга. Когда тарелки опустели, и Льюис заботливо сложил всю посуду в раковину, Уильям начал разговор, складывая руки на столе и широко улыбаясь: — Знаешь, Льюис, я иногда искренне поражаюсь людской фантазии. Сегодня, пока я стоял вместе со своими сокурсниками и ждал, когда придёт куратор, ребята успели обсудить все возможные причины болезни профессора. Даже была версия, что его, бедного, отравили. Разве это не смешно? Льюис прикрыл глаза, улыбаясь в ответ. — У студентов филологического всегда была богатая фантазия. Но отравление — уже слишком, я согласен. — Да… Надеюсь, он скоро поправится. Я хотел задать ему несколько вопросов. — И, когда он выйдет, ты снова начнёшь приходить позднее? — осторожно спросил Льюис, словно боясь спугнуть такое разговорчивое и веселое настроение брата. — Льюис… — ласково позвал Уилл. — Ты ведь знаешь, я ничего не могу с этим поделать… — Да, конечно знаю, но… — улыбка с лица младшего совсем исчезла, меняясь на искреннюю эмоцию боли и отчаяния. — Но почему же тогда меня преследует чувство, словно с каждым днём ты всё сильнее отдаляешься от меня?.. Льюис застыл. Он еле сдержался, чтобы не закрыть руками голову, понимая, что он только что сказал. Зачем он произнёс эти слова? Зачем испортил такой хороший диалог? Его брату и так тяжело, а тут ещё и он со своими проблемами. Но все мысли разом ушли, когда он почувствовал мягкое прикосновение к плечу. Он сразу поднял голову, встречаясь своим испуганным взглядом со спокойствием в глазах напротив. — Льюис… — вновь этот мягкий голос, который всегда успокаивал, дарил столь необходимое чувство защищённости. Льюис смутился ещё сильнее и, не сдержавшись, вновь уставился в пол. — Я знаю, я виноват. В последнее время я совсем не уделяю тебе внимания и лишь слепо пытаясь сбежать от разговора, а ты здесь всё это время мирился с одиночеством, я прав? В ответ младший брат лишь снова поднял на него глаза, но этого было достаточно. Уильям всё понял. — Прости меня, прошу, — «а если не сможешь, то я пойму», — мелькнуло в голове. — Я буду стараться проводить с тобой больше времени, и… Спасибо, что начал этот разговор, — прибавил он уже тише, всё так же сжимая ткань чужой клетчатой пижамы. — Это я должен тебя благодарить, — улыбнулся Льюис в ответ, чувствуя как тепло чужой руки с плеча медленно исчезает. Казалось бы, сказано было всего несколько слов, а такой силы облегчение наступило в его тревожной душе за эту минуту, словно он несколько часов изливал кому-то свою душу. Брат всегда знал его слишком хорошо: не было смысла в долгих объяснениях. Ему остаточно было лишь одного взгляда, чтобы прочитать каждую чужую мысль, и у Льюиса эта способность всегда вызывала чистое восхищение. Их разговор продолжился, и теперь уже с лиц обоих братьев не сходила улыбка. Младший приготовил чай, и теперь они вдвоём сидели, обнимая ладонями горячие кружки, и слушали голос друг друга, стараясь насладиться каждой минутой. Льюис с энтузиазмом поведал о своих новых школьных друзьях. Подобный вид человеческих взаимоотношений для него был в новинку, ведь пока браться учились в средней школе с ними совсем никто не общался: одноклассники часто издевались над ними за их дешёвые вещи и поношенную одежду. Теперь же это всё было далеко в прошлом: ребят ценили и уважали, рядом с ними появились люди, которым они могли доверить многие свои тайны. Уилл искренне порадовался за младшего, доверяя его выбору, но всё же думая о том, что ему стоит в удобный момент присмотреться к этим друзьям поближе. Так, на всякий случай. Уильям тоже рассказал больше о своих новых знакомых: Тейта, Люсьена и Фреда, которые уже давно стали неотъемлемой частью его жизни. И так они продолжали обсуждать всё на свете, пока их не прервал телефонный звонок, доносящийся из соседней комнаты. Это звонил телефон Льюиса, поэтому он, сначала увидев одобрительный кивок старшего, пошёл отвечать. Вернулся Льюис скоро, уже с телефоном в руках. Как оказалось, звонила его классная руководительница по поводу скорой поездки учеников на выставку. Все нужные вопросы решились быстро, но Льюис почему-то по-прежнему не выпускал телефон из рук, пытаясь что-то в нём найти. Наконец, поиск увенчался успехом, и Льюис, подсаживая к брату как можно ближе, протянул ему телефон. — Это он? — спросил Льюис, показывая фотографию паренька среднего роста с тёмно-коричневыми волосами, зелёными глазами и широкой добродушной улыбкой. Рядом с ним стояла очень красивая светловолосая девушка, держа под руку своего партнера, и в её карие глазах светилось искреннее счастье. Конечно, это был Люсьен вместе со своей девушкой Фридой. Судя по всему пара сейчас прогуливалась по городу в поисках новых впечатлений, а Тейт их фотографировал. Уильям кивнул, понимая, чего этим хочет добиться младший брат: ему так же было важно знать, с кем общается Уильям, чтобы убедиться, что он в безопасности. Мысленно Уилл умилился такой заботой и вниманием, и продолжил допивать чай, в ожидании новых вопросов. Льюис всё так же искал что-то в телефоне, как вдруг его брови резко поползли вверх. — Ты слышал про него? — сказал он, вновь что-то показывая брату. Услышав совсем не тот вопрос, какой ожидал, Уильям сразу заинтересованно повернул голову в сторону экрана телефона, и тоже не смог сдержать своего удивления. На него смотрели знакомые синие глаза паренька из кабинета музыки с взъерошенными волосами. Это был пост, посвященный детективным успехам этого студента, который, очевидно, был не рад лишнему вниманию и старался спрятаться от камер прикрывая своё лицо краешком куртки. Пост украшала надпись заглавными буквами: «Шерлок Холмс — новое имя в списке легендарных следователей». — Нет, я о нём впервые слышу, — сразу ответил Уилл, совершенно не понимая, зачем сейчас соврал. Но в голове мысленно пронеслось: «Шерлок Холмс, значит… Вот я и узнал твоё имя». И он поднял на Льюиса непонимающий взгляд, мол, откуда мне знать, что это за студент? — Я помню, как ты смотрел его фотографии летом, когда мы были на даче, вот и поинтересовался. Сейчас я впервые узнал что-то о твоих друзьях, но среди них нет этого человека. Ты мне совсем ничего о себе не рассказываешь, брат, — взгляд младшего сновь стал печальным, пусть он и продолжал улыбаться, и Уильяма вновь кольнуло чувство вины за свою невнимательность к тому, кто заслуживает её больше всех остальных. — Да… И вновь ты прав, Льюис. Я тогда заинтересовался этим студентом, потому что пересёкся с ним однажды в университете, не более. Я с ним едва знаком, поэтому и не говорил ничего. А ты, что же, думал об этом всё это время? Льюис кивнул, понимая, что