Не хочу любить

***

— Милая у тебя квартирка, — Ран уверенно проходит внутрь, как будто считает себя полноправным жильцом, быстро снимая обувь и верхнюю одежду. Акира спокойно пропускает его, даже не запирая дверь, и идёт следом. Выглядит она откровенно по-домашнему: на голове собранный пучок, на ней длинные шорты и футболка, на лице полное отсутствие макияжа, а на руке, что Ран замечает сразу же, несколько широких браслетов и часы — специально скрывает то, что Ран увидел ещё в первую встречу. Хочет скрыть, а лишь привлекает этим внимание. Она действительно выполнила то, что обещала — на столе недавно приготовленные онигири, карбонара, которую они с Раном когда-то любили готовить вместе, и пара традиционных десертов. Хайтани льстит, что она действительно сделала то, что нравится ему. Помнила. — Научилась готовить? — улыбаясь, спрашивает Ран, пока моет руки. — Ну, вот ты первый попробуешь, и там узнаем. Если побежишь в туалет, значит, не научилась, — она отвечает спокойно и как-то холодно, как будто происходящее и вечерний визит, хоть и ожидаемого, но нежеланного гостя, её вовсе не интересуют. Это бесит. — Может, расскажешь мне, чем занималась всё это время? — усаживаясь, пытается завести диалог Ран. — В обед съездила за продуктами, потом смотрела сериал, пока готовила... — Не строй из себя дуру. Я не про сегодняшний день. Рассказывать хоть что-то о себе она не хочет, поэтому достаёт бутылку с вином и разливает по двум бокалам. Они перебрасываются лишь парой фраз, беседа никак не клеится, хотя Хайтани пытается задавать вопросы, ответы на которые он хотел бы узнать; хотя расспрашивать про линзы и шрамы он не решается, но очень хочет. — Уже час прошёл, — как бы намекает Акира, что посиделки пора заканчивать. Она встаёт спиной к плите, полностью осушив бокал и убирая его, схватившись руками о позади находящийся кухонный гарнитур, и шумно выдыхает, кидая равнодушный взгляд на сидящего напротив Рана. Она даже не может толком объяснить, что чувствует в данный момент: внутри как-то пусто и холодно, сейчас нет злости на него, к которой она привыкла за последние несколько недель, нет ярости и желания послать его куда подальше. Акире кажется, что она наконец-то готова окончательно отпустить его, спокойно жить своей жизнью, которой она и жила уже столько лет. Пока она готовила всю эту еду, невольно всплывали какие-то старые воспоминания, и Акира пришла к очевидному выводу — Ран специально выводит её на эмоции, он искренне это любит и наслаждается, а ей это порядком надоело. И она хочет, действительно хочет перестать так реагировать на него. Хочет заниматься собственной жизнью. Хайтани ловит себя на мысли, что ему не нравится взгляд ледяных глаз, которыми сейчас на него смотрят. Нет той искры, того огня, той злобы и недовольства, он видит только то, что больше всего на свете ненавидит — равнодушие. И это не только раздражает, а приводит в ярость его самого. Чего он не показывает, следит за каждым изменением в мимике, за каждым вздохом Акиры, чтобы убедить себя в том, что ему просто показалось. — Мы будем играть с тобой в гляделки? — саркастично интересуется Акира. Если они не могли найти темы для разговоры, то просто пялились друг на друга, как два идиота. — А у тебя есть варианты получше? — Ран продолжает неотрывно смотреть на неё, кажется, даже не моргая. — Я готов рассмотреть более заманчивые предложения. У Акиры даже выражение лица не изменилось. Всё такой же равнодушный взгляд, отражающий холод и полнейшую незаинтересованность в своём собеседнике. У Хайтани в голове — ворох из разных мыслей, и одна навязчиво жужжит ему на ухо подобно маленькой мухе. И он бы рад от неё отказаться, но так не хочет этого делать. Ему надо, просто жизненно необходимо что-то сделать, чтобы прогнать этот холод, этот лёд, чтобы растормошить её и заставить вести себя как обычно. И тогда... Губы Рана касаются её губ так резко и неожиданно, что Акира даже не сразу осознает это; по телу прокатывает приятное тепло, словно по кончикам пальцев прошёл лёгкий заряд тока. Хайтани слишком быстро оказывается рядом, вжимая её в столешницу, и настойчиво целует в губы, сминая их, проходясь языком; его рука сжимает её запястье, то самое, со шрамами, и Ран ловит себя на мысли, что хочет коснуться губами и их. Внутри него разливается какое-то странное, тёплое чувство, что он понять не может, как на это реагировать — ничего подобного он не испытывал много лет. И одновременно с этим он злится, так злится на Акиру за всё; за все прошедшие года, за все