Не хочу любить

***

Горячий душ обжигает кожу, вызывая почти болезненные ощущения и причиняя лёгкий дискомфорт, но Акира это замечает не сразу; её взгляд направлен прямо перед собой, в кафельную плиту, а в голове — какая-то странная пустота и одновременно с этим ворох из разных мыслей, но так стремительно сменяющихся, что ухватиться за нужную не представляется возможным. Она смотрит на своё запястье, на два давно заживших шрама, и двумя пальцами второй руки проводит по ним, щекоча горячую кожу. Внутри что-то неприятно потрескивает, болезненно сжимаясь, и хочется просто стереть себе память, безжалостно вырвать целый кусок и поменять его на что-то другое или так и оставить пустое место. Лучше не помнить ничего, чем помнить всё. От и до, в самых мельчайших деталях. Она медленно вздыхает, так, что голова начинает кружиться, и так же неспешно выдыхает, закрывая глаза и ныряя под воду. Акира бьётся в агонии и ударяет со всей силы по стене, ещё раз, а потом ещё, пока костяшки не начинает сковывать саднящая боль, до кровоподтёков, пока ладонь не начинает судорожно трястись и неметь, но внешнее восприятие теряется на фоне внутреннего, когда всё буквально горит, обжигая, кажется, все органы; когда внутренности скручивает в тугой комок, и хочется просто выблевать их наружу. Лишь бы ничего не осталось, лишь бы ничего не чувствовать. — Предатель! Предатель! Предатель! Она кричит так громко и истошно, что вскоре срывает голос, связки болят, и из Акиры вырываются хрипы, но рот продолжает открываться в немом крике. В уголке губы скапливается слюна и кровь от прокушенного языка и, смешиваясь, маленькой струйкой стекает по подбородку. — Ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу! Её руки трясутся, и она продолжает кричать охрипшим голосом и со всей силы колотить стену; по поверхности размазывается кровь и стекает по пальцам вниз, слёзы застилают глаза. Всё тело дрожит, каждая его частичка, хочется просто воткнуть себе в глотку нож, хочется прыгнуть в раскалённое железо, сделать что угодно, лишь бы стало больнее. Акире сейчас казалось, что она бы смогла вытерпеть любую физическую боль, любую пытку, но только не то чувство, когда её раздирают на части изнутри, когда туда заливают соляную кислоту, на открытые раны; всё шипит и бьётся в конвульсиях, но пощады никто не даст. — Хочу, чтобы ты умер! Хочу, чтобы я умерла! Хочу, чтобы все умерли! Она кричит снова и снова, её голос — тихий и шипящий сейчас — звучит отчаянно, наполненный безнадёжностью и болью. Она и подумать не могла, что способна на подобные эмоции, что способна реветь навзрыд, стучать по стене и кричать так громко. Оказывается, люди способны на разные вещи, о которых и сами порой не догадываются. Как и не догадываются, на что способны другие люди, которых ты, казалось бы, хорошо знал. Мерзко. Противно. И больно. Приходится принимать жестокую реальность. Но принять её слишком тяжело, когда лёгкие сдавливает от боли и отчаяния, когда всё внутри сжимается в тиски, и нож хочется вонзить не только себе в глотку, но и кому-то ещё. Но сейчас ты здесь одна. И никто не сможет ничего сделать. Тогда она хватает кухонный нож и трясущейся рукой без толики сожаления или страха проводит им по запястью и чуть выше, сразу же надавливая посильнее, чтобы не дать себе шанса. Боль пронзает и эти участки тела, всё вокруг заливается алым цветом, и перед глазами стоит он — лучше красный, чем фиолетовый, ненавижу фиолетовый, ненавижу орхидеи, ненавижу Рана Хайтани. Акира топает ногой, а затем пинает стеклянный столик со всей силы, опрокидывая и его, и всё содержимое разом. Боль никак не помогает избавиться от мыслей, от сгорающей внутри души, и хочется кричать ещё громче, бить ещё сильнее, но кровь стекает вниз, заливая дорогой паркет. И перед глазами, кажется, появляется спасительная темнота, и становится как будто легче — по крайней мере ей так кажется. Но... Кажется, кто-то открывает входную дверь. Акира резко дёргает головой в сторону, выходя из прострации и старых воспоминаний, которые на какое-то время завладели её разумом, и поднимает голову из воды. За последние несколько лет она вспоминала какие-то яркие события минувших дней всего лишь несколько раз, она убрала многое на самые дальние полки своего сознания, она научилась жить другой жизнью, без него, но в одно мгновение всё пошло наперекосяк, когда отец заговорил о выгодных партнёрских отношениях в Японии. И кто бы мог подумать, что это окажется труднее, чем она себе представляла. — Ты сейчас говоришь о Бонтене, да? — едва не выплюнув последнее слово, спрашивает Акира, сморщив лоб. Она только что вернулась из Нью-Йорка, где провела несколько месяцев, занимаясь открытием сети отелей на новой территории. Её руки сжимаются в кулаки, а внутри расплывается раздражение и какое-то странное чувство тревоги, которое оказывается проигнорированным. — Увы, но боюсь, что так. Ты знаешь, кто у них числится в верхушках, — голос отца спокойный, но в нём можно отчётливо уловить нотки беспокойства, которые расслышит только знающий его человек. И Акира знает. Поэтому, когда их взгляды встречаются, Акира старается сделать вид, что её эта ситуация раздражает не так уж и сильно. А ей хочется запустить ближайший стул в стену. — Знаю, — сухо отвечает она и усаживается напротив, скрестив ноги и откинув голову на спинку кресла. — Тебе не о чем волноваться, папа. Но он действительно волнуется, что заметно по сжимающейся руке в кулак и подрагивающей левой брови — Акира ещё с детства уловила это и всегда точно знала, когда отец злился или о чём-то беспокоился. — Уверена, что поедешь ты и будешь заниматься этим сама? — Папа, я твой прямой наследник, и кому, как не мне, заниматься подобными делами? Доверить кому-то ещё подобное дело он не мог, и Акира сама не позволила бы ни одному человеку в мире заниматься этим. Только она и отец — и больше никто. — Я волнуюсь, — всё же озвучивает он вслух, хотя это понятно и так. — Не переживай, что было много лет назад, то там и осталось. В конце концов, мы уже взрослые люди, и мы серьёзным делом занимаемся, а не ребячеством и выяснением отношений. Так что доверься мне, я тебя не подведу. И Акира действительно верит в свои слова и думает именно так, потому что прошло много лет, всё изменилось и прошло, нет больше никаких чувств, сожалений и обид — они взрослые люди, занимающиеся грязными делами и отвратительными вещами, откуда у них вообще могут быть какие-то чувства и право на них, когда они прогнили насквозь? — Я знаю, больше бы я никому и не доверил это. — Я тоже, поэтому я сделаю всё, и ничего и никто мне не помешает.