они совсем ничего не знают друг о друге, хотя живут бок о бок уже многие годы. И даже сегодняшний диалог не особо помог сократить выросшее из ниоткуда расстояние между ними. Но это было лучше, чем ничего, поэтому Льюис молчал, вглядываясь в Уилла, и у него в голове застыл всё тот же неизменный вопрос: «Почему ты отдаляешься от меня?», но он знал, что, вероятно, никогда не осмелится его озвучить. Вскоре пробил поздний час, и братья разошлись по своим комнатам, чтобы лечь наконец в кровать, и дать себе отдохнуть в объятиях ночи, но у Уилла были свои планы. Дверь, ведущая в комнату старшего, тихо хлопнула и закрылась, и только после этого взгляд студента беспокойно забегал в поисках портфеля, который неизменно стоял внизу, около его стола. Уильям приблизился к нему, раскрыл, сразу извлекая сложенную пополам самостоятельную, и положил её на своё рабочее место, включая свет. Он сел на стул и руками, которые вновь начали слегка подрагивать, раскрыл листочек, вглядываясь в его содержимое. В нём ничего не изменилось: дурацкие ошибки и всё та же размашистая и свободная надпись, по-своему притягивающая взгляд. На фоне почерка Уилла она выглядела даже грубо, хотя и написана легко, без сильного нажима. Глаза невольно зацепились за слово «отдыхай». Когда он вообще в последний раз позволял себе расслабиться? Уже и не вспомнить. Вернувшись летом из деревни, он сразу же вновь взялся за учебники, хотя до начала уроков оставалось ещё не меньше трех недель. И в тоже время Уилл совершенно не чувствовал себя уставшим. Даже когда ему едва хватало сил на то, чтобы открыть открыть утром глаза, не то что подняться с постели, он продолжал думать, что с ним всё отлично, что он со всем справляется. В такие моменты он словно терял связь с собственным телом, не ощущая боли и продолжая себя разрушать. Особенно это усилилось, когда он стал принимать препараты. Впервые купить что-то подобное, более сильное, чем обычные снотворные, ему пришло в голову летом, когда семейство вернулось обратно в город. В одной из попавшихся под руку книжек, которые брал из университетской библиотеки, он вычитал кое-что интересное о транквилизаторах и других веществах, способных успокоить нервную систему. Конечно, от кошмаров ему бы это не помогло избавиться, но так появлялась надежда не вскакивать по ночам, охваченным ужасом и тревогой. Именно тогда он решился сам сходить на приём к специалисту, чтобы получить рецепт на что-то чуть более сильное, чем обычное снотворное. Спустя месяц ему сказали вновь прийти на приём, чтобы отследить, как работает препарат, и возможно подкорректировать что-то, продолжить лечение, но, конечно, Уилл не пришёл. Да, его по-прежнему посещали кошмары, жуткие сцены из детства всплывали в памяти по ночам, но теперь он просто не мог от них проснуться: именно этим и помогало лекарство. Убирало внешние, заметные близким симптомы, совсем не решая истиной проблемы. Конечно, Уильяму было страшно и очень тяжело. Он всё так же боялся закрывать глаза и спать, ведь знал, что там его ждёт настоящая пытка, но препарат заставлял его каждую ночь проваливаться в сон, буквально затягивая в капкан адских мучений. И это было хорошо, ведь так поводов для беспокойства у Льюиса или дяди Морана было ещё меньше. Так Уилл вновь решил совершить ошибку, продолжая верить в то, что «всё нормально», и это всё временно, потом как-нибудь само пройдёт, ведь он должен быть сильным и не тревожить родных какими-то пустяками. Теперь же он расплачивался за своё решение. Конечно, приём лекарств ему помогал: он чувствовал себя гораздо лучше, в сравнение с летним периодом, да и кошмары больше не приносили таких больших проблем, но заторможенность, которую никак не получалось скрыть, и невнимательность, усилившаяся теперь, при прекращении приёма препарата, стали вынужденной платой за это «вымышленное спокойствие». Отсюда и эти глупые ошибки в работе… От воспоминания о них в груди стало нестерпимо больно. Чувство вины вдруг нахлынуло на него с новой силой. Уилл опустил локти на стол и согнулся, вплетая пальцы в волосы, пытаясь найти решение этой проблемы. И тут его взгляд вновь упал на чужую размашистую надпись. И на лице Уильяма вдруг появилась странная усмешка. — «Отдыхай», значит? — прошептал он. «Не думаю, что я смогу когда-нибудь заслужить отдых», — мысленно ответил Уилл на это послание, и почувствовал как ему стало ещё больнее. Усмешка исчезла с его лица так же быстро, как и появилась. Губы и брови непроизвольно изогнулись, выдавая нестерпимую муку, картинка перед глазами расплылась, и вскоре хлынули слезы, оставляя мокрые дорожки на щеках. Пока Уилл ещё мог соображать, отодвинул локтем от себя листочек на край идеально прибранного стола, что бы не испортить его, и склонился над столешницей, чуть ли не ложась на него, упираясь лбом себе в руки. Он, не выдерживая странного и невероятно сильного внутреннего мучительного чувства, тихо всхлипывал, ощущая как реальность вокруг него начинает исчезать, уступая место одной единственной невыносимой боли. Не в силах сдержать рыдания он лишь пытался плакать себе в руки, чтобы влага впиталась в одежду, и никто и никогда не узнал об этом моменте его слабости. «Хорошо, что Льюис уже лег спать. Ему нельзя меня таким видеть», — успел подумать Уилл перед тем как его сознание полностью не поглотили эмоции. И легче ему не становилось. С каждой новой слезой он чувствовал, что ненавидит себя только сильнее. Хотелось впиться ногтями себе в кожу со всей силы, расчесать её до крови, почувствовать физическую боль, чтобы вернуться в реальность, но сил теперь хватало лишь вцепиться пальцами в локти, чувствуя, как на коже остаются вмятины в виде дуги от ногтей. Но всё же со временем приступ стал отступать, оставляя Уилла с мокрыми насквозь рукавами домашней пижамы и невероятной усталостью, опустошенностью. Уилл попытался сесть ровно, но мышцы отказывались держать его тело, и он облокотился на спинку стула, пытаясь выровнять дыхание. Делать сейчас что-либо было бы совершенно бесполезно, поэтому Уильям сначала наклонился, чтобы порыться не желающей слушаться владельца рукой в своём портфеле и достать от туда купленное сегодня лекарство, достать одну таблетку и проглотить её, кое-как запив водой из не подъемной кружки. После этого он медленно встал, опираясь на стол рукой, и сразу лег в кровать, чувствуя полное бессилие. Раньше с ним такого не происходило. И это явно было не последствием приема препаратов, иначе началось бы гораздо раньше. Но голова уже отключалась, и Уилл забыл обо всех своих мыслях, оставляя их на завтра, и провалился в тяжёлый сон.