проведённые вместе года, за эти недели, за её равнодушие сегодня — так хочется сжать её, до хруста костей сдавить в своих объятиях и при этом уйти прочь и больше никогда не видеть её. Из-за непонятных чувств и из-за потока собственных мыслей Ран даже не сразу понимает, что на его поцелуй не последовало ответа. Акира стоит не двигаясь, лишь взгляд открытых глаз направлен куда-то вдаль, в стену, но на самом деле разум будто и не здесь находится вовсе. В первую секунду, кроме полнейшего недоумения и ступора, она ощущает что-то приятное — если бы она была маленькой наивной дурочкой, то назвала бы это бабочками в животе, но подходящей среды для их обитания внутри Акиры давно нет. И когда чувство лёгкой эйфории у Рана проходит, он открывает глаза и видит этот направленный в никуда взгляд, но также слышит, как её сердце отбивает быстрый ритм — может, и смогла удержать на лице маску равнодушия, но обмануть полностью ни его, ни саму себя не смогла. Тогда Хайтани отстраняется первым, но не отходит, приблизившись вплотную, и смотрит на неё, почти касаясь своим носом её носа. — Ну же, не строй из себя безвольный труп, — вкрадчиво шепчет он, зарываясь одной рукой в волосы Акиры. — Ты же хочешь поцеловать меня, как тогда, как было раньше. Хочешь же, я вижу. Я знаю, — его дыхание слегка сбивается, и он говорит быстро, почти неразборчиво. Хайтани ощущает ебаное равнодушие, от чего ему практически физически становится не по себе. Акира наконец переводит взгляд тёмных глаз — макияж не сделала, но линзы надела — на Рана; её рука поднимается и касается щеки Хайтани, нежно проводя по коже. В груди всё ещё стоит какой-то спазм, как будто лёгкие сжали железной клеткой. Рану кажется это странным и несвойственным ей. И как только его посещает эта мысль, по лицу расходится сильная боль. Акира, не жалея сил, бьёт Хайтани кулаком по скуле, да так, что тот пятится назад от удара. — Да кем ты себя возомнил? — сквозь зубы говорит Акира, сжимая и разжимая кулаки. В её глазах — не те ярость и недовольство, к которым привык Хайтани, там что-то совсем другое — там настоящая ненависть вперемешку с таким вселенским разочарованием, что Ран почти сам ощущает эти чувства на себе. — Какое право ты имеешь заходить ко мне как в себе домой, а потом строить из себя не пойми что и лезть ко мне? Да что ты, блять, себе вообразил? — её голос даже не дрожит, звучит твёрдо и уверенно, и в нём отчётливо можно уловить и холод. — Что я до сих пор люблю тебя и схожу с ума от разлуки с тобой? Да после того, что ты сделал, единственное, чего я хотела, чтобы ты сдох или хотя бы никогда не появляется в моей жизни. Хайтани, ты — как огромная острая кость — стоишь у меня поперёк горла. Ты. Мне. Противен. Ран молча слушает весь поток вполне себе чётких и связных мыслей; она говорит так точно и уверенно, ни разу не запнулась, и даже голос не дрогнул. И Хайтани впервые за очень долгое время чувствует укол вины; она, подобно медленно действующему яду, растекается в его крови, следуя прямо к сердцу. — Как ты смеешь целовать меня? У тебя есть хоть капля совести, хоть что-то осталось в твоей грёбаной душе или она давно прогнила насквозь? И у Рана вырывается против воли: — Кир, дай мне сказать, тогда... — Не говори со мной, не лезь ко мне, просто, блять, оставь меня уже в покое. Я не хочу тебя ни видеть, ни слышать, ты можешь это понять? Мне плевать на тебя и на весь мусор, что вырывается из твоего рта. Наступает недолгое молчание. Ран выпрямляет спину и кончиками пальцев касается щеки, на которую пришёлся мощный удар. Слегка прикрывает глаза, и этот прищур придаёт ему вид хитрого лиса, а уголки губ приподнимаются в лёгкой полуулыбке. — А ты думаешь, что я этого хочу? — таким же спокойным и равнодушным голосом произносит Хайтани. — Ты правда думаешь, что я поцеловал тебя, потому что что-то к тебе испытываю? Акира открывает рот, чтобы ответить, но Ран говорит дальше. — Ты стояла тут, как будто воды в рот набрала. Я хотел всего лишь с тобой поболтать, мне стало скучно. Поэтому мне стало любопытно, пошлёшь ты меня или сразу же раздвинешь свои ноги, как делала это раньше. Я же знаю, что ты меня любила. Он резко замолкает, словно обдумывая свои собственные слова и решая, что говорить дальше и говорить ли вообще. И всё же, убрав улыбку с лица, добавляет: — В отличие от меня. И смотрит на неё, не сводя взгляд ни на секунду. Ждёт. Акира не моргает. Её сердце бьётся настолько быстро, что кажется, будто оно и в самом деле сейчас пробьёт насквозь грудную клетку и выскочит, окровавленным