***

Играет шумная музыка, вокруг много людей, а подсветка неприятно бьёт по глазам, но благодаря выпитому алкоголю такой пустяк кажется чем-то незначительным. Бонтен иногда отмечает особо удачные сделки в одном из своих клубов, в который мало кого пускают — лишь самих членов группировки и тех, кто пришёл с ними, например, их партнёров по бизнесу или девушек, которых они приведут. Акира не собиралась посещать это мероприятие, так как данный процесс не обязателен, но, как сказал Санзу, желателен. Крупные и самые успешные сделки всем коллективом они отмечают не часто. Даже их глава Майки зашёл ненадолго, выпил пару стаканов виски и уехал. Акира выпивает уже неизвестно какой коктейль по счёту, ожидая, когда же её накроет с головой, и навязчивые, странные мысли перестанут посещать её воспалённый разум. Но и это помогает смутно. Потому что Ран Хайтани несколько раз выходит в зал из ебаной вип-зоны, в которой лучше бы он сидел до скончания веков, бросает на неё мельком взгляды, заказывая алкоголь, и уходит. Почему он вообще подходит к бару сам, а не ждёт официанта, она даже знать не хочет. Через какое-то время в зал выходит один из верхушек, Акаши Такеоми, разговаривать с ним приходилось не часто за это время, но они иногда выходили вместе покурить. И пока алкоголь слабо, но всё же ударяет в голову, Акира подходит к нему и начинает ненавязчиво танцевать рядом, как бы невзначай, но специально задевая его плечи и торс руками. Между ними завязывается какой-то банальный и глупый диалог, хотя из-за громкой музыки приходится по несколько раз спрашивать и отвечать на вопросы. — Не хочешь уехать куда-нибудь отсюда? Тут слишком шумно, — в конце концов предлагает Акира и подходит слишком близко, обжигая своим громким шёпотом ухо Такеоми. Он переводит на неё слегка затуманенный взгляд и смотрит удивлённо — прямой намёк на продолжение вечера, и он соврал бы, сказав, что против этого предложения. — Давай ещё немного выпьем, ты же не против? — игриво говорит он, натягивая на лицо довольную улыбку. Акира порой не понимает саму себя и не знает, зачем она зовёт куда-то этого человека, который даже и не привлекает её особо — симпатичный, явно старше на несколько лет, но нет в нём ничего, что могло хотя бы немного заинтересовать. Но в этом чёртовом клубе сегодня так мало людей, что подойти больше и к некому. Акаши отходит, и Акира наблюдает, как он удаляется в эту ебаную вип-зону; она закатывает глаза, выдыхая сквозь плотно стиснутые зубы, и заказывает двойную порцию виски. Такеоми усаживается напротив Хайтани, тяжело дыша и залпом выпивая стакан с каким-то крепким коктейлем, отчего на его лице на долю секунды появляется гримаса отвращения. Он даже не сразу замечает на себе мельком брошенный взгляд одной пары глаз и внимательный, долгий и пронизывающий — другой. Ран, кажется, не моргает уже с минуту, и когда Акаши наконец-то встречается с ним взглядами, то даже дёргается от неожиданности и этого холода и таящей опасности в глазах напротив. — Что ты пялишься на меня, Хайтани? Как будто я твою семью убил. Такеоми говорит шутя, но знает, что Сано Манджиро, Санзу и Хайтани — ебанутые на всю голову психи, переходить дорогу которым не стоит; если Какуче, Коко и Моччи — просто люди со своими странностями и травмами, как и он сам, то от этих четверых не знаешь, что можно ожидать. И если неприязнь Риндо довольно часто лежала на поверхности, и тот мог спокойно дать по роже, то у старшего брата были совсем иные методы. Акаши положил ногу на ногу и подкурил сигарету, принимая расслабленную позу и спокойное