* * *

На удивление засиживаться в библиотеке — месте, которое Шерлок раньше избегал как мог, ему даже понравилось. Там всегда было тихо и спокойно, никто не мешал размышлять и работать, и, что самое главное, там не было Джона, с которым Холмс не хотел пересекаться после их сильной ссоры. Глубоко в душе он понимал, что ему следует извиниться перед своим другом, но совершенно не умел этого делать, поэтому, когда они находились в одной аудитории, даже старался отсаживаться от него как можно дальше, и за это каждый раз чувствовал укол совести. Но, как бы Шерлоку не хотелось и вовсе поселиться в библиотеке, ночь, когда он зашёл в неё в первый раз, стала для него единственной разовой акцией. Утром Манипенни сама нашла его, что бы проверить, как он справляется с данной работой, или разбудить его в случае необходимости, но картина, которую она увидела, полностью изменила её планы. Шерлок находился на полу, скрутившись в весьма странную позу: сильно выгнувшись в спине, он стоял лбом и коленями на полу, развернув ноги к себе так, что голова была между стоп. Руками же он перелистывал страницы в словаре, поставленном вверх тормашками для опоры к батарее, а рядом лежали два листочка непроверенных самостоятельных. В момент, когда Манипенни это увидела, она чуть не вскрикнула от удивления и сначала даже захотела вызвать скорую, но Шерлок, услышав её шаги, резко выпрямился и встал с колен, отряхнув немного брюки. Очевидно, он был здоров и полон сил, не смотря на работу, которую выполнял целую ночь, а встав в такую позу он лишь пытался хоть немного разнообразить надоевшую ему деятельность. Неизвестно, из-за этого ли случая или нет, но Манипенни строго запретила оставаться Шерлоку на ночь в библиотеке, поэтому теперь он засиживался там лишь до тех пор, пока уборщица не начинала звенеть ключами, после чего Холмс быстро собирался и отправлялся в квартиру к своему другу. Он особенно не возлюбил время, когда возвращался в дом, где его вместо привычной радостной улыбки Джона встречала тишина и полное игнорирование его существования. Ватсон продолжал выполнять всю необходимую работу по дому, убирался и готовил, но сколько бы Шерлок не пытался к нему обратиться, его попытки всегда встречались неприступным молчанием и недовольным взглядом. Джон буквально кричал всем своим видом: «Шерлок, ты очень сильно меня оскорбил, и я жду твоих извинений». И как бы Холмс ни хотел попросить прощения, он даже толком не понимал в чём так сильно провинился, поэтому продолжал терпеть эту гнетущую атмосферу. Ему продолжали присылать на проверку самостоятельные других студентов, которые раздражали бедного Шерлока ещё сильнее. Это была уже вторая партия проверяемых им работ, и в этот раз он уже не стал пытаться разнообразить проверку изучением почерка, ведь и так узнал достаточно для себя. Теперь же ему просто хотелось поскорее закончить и освободиться от этого кошмара, поэтому он, сразу погрузился в работу. В этот раз проверка шла куда проще и быстрее, ведь многие слова и правила Шерлок выучил ещё в первый раз, поэтому не испытывал особых затруднений. Но всё же, как студент ни пытался абстрагироваться от лишних мыслей, вскоре он заметил, что среди остальных работ пытается выудить листочек со знакомым аккуратным почерком — единственную вещь, интересовавшую его в этом деле. К счастью, долго искать ему не пришлось. Работа лежала ниже остальных: очевидно, тот человек любил делать всё заранее, а не оставлять на последний момент, поэтому закончил раньше остальных. Шерлок пробежался глазами по тексту, и успокоился, не обнаружив очевидных ошибок. Значит, скорее всего студент всё же последовал его совету отдохнуть. Холмс улыбнулся этой мысли и стал вглядываться в листочек уже тщательнее. Никаких упущений в работе не было, но даже на этом юный детектив не смог остановиться. По какой-то непонятной причине ему захотелось лишний раз посмотреть на бумагу, украшенную приятным почерком, и к своему удивлению нашёл там ещё одну интересную деталь. Приблизив работу к свету, чтобы было лучше видно, он разглядел на краешке работы слабо заметные вмятины — следы от карандаша. Это было короткое слово: «Спасибо». Но, очевидно, студент решил, что оставлять что-то подобное очень глупо, поэтому стёр свой ответ. Шерлок, обнаружив эту маленькую деталь, просиял и едва не начал прыгать на стуле. Он схватил карандаш и быстро написал: «Не за что. Я тоже тебя не поблагодарил за то, что ты подсказал мне ответ на тот математический пример», и вновь отложил листочек на самое видное место. Его странная авантюра начинала превращаться в настоящую переписку, что не могло не радовать. Если ему ответили в первый раз, пусть ответ и был стёрт, это значит, что тот человек совсем не против поговорить, и Шерлок не мог упускать такой возможности. Но вдруг от размышлений Холмса отвлёк короткий стук в дверь. Единственным, кому мог сейчас понадобиться студент, был Джон, поэтому Шерлок напрягся, обдумывая, зачем же он мог прийти к своему другу, ведь тот даже не желает смотреть в его сторону, но с готовностью принять всё что угодно — лишь бы только спастись хоть ненадолго от проверки самостоятельных, он попросил пришедшего войти. Ватсон зашёл медленно, оглядываясь по сторонам, словно проверяя, не выпрыгнет ли на него что-нибудь из-за угла, и сохраняя своё немного рассерженное выражение лица. — Не думай, что ты будешь так легко прощен, — сразу сказал он, закрывая за собой дверь. — Но, Шерлок, боюсь мне нужна твоя помощь. Холмс сразу напрягся, полностью разворачиваясь на стуле к своему другу лицом. Пропустив первую часть мимо ушей, он заинтересованно остановился на второй. — Я тебя слушаю, — сразу сказал Шерлок, наклоняясь чуть вперёд. — Это… В общем, дело связанно с моей девушкой. Помнишь