куском упав на пол. Прямо под ноги Рана Хайтани. По телу проходит какой-то странный холод, Акира физически чувствует, как кончики пальцев на руках стали прохладными, как и ноги, и всё это — идёт изнутри. Она сглатывает огромный ком в горле, но держится стойко, на лице сохраняет мнимое спокойствие, хотя перед глазами невольно всплывают старые воспоминания. Которые не стали забытыми. Они стояли на берегу моря ранним утром, когда Ран забрал Акиру из дома и привёз сюда, как только вернулся с ночной вылазки, связанной с делами группировки. Они ехали в полнейшей тишине, потому что Ран — собирался с мыслями, а Акира — не знала, как заговорить первой. Но всё-таки решилась. — Ран, я люблю тебя. Ты говорил, что любишь меня и никогда не поступишь так с человеком, которого ты любишь! Так что я не могу в это поверить. — Ну вот, ты сама ответила на все свои вопросы. — Что? — Просто я никогда не любил тебя, Кир. Ты же видела меня со стороны и знаешь, как хорошо я могу притворяться. И весь мир рухнул в одночасье. На лице Акиры появляется лёгкая улыбка, когда взгляд остаётся стеклянным. Она хочет сказать так много и одновременно хочет больше никогда не произнести ни слова в этой жизни. — Я это знаю, — отвечает она и указывает головой на выход. — Спасибо за вкусный ужин и весьма приятную компанию, — Ран специально неторопливо одевается, всё ещё наблюдает за её реакцией и ждёт чего-то ещё, ждёт, когда её прорвёт по-настоящему, когда она покажет, что чувствует на самом деле. Потому что Хайтани уверен, что задел её. Он не верит, что ей действительно плевать на него, потому что ему самому не... Он дёргает головой и поправляет волосы, заглядывая в зеркало и следя за стоящей неподалёку Акирой — на лице абсолютно ничего, лишь моргает редко. — Будь на связи, ты можешь понадобиться, — напоследок говорит Ран и уходит. Как только дверь квартиры закрывается, Акира на дрожащих ногах возвращается на кухню. Она просто смотрит в одну точку перед собой, не уверенная, что ей делать и что чувствовать. От очередного кома, стоящего поперёк горла, болит грудная клетка. И тогда, когда Акира наконец часто моргает, она отходит от ступора, и из неё вырывается громкий вопль. Она кричит в стену так, что горло начинает саднить, что голос срывается, и тогда из Акиры выходят лишь какие-то непонятные приглушённые звуки. По щекам крупными каплями стекают слёзы, а изо рта вытекает слюна, потому что губы дрожат, рот открыт, зубы стучат друг о друга. Он действительно сказал э т о. Сказал, что никогда не любил её. Сказал то же самое, что и тогда. Внутри всё сжимается от такой боли, от такой обиды, что Акира неосознанно хватается за большой нож и подносит его к своему запястью. Касается остриём кожи, смотрит долго, не отрываясь и снова не моргая; из глаз текут слёзы, а плечи вздымаются от тяжёлого дыхания. В отличие от меня. Акира надавливает на кожу и смыкает челюсть до зубного скрежета, со всей силы сжимая рукоятку ножа. Ты меня любила. Она расслабляет руку, и нож с грохотом падает на пол, отскакивая в сторону. Что-то в голове щёлкает, и Акира понимает, что не хочет причинять себе вред из-за него, не хочет, чтобы ей было так больно из-за него, не хочет зависеть от него. Ран Хайтани цепко засел в её мыслях, в её прошлом и настоящем, но она так не хочет, чтобы он добрался и до её будущего. — Как же я тебя ненавижу... — почти неслышно шепчет она, лишь шевеля губами и утыкаясь лбом в стену.

***

Ран по дороге едва не попадает в аварию, потому что, что бывает крайне редко, теряет бдительность, а его хорошая реакция чуть не подводит. Потому что мысли его были не о дороге. Только звонок Риндо помогает прийти в себя; голос брата звучит обеспокоенно, не зря говорят, что близкие друг другу люди способны что-то чувствовать даже на расстоянии. Когда он заходит в дом, ощущает слабое облегчение — в помещении пахнет едой, которую, видимо, недавно приготовил Риндо, и аура их квартиры самую малость успокаивает. Но Ран по-прежнему чувствует себя таким подонком, что даже сам захотел себя ударить. Он знал, он определённо точно знал, как ей было больно тогда, как было больно сейчас. Пусть чувства прошли, но воспоминания — они могут быть болезненными. — Ты натворил какую-то хуйню? — спрашивает Риндо, скрестив руки на груди. Он замечает красное пятно на щеке брата, но пока не спрашивает, ждёт. Ран облокачивается спиной о дверь, устало прикрывая глаза и держа руку на месте удара — наверняка будет синяк. — Рин, я её натворил ещё много лет назад. А с последствиями разбираюсь до сих пор.