выражение на лице; заговорить зубы и врать в случае чего он умел мастерски, но Ран нутром чуял, что тому явно не по себе. Риндо усмехнулся, заметив, как колено Такеоми дёрнулось. — А что у тебя с новенькой? Не поделишься с коллегами? — на лице Рана играет лёгкая улыбка, а тон его голоса такой непринуждённый, что почти невозможно заметить подвоха. Но с таким голосом часто вонзают нож в глаз. Без сожаления, без жалости, хладнокровно. Акаши готов стукнуть себя по лбу от осознания, что Ран просто первым положил взгляд на эту девчонку и уже, судя по всему, присвоил её себе. — Брось, Хайтани, нам же по шестнадцать лет, чтобы устраивать разборки из-за баб, — он тушит быстро скуренную сигарету в пепельнице и сразу поджигает вторую. — Она меня не интересует, если хочешь знать, так что забирай. И это не было ложью. Акаши не привык обращать внимание на кого-то из коллег, даже на секретарш, его интересовали более простые девушки, которых он мог подцепить в клубах, но раз новенькая сама изъявила желание, Такеоми не стал возражать. Ран бы сказал, что Акаши Такеоми интересовали девушки, которые не превосходили бы его статусом или интеллектом, и на фоне которых он бы выглядел выигрышно. У Хайтани взгляд хищника, даже зрачки, кажется, сузились; он смотрит в упор не моргая и отпивая чистый виски из стакана, медленно сглатывая и смакуя каждую каплю. Риндо склоняет голову чуть набок, иногда позволяя своим губам расплыться в улыбке — наблюдать за этой забавной ситуацией ему нравится. — Такеоми, разве я сказал, что мне есть хоть какое-то дело до неё? Я просто поинтересовался, что между вами, мы же всё-таки коллеги и друзья, — на последнем слове Ран едва сдерживает ухмылку; самому смешно от подобных слов. — Можешь опробовать её первым, а потом поделиться с нами, ну, чтобы знать, стоит ли она того, потому что на вид она, если честно, так себе, не понимаю, что ты в ней нашёл. Но если она хороша в постели, то можно и не смотреть особо на её мордашку или фигуру. Акаши чувствует себя идиотом, потому что определённо точно уверен, что Акира Хартман — девушка привлекательная, статная и сексуальная, и назвать её «так себе» у него бы язык не повернулся. И хоть Хайтани не говорит прямо, проверять это не хочется, поэтому Такеоми пожимает плечами и откидывается назад. — В любом случае мне это не интересно, — говорит он, туша вторую сигарету, и его слова не так далеки от истины; одноразовый перепихон не стоит потраченных нервов после. — Так что бывайте. — Мне стоит пошутить, что Кира стала выбирать парней постарше? — усмехается Риндо, и Ран позволяет себе улыбнуться тоже; только брат может отпускать подобные шутки. Санзу, как раз перед тем как зайти в вип-зону, останавливается у входа, вслушиваясь в разговор; на его лице появляется ухмылка — его подозрения оказались не такими уж и беспочвенными.

***

— Уже уходишь? — спрашивает Ран, когда Акира появляется в вип-зоне и надевает пальто. — Продолжу веселье в другом месте, — холодно отвечает она, а от голоса Хайтани её аж передёргивает. — Составить тебе компанию? — Хайтани, я не знаю, что должно произойти в этом мире, чтобы я захотела остаться в твоей компании. — Ну что-то уже произошло. Ты же помнишь, что ты мне обещала? Ужин завтра у тебя в девять вечера, Кир. Блять. Она дёргается от этого внезапно слащавого голоса, который бьёт ей в спину похлеще брошенного кирпича, и поворачивается назад. — Только не приноси с собой никаких подарков, я всё сделаю сама. Хайтани медленно кивает, сощурившись, — он переживал, что она ни слова не сказала об его недавнем сюрпризе.