её? — спросил Джон, и не увидев никакой ответной реакции сразу добавил. — Её зовут Мэри Морстен. Шерлок нетерпеливо кивнул, и Ватсон продолжил: — Сам я почти ничего не смогу тебе рассказать, она знает куда больше деталей чем я, так что… Ты не будешь против встретиться с ней? — Дело очень серьезное? — Скорее необычное. Странное. Как раз такое как ты любишь. Мэри сказала, что опасности для неё никакой нет, так что нет и необходимости обращаться в полицию, но всё же есть одна проблема, в решении которой без твоей помощи не обойтись. — Вот значит как… — тихо пробормотал Холмс. — Хорошо, я помогу вам. Джон сразу благодарно ему улыбнулся, но потом вспомнил, что он ещё обижен на Шерлока, поэтому быстро сделал строгое лицо, развернулся и поспешил покинуть комнату, сказав на последок, что завтра он пригласит домой Мэри для выяснения всех подробностей дела. Холмс взглядом проследил, как уходит его друг, и как только дверь закрылась, впал в глубокую задумчивость. Определенно, его заинтересовало предложение Джона, да и к тому же, даже если дело окажется пустяковым, то он точно сможет использовать его, чтобы помериться с другом, поэтому нельзя было упускать такую хорошую возможность. Да и к тому же, раньше он никогда лично не знакомился с этой девушкой, поэтому теперь он наконец-то сможет воочию узнать, что же она за человек и в случае чего предостеречь своего друга. Определившись, Холмс кивнул самому себе и, состроив страдальческое лицо, повернулся к ненавистным бумажкам, мысленно уже надеясь на скорое наступления следующего дня. Когда Шерлок, закончив со своими делами и сдав проверенные работы студентов, вернулся из университета поздним вечером. Его уже там ждали. Прямо по коридору от прихожей, на кухне, за столом сидел широко улыбающийся Джон вместе со своей девушкой Мэри. Она была чудесно хороша собой, с большими голубыми глазами, которыми Ватсон никак не мог налюбоваться, и светлыми прямыми волосами, забранными в пучок на голове. На ней было довольно лёгкое для погоды в эти месяцы платье, но в своём длинном черном пальто, которое Шерлок обнаружил, когда зашёл в квартиру, она, очевидно, совсем не мёрзла. Холмс сразу направился в сторону пары, желая рассмотреть поближе избранницу своего друга, и услышать наконец её необычную историю. Зайдя на кухню, он сразу же схватил свободный стул и поставил его так, чтобы за движениями девушки было удобно наблюдать, сел и, не церемонясь, в лоб спросил: — И так, что же случилось? Джон тут же замахал руками, и даже едва не подскочил с места, но смог себя удержать. — Мэри, познакомься, это Шерлок Холмс. Я уже говорил тебе, что он не очень близко знаком с манерами, но сейчас не об этом. Он действительно сможет нам помочь, поэтому рассказывай, что считаешь нужным. Девушка нежно улыбнулась своими короткими, но от этого не менее очаровательными губами и заговорила: — Приятно познакомиться с вами, мистер Холмс, — у неё был довольно тихий, но четкий и очень добрый голос, и говорила она больше робко, словно смущаясь компании «великого детектива». Это слегка позабавило Шерлока, ведь он помнил, что в их первую и единственную встречу на линейке открытия, его побитый вид внушил ей крайнее недоверие к своей персоне. Её руки спокойно лежали на ногах, ладонями кверху, показывая, что ей нечего скрывать, а безупречно ровная осанка и кроткий взгляд выдавали в ней очень скромную и стеснительную девушку. Это всё Шерлок обдумал, бросив на неё первый взгляд, но понимал, что этого недостаточно: такой портрет полностью не совпадал с самым первым впечатлением, сложившимся о ней первого сентября. Тогда она показалась уверенной в себе девушкой, более эмоционально открытой и следующей своим идеалам, что не совпадало с её настоящим поведением. Это сразу насторожило Холмса. Но всё же, не смотря на всё то уважение и надежду на решение проблемы, что теперь испытывала девушка, услышав столь официальное обращение, студент невольно скривился. Но к счастью это осталось незамеченным, и юный детектив спокойно ответил: — Взаимно. Так что же случилось? — Это довольно длинная история… Не возражаете, если я начну издалека? — Конечно. Рассказывайте всё, что считаете нужным. Я буду задавать вопросы там, где понадобятся уточнения. — Хорошо. Так вот. Раньше я жила в другом городе, — она назвала этот город. — Но после поступления в МГУ четыре года назад, переехала сюда. К сожалению, с переселением возникли некоторые трудности, и я задержалась слишком надолго. Когда я приехала в Москву, подавать документы, места в общежитии для меня уже не нашлось. Тогда я совсем не понимала, что мне делать. Денег на гостиницу у меня почти не было: мама работает учителем в средней школе, а отец погиб от инфаркта больше десяти лет назад, поэтому отсылаемых мне средств хватало только на пропитание. Но тут неожиданно мне на подмогу пришёл один наш родственник — брат матери. Оказывается, он жил какое-то время в Москве и приобрёл там квартиру, а сейчас как раз собирался уезжать из города на неопределенный срок и мог отдать эту квартиру мне, — на этом моменте девушка неожиданно запнулась и поджала губы, что-то обдумывая. Шерлок сделал свои выводы. — С этим «братом» было что-то не так, я правильно понимаю? — Да… Во-первых, мамин брат никогда не сообщал нам, что жил в Москве, а тем более покупал там квартиру, хотя он часто созванивался и списывался с мамой — они очень тесно общаются. Поэтому о таком событии мы бы точно узнали. Если всё же подумать, что по каким-то причинам он нам про это умолчал, всё равно получается очень странно, ведь квартиры тут не из дешёвых, а он зарабатывает едва ли не меньше, чем мама. — И сейчас вы думаете, что человек, оставивший вам квартиру, вовсе не являлся братом матери? — Вернее, я абсолютно в этом уверена. Понимаете, мистер Холмс, — вновь немного замялась девушка, но быстро взяла себя в руки. — Оказалось, что дядя умер в тот же день, когда мне отдали эту квартиру. Шерлок казалось, ничуть не смутился. Наоборот, он только сильнее заинтересовался этим фактом и даже наклонился чуть вперёд, чтобы слышать лучше. — Он умер до того, как вы получили квартиру или после? — После. Это единственный факт, который меня немного успокаивает. Но всё же, не смотря на то, что мама часто с ним общалась, я видела лицо этого человека только в далёком детстве, поэтому меня было легко обмануть. — И что же послужило причиной его смерти? — Точно не могу сказать, но вроде мама говорила, что он погиб так же, как отец — от сердечного приступа. Вроде, это было наследственное. — Хорошо, я вас понял. Продолжайте, — сказал Холмс и приготовился впитывать каждое слово. Изначально он не думал, что его ждёт что-то настолько интересное и необычное, как сказал Джон, скорее он ожидал услышать про какой-то бытовой, просто довольно редкий случай, но сейчас он понимал, что это дело, вероятно, станет одним из самых масштабных в его детективной практике. — Хорошо. После известия о смерти дяди, я решила всё же остаться в квартире, потому что мне некуда было больше пойти. В начале, первые три года, всё было в порядке. Но потом стали происходить очень странные вещи. Началось это летом, ровно спустя три года с момента моего заселения в квартиру и смерти маминого брата. По почте раз в неделю мне стали приходить денежные чеки в конвертах. Суммы всегда были разные: от пятнадцати до двадцати тысяч. На этих словах девушка неожиданно обернулась и взяла свою серого цвета сумку, которая видела на спинке стула. Порывшись в ней, она достала оттуда вскрытые конверты, и, когда Шерлок понял, что это, его глаза сразу расширились, а руки потянулись к бумаге. — Вот. Это те самые конверты. Ни один из чеков я не обналичивала, сейчас они уже все недействительны. В каждом конверте лежит тот же чек, что и пришёл, — она протянула стопку Холмсу и тот с готовностью её принял, поражаясь бережливостью своей клиентки. — А сейчас, я правильно полагаю, что произошло что-то новое, поэтому вы ко мне и обратились? — Да, совершенно верно. В какой-то момент конверты перестали приходить. Шерлок взглянул на дату, когда пришёл последний почтовый «подарок»: две недели назад. — А на следующей неделе пришло вот это, — Мэри достала из сумки что-то ещё и вновь протянула Холмсу. Теперь в её руках осталась только одна бумажка. Юный детектив нетерпеливо взял и этот предмет. Это был сложенный четыре раза лист А4, очевидно, совсем новый. Шерлок расправил его и взглянул на содержимое. — Это письмо с просьбой прийти в эту субботу в указанное там место в шесть часов вечера, — быстро пересказала суть Мэри. — Ещё после него ко мне пришла мысль к вам обратиться. Но я думала сходить туда вместе с Джоном, чтобы было безопаснее, поэтому колебалась. — Так, хорошо. Что-то ещё? — Холмс кивнул в сторону последнего листочка в чужих руках. — Да… Это стало главной причиной, по которой я решила всё же попросить у вас помощи, — ещё один сложенный уже один раз листок отправился в руки Шерлока. Юный детектив раскрыл его, внимательно ощупывая бумагу и осматривая бумагу. Это был лист зеленоватого цвета из более плотной бумаги для документов. Внутри было написано завещание, согласно которому всё имущество некоторого Рюбена Хейза проживавшего по определенному адресу, нужно было передать Мэри Морстен. Судя по всему документ поддельным не являлся, и, что было видно по состоянию бумаги, был составлен как раз около четырех лет назад. — И так, я правильно понимаю, что имя представленного человека вам не знакомо. — Да, совершенно верно. — А адрес, указанный здесь.? — Это адрес от той самой квартиры, которую мне оставил кто-то, выдающий себя за брата матери. Шерлок задумался. Он вновь раскрыл бумажку с письмом и уже сам решил его прочитать. Написано оно было печатными буквами от руки, причём заметно было, что писал это не один человек: наклон и форма букв, нажим и даже размеры очень сильно отличались. Всего Холмс насчитал три типа различных почерков, причём один из писавших, очевидно, был левшой. Если, говорить о содержании письма, то оно было довольно коротким и безликим: «Стало известно, что ты не пользуешься данными тебе чеками. Вероятно, сложившаяся ситуация тебя напугала, и хотелось бы объясниться перед тобой. Приходи по указанному адресу в субботу в шесть вечера. Можешь придти не одна». Ниже был приписан конкретный адрес. Он сильно выбивался из общей «гаммы», ведь был единственным текстом, распечатанным на принтере. Эта делать особенно сильно насторожила Холмса. Писавшие это люди, по какой-то странной причине очень усиленно хотели скрыть свою «многогранную» личность, но странен был способ, который они выбрали для этого: если им так хотелось скрыть себя, то почему же они попросту не распечатали весь текст на принтере? Судя по окончанию письма у таинственных отправителей была такая возможность. Шерлок отложил пока эти размышления на потом и переключился на изучение других бумаг, осмотрел чеки, конверты, на которых не было обратного адреса, и ещё раз прочитал завещание, тщательно обдумывая все свалившиеся на него сейчас факты. Джон сидел напротив Мэри за столом и нервно поглядывал то на неё, то на своего друга, очевидно совсем ничего не понимая. Для него это дело целиком и полностью было лишено какого-либо смысла. Он и сам по-началу, услышав о нём от возлюбленной, подумал, что это всё просто глупейший розыгрыш, но всё же, потом, когда деньги не переставали приходить уже второй месяц и накопилась довольно неплохая сумма, стал и сам серьезно подумывать над тем, чтобы обратиться в полицию. Неожиданно Шерлок шевельнулся, и Джон заёрзал на месте тоже, надеясь услышать вердикт своего друга. — Я правильно понимаю, что вы собираетесь сходить на эту встречу? — Да, верно. Я думала пойти туда вместе с Джоном, но думаю, если со мной придёт два человека, то ничего страшного не случится. — Хорошо. А теперь последний мой вопрос. Почему вы не обратились в полицию? Девушка сразу напряглась, услышав этот вопрос, на что юный детектив сразу обратил внимание. — Я побоялась это сделать, — ответила она, сжимая кусочек ткани платья. — Незнакомый город, люди, да и… Разве меня бы там восприняли всерьёз? Просто подумали бы, что это шутка, и оправили бы меня домой. Холмс внимательно осмотрел Мэри и неожиданно поднялся. — Я вас понял. Я помогу вам. Джон чуть не вскочил со стула следом за Шерлоком от счастья, но вспомнил, что он всё ещё обижен на него, поэтому должен вести себя сдержаннее, и лишь широко улыбнулся, глядя на Мэри. — Вот и отлично. Он нам точно поможет и всё решит, можешь не волноваться об этом, — счастливо заявил Джон и теперь уже поднялся, понимая, что Шерлок собирается проводить Мэри из дома. Девушка, поняв намёк, тоже поднялась и чуть наклонила голову в знак признательности, пошла в сторону прихожей, чтобы одеться. Ватсон радостно потрусил за ней, чтобы показать всё своё гостеприимство, а Шерлок остался стоять на месте, продолжая обдумывать дело. Когда хлопнула входная дверь, извещая об уходе девушки, к юному детективу подлетел Джон и нетерпеливо на него посмотрел. Холмс сразу понял этот взгляд и, покачав головой, сказал: — Пока рано делать какие-то однозначные выводы. Всё, что я могу сказать сейчас: Мэри определенно что-то недоговаривает. От этого обвинения Ватсон встрепенулся. — Почему это? Она говорит чистую правду, я сам видел, как к ней приходили все эти чеки и прочее. — Джон, дело не в этом. Она чего-то не договаривает, понимаешь? — Ну знаешь ли. Учти, если ты ошибаешься, то я попрошу тебя извиниться перед ней. Шерлок раскрыл глаза от удивления, но кивнул, понимая, что тут с Джоном спорить бесполезно. Он ушёл в свою комнату, захватив с собой все улики, и погрузился в свои чертоги разума, анализируя каждую произошедшую сегодня деталь. Сразу становилось ясно, что факты были сказаны не все, чего-то в рассказе девушки не хватало. Чего-то существенного. И вот, что же это было, Холмсу предстояло выяснить. Сейчас дело заключалось даже не в желании помириться с другом, а защитить его от неправильного выбора и раскрыть ему глаза на тайны, что хранила Мэри Морстен. И тут уже Шерлок не мог позволить себе отступить.

* * *

Над городом уже давно склонился поздний вечер. Дождик всё так же уныло, но мягко накрапывал создавая приятный шум. Во время такой погоды на душе всегда появлялось особенное спокойствие, которое так было необходимо Уильяму, поэтому сейчас окно в его комнате всегда было приоткрыто, чтобы звуки города не терялись меж оконных стекол квартиры. Он сидел в своей комнате за рабочим столом и что-то читал в одной средних размеров книжке, положив лицо на ладонь левой руки и прикладывая все свои усилия, чтобы его глаза не слиплись в следующую секунду. Сейчас он вновь начал принимать лекарства, поэтому к нему вернулась прежняя сонливость и медлительность, но вместе с тем исчезли дрожь в руках и желание уничтожить весь мир, что не могло не радовать. Но самое главное — к нему возвратилась былая внимательность, и поводов для беспокойства у его друзей больше не возникало. В тот раз он всё же смог от них отвертеться, согласившись с их словами о том, что он просто устал в тот день, но сейчас всё стало действительно хорошо, ведь он выспался и чувствует себя бодрым как никогда. Конечно, его вялость всё равно бросалась в глаза, но всё же было заметно, что ему стало лучше, поэтому ребята старались не навязываться слишком сильно. Домой Уильям вернулся давно и уже успел поужинать вместе с младшим братом, обсудив с ним прошедший день и разные интересные новости. После их первого за весь учебный год короткого разговора Уилл честно держал своё слово, рассказывая Льюису самые важные по-своему мнению события, и младший после всего нескольких таких дней словно расцвел, с ещё большей любовью и обожанием гладя на Уильяма. Но сегодня старший всё же нарушил немного их новый сложившийся устрой и удалился к себе раньше, сказав, что на завтра ему нужно сделать больше обычного. Льюис не возражал, полностью доверяя брату, и теперь, так как час сна ещё не пришёл, ходил по квартире, поливал цветы и переставлял предметы, которые на его строгий взгляд перфекциониста плохо лежали. Уильям слышал эти шаги за дверью своей комнаты и чувствовал, что вздрагивает каждый раз, когда они начинали приближаться. Сегодня он ушёл раньше не из-за каких своих «дел», а из-за того, что ему было ужасно стыдно смотреть в глаза Льюису. И он вновь, не выдерживая груза вины, решил сбежать, не сумев поделиться с дорогим ему сердцу человеком тем, что его на самом деле беспокоило, продолжая разрушать себя всё сильнее. Он начал курить. Вернее, просто попробовал сегодня, но всё же упаковка, которую владелец так и не смог выкинуть, идя домой, тщательно припрятанная к стенке нижней тумбочки, где хранились исписанные тетради и блокноты, словно намекала, что ей ещё обязательно воспользуются вновь. Решение попробовать пришло совершенно спонтанно. Сегодня, покинув университет раньше на целых пол часа, Уильям следуя своей привычной схеме, встал на остановке, дожидаясь нужный автобус. Рядом с ним чуть левее расположилась компания каких-то ребят, примерно одного со студентом возраста, очевидно нигде не учащихся и прожигающих свою жизнь в одних сплошных удовольствиях. Они громко хохотали и говорили, вставляя матерное слово через каждое нормальное, гремя бутылками в руках и выкуривая сигарету. Особенно в их собрании выделялся один человек — самый высокий и разговорчивый. По его речи и движениям было заметно, что выпить он успел довольно много, и это полностью развязало ему руки. За те семь минут, что Уильям простоял рядом с ними, не проронив ни единого слова, ужасно уставший и чувствующий, что замерзает, именно от этого человека он услышал больше всего слов. Стоя поблизости и вдыхая дым, который чуть ли не серым облаком поднимался над их головами — столь много его было, уже через несколько секунд он почувствовал разрастающееся внутри глубокое отвращение к этим людям. Стараясь вдыхать реже, он ушёл в сторону от них так, чтобы находиться рядом с остановкой и на него летело как можно меньше этого мерзкого запаха сигарет. К сожалению, тот парень сразу обратил внимание, что от их компании кто-то в ужасе отшатнулся и не смог не прокомментировать это. — Ах-ха, смотрите! Отошёл от нас! Эй, ты! Мы тебе мешаем, да? — завопил парень так громко, что Уильям не удивился бы, узнав, что этот голос был слышен даже в стенах университета. Конечно, на вопрос студент не ответил, продолжая отсутствующим взглядом смотреть на дорогу, чувствуя, что усталость всё сильнее накатывает на него, но вместе с ней внутри разгоралось отвращение. А парень тем временем, очевидно, находясь не в самом адекватном состоянии, кажется, начал злиться. — Эй! Ты чё? Игнорировать меня вздумал? — прорычал он, пробираясь через своих «друзей», который пытались остановить его по-началу, но потом нашли что-то забавное в таком его поведении и продолжили наблюдать. Субъект подошёл к Уильяму и остановился, очевидно, ожидая ответа, но студент молчал, просто повернув на секунду голову в сторону подошедшего и бросив на него полный презрения взгляд. Вблизи оказалось, что они примерно одного роста, поэтому парень, стоя рядом с незнакомцем, не чувствовал преимущества, которым всегда владел в своей кампании. Зато чувствовал гнев. — Чё, думаешь, я такой мерзкий, да? Тебе противно? Я тебе противен, да? — продолжал наезжать человек, явно входя во вкус, с каждым новым словом всё больше теряя свою личность. Сзади слышались смешки — «друзья» от всей души наслаждались представлением. Но сам «главный актёр», очевидно, не обращал на это никакого внимания. Его так глубоко оскорбляло такое отношение других людей к себе, било по его и без того травмированному самолюбию, что он не мог остановиться. Уильям поборол в себе желание ответить «да», и продолжил просто стоять, наблюдая. Он понимал, что эта ситуация может закончиться весьма плачевно, но всё же что-то внутри ему подсказывало, что нужно просто подождать. Парень вгляделся в лицо студента, прищуривая свои и без того не очень большие глазенки, и вдруг его гнев полностью сошёл на нет. Что-то он увидел в чужом отсутствующем и даже болезненно уставшем выражении, такое, что заставило его полностью поменять своё поведение. С каким-то отчаянием мелькавшим в движениях и взгляде маленьких глаз он смотрел на незнакомца так, словно только что увидел само воплощение божества, спустившегося с небес. — Да ты из «наших»? — сказал он гораздо тише, но всё же звук дошёл и до компашки. Под усилившиеся смешки, паренёк отодвинулся от незнакомца, продолжая глазеть на него. Про каких таких «наших» идёт речь Уильям не понял, и понадеялся, что этот человек после этого просто развернётся и уйдёт, учитывая, что позади уже становился слышен откровенный хохот. Видимо его «друзья» тоже не понимали о каких «наших» говорил этот человек, сделал вывод, что у него уже едет крыша, и находили это ужасно весёлым. — Покурить не хочешь? — вдруг неожиданно спросил парень, доставая из кармана своей расстёгнутой куртки, упаковку. — Я же вижу, что тебе хочется. Жизнь — штука не лёгкая, иногда можно и побаловаться. Будешь? — он, достав из неё одну сигарету, протянул открытую пачку вперёд, и Уильям увидел, что в ней остались только три сигареты. Конечно, ему сразу захотелось отказаться чувствуя с новой силой нахлынувшего отвращение, и даже скривиться, отойти от этого человека ещё дальше, но сил как-то вдруг совсем не осталось. Даже достать руки из карманов куртки представляло собой не самую лёгкую задачу, поэтому Уилл продолжал молчать, отвернувшись от «собеседника». После этого крики сзади стали ещё громче, и кто-то выкрикнул: — Тебя послали, ты не видишь? Он не понимает, что за хрень ты сейчас сказал. Иди сюда, хватит к людям приставать! Ты ему уже надоел, разве не ясно? Эти слова сопровождались взрывами смеха, и парень, чувствуя себя глубоко униженным, отвернулся от студента, кажется даже ещё понимая, какую ошибку он совершил. Но неожиданно, он на секунду развернулся и бросил в Уильяма упаковку со своими сигаретами, которая пролетела вперёд, но, остановленная мощным порывом ветра, упала, оказываясь у ног студента. — Как хочешь, — процедил он и направился в сторону своей «группы поддержки», которая буквально начала вопить — настолько громким и несдержанным был смех, начавшийся после его последнего поступка. Уильям остался всё так же стоять, пытаясь переварить только что произошедшее. Ему захотелось опуститься и поднять брошенную пачку, чтобы отправить её в мусорку, но внутренняя гордость и всё ещё не затихшее внутри презрение не позволяла ему это сделать. Даже садясь в автобус, Уилл по-прежнему пребывал в глубокой задумчивости и едва не забыл заплатить за проезд, вспоминая об этом в последнюю минуту своего пути. Он обдумывал слова того парня. «Я же вижу, что тебе хочется», — повторялось в голове. Как бы громко не насмехались над ним его сопровождающие и считали его просто спятившим, всё же его слова были правдой — Уильяму очень сильно хотелось закурить, и в последнее время это желание становилось только сильнее. По какой-то непонятной причине ему казалось, что это поможет ему хоть ненадолго, но избавиться от невыносимой тяжести в груди, поможет ему успокоиться и расслабиться ещё сильнее. Чтобы сны больше не доставляли ему такой боли, и было проще справляться с бесконечным стрессом. Уильям покинул транспорт и впервые за долгое время решил сменить свой маршрут. Это пустяковое и очень глупое происшествие очень сильно него повлияло. Он зашёл в магазин и очень быстро вышел из него уже с упаковкой сигарет в руках. Он всё же решился попробовать один раз, понимая, что ничем хорошим это не закончится, но желание попробовать было в разы сильнее. Убрав ненужную прозрачную пленку, он раскрыл пачку и, чувствуя, как волнение внутри разгорается только сильнее потянулся к одной сигарете. Уставшие руки и замёрзшие пальцы отказывались его слушаться, поэтому дело заняло куда больше времени, чем хотелось бы. И вот, добившись наконец результата Уильям замер, понимая, что допусти ужасную ошибку. Он забыл, что у него нет зажигалки. Вновь возвращаться в магазин было бы ужасно глупо, поэтому Уилл разочарованно направился домой. Ему захотелось выкинуть упаковку, чувствуя, что сама судьба намекает ему на тяжесть ошибки, которую он собирался совершить, но, когда он выставил руку перед урной, чтобы выбросить ненужную вещь, он не смог этого сделать. Уильям направлялся домой, медленно переставляя ноги и сжимая в кармане куртки рукой эту злосчастную упаковку. Он начинал уже проклинать этот день и свою слабость, как вдруг одно невероятное воспоминание пришло ему в голову. Где-то весной ещё в прошлом учебном году, когда Тейт и Люсьен решили поздравить Уилла с днём рождения, они точно так же забыли про зажигалку, нужную, чтобы зажечь свечки на праздничном торте, и тогда Люсьен достал спички, которые зачем-то всегда носил с собой в кармане. Студент помнил, что потом эти спички ребята на всякий случай отдали ему, зная, что он точно сохранит их к следующему празднику. Уильям снял с себя портфель и стал рыться в карманах, надеясь найти тот самый предмет, и память его не подвела. Теперь ему ни что не мешало попробовать сделать то, что он сам презирал всю свою жизнь. Уилл чиркнул спичкой о бок коробка, и головка в миг загорелась. Он поднёс пламя к сигарете и тут же потушил спичку, прикладывая наркотик к губам. Он вдохнул первый раз, осторожно и неумело, сразу чувствуя, как горло начинает жечь от непривычного запаха. Он сразу же отвернулся и закрыл кулаком свободной руки рот, чувствуя, что вот-вот начнёт кашлять. Горечь ушла, и, сделав ещё небольшой перерыв, вдохнул вновь, уже глубже и увереннее, и сразу же зашёлся кашлем. Сигарета полетела из рук на асфальт. Внутри вспыхнуло разочарование вместе с легкой злостью на себя. Уильям, понимал, что, больше уже никогда не будет пробовать, отправился домой, сознавая всю глупость своей затеи. Благо, дома Льюис ничего не заметил, поэтому можно было немного расслабиться. Сегодняшний день выдался слишком эмоционально тяжёлым, даже для кого-то вроде Уильяма, поэтому на объяснительный разговор с младшим братом сил у него попросту не осталось. Кроме прочего, сегодня произошло ещё одно событие: вновь студентам выдали их уже вторые по счёту самостоятельные работы, и в этот раз реакция Уильяма была более бурной. Он едва удивлённо не ахнул, оставаясь в аудитории, но всё же смог сдержать себя, лишь широко раскрыв глаза от удивления, не веря своим собственным глазам. Сейчас, сидя в своей комнате, Уильям по чужим удаляющимся шагам понял, что его брат ложится спать, и только после этого достал свою работу, спрятанную в одной тетради, исписанной математическими примерами. Разгладив её, он стал всматриваться в ту деталь, что едва не заставила его удивлённо подскочить с места. Новая надпись, всё так же неизменно красовалась в правом нижнем углу. На своей прошлой работе Уильям, охваченный эмоциональным порывом, написал слово благодарности за пожелание, зная, что его работу тот человек обязательно увидит, но всё же рациональная часть вовремя остановила его и заставила стереть этот глупый ответ, но, судя по словам: «Не за что», — надпись всё же была увидена. А вот вторая часть сообщения интриговала ещё сильнее: «Я тоже тебя не поблагодарил за то, что ты подсказал мне ответ на тот математический пример». Конечно, Уильям понимал о каком примере шла речь. На ум приходили сотни моментов, когда он помогал своим знакомым с математикой, но ни один из них не знал латинского, и не стал бы благодарить таким оригинальным способом. И тогда в памяти появлялся только один момент, запомнившийся среди прочих за весь прошедший год ярче и подробнее других. Та невероятная встреча со студентом в кабинете музыки — ответ на все вопросы, возникшие у Уилла ещё после выдачи первой работы. Послания определенно оставлял незнакомец, имя которого теперь студенту стало известно — Шерлок Холмс. Именно он проверял все эти работы. Вместе с осознанием в душе стало немного теплее, и глупая улыбка появилась на губах. Впервые за долгое время усталость отошла на второй план, уступая место азарту и интересу, вспыхнувшим ярким пламенем внутри. Уильяма невероятно забавляла эта странная переписка. Казалось, словно он вел с другим человеком какую-то странную игру без возможности победить или проиграть. Лишь участвовать и наслаждаться ей, и он понимал, что не сможет от неё отказаться. Уилл пальцами коснулся рта, понимая, что никак не сможет сдержать рвущиеся наружу эмоции, и улыбнулся ещё шире. Он потянулся к чистому листу бумаги на полке, чтобы выполнить следующее задание, данное студентам, зная, что в этот раз точно оставит свой ответ карандашом, и будет с нетерпением ждать, когда же наконец проверят и выдадут эти дурацкие самостоятельные, ожидая увидеть там новую размашистую надпись.