Не хочу любить

***

Акира чувствует, как её утягивает на самое дно, как болото приветливо принимает её в свои объятия, и как убийственная тина, облепляющая её подобно липкому скотчу, лишает жизни и давит, давит, давит — так сильно, что вытягивает не только саму жизнь, но и — волю к ней. Ран Хайтани был подобен медленно убивающему яду, который незаметно для самой жертвы проникает под кожу тонкими иголками и неспешно движется по венам, направляясь прямиком — к сердцу. Убивает неторопливо, шаг за шагом следуя к своей цели, но всегда — мучительно, заставляя биться в бесконечно долгой агонии. Акира шумно выдыхает, наполняя уже четвёртый стакан виски, и ловит себя на неприятной мысли — по возвращении в Японию она пристрастилась к алкоголю. Снова. Она чертыхается и всё же прикладывает губы к прохладному стеклу, делая пару небольших глотков, и морщится, но не от горького привкуса, а от какого-то чувства досады. Она ощущала, как Хайтани, подобно незаметно распылённому газу, оседает в её лёгких; вот только он не был таким уж незаметным, Акира прекрасно чувствовала его присутствие. И это её убивало, как будто некий паразит сидел внутри и сжирал её заживо. Акира никогда не имела проблем с самооценкой и умела признавать не только свои достоинства, но и недостатки — гордыня и неумение признавать свою неправоту были в ней такими же ярко выраженными, как и у Рана. Но также она относила к своим безусловным плюсам — непоколебимую принципиальность. Никто, ни глава преступной организации, ни сам властитель этого мира, ни тем более Ран Хайтани — не способен прогнуть её или сломить её волю. Акира шумно выдыхает, касаясь спутавшихся волос, и думает о том, как ей мешают эти вечно спадающие на плечи длинные пряди. Большую часть сознательной жизни она носила короткие волосы – едва доходящие до плеча, иногда – до лопаток, когда забывала вовремя записаться к парикмахеру. Рану нравился этот контраст и некий вызов обществу: девушка с короткими волосами, когда символом женской красоты считались длинные волосы, в том числе и в Японии; и он, парень с длинными волосами, заплетëнными в две косы, ещё и выкрашенный частично в другой цвет. Их пара всегда вызывала повышенный интерес у проходящих мимо зевак – они-то не могли себе позволить выглядеть так, как хотят, боясь таких же взглядов и осуждения, а Ран и Акира – не боялись и даже не думали о подобной чепухе. Как и Риндо. Его волосы привлекали внимания не меньше. Обычно девушки после расставания волосы стригут – так справляются с эмоциями, воспоминаниями, уверяя самих себя, что это поможет так же легко и просто – лишь пару движений ножницами – избавиться от собственных чувств. У Акиры такой роскоши не было, поэтому она твёрдо решила их отрастить и никогда не стричь коротко. Рану нравились короткие – стали длинными. Рану нравились её серо-голубые глаза, которые достались ей от матери и бабушки – они были беспощадно перекрыты тёмными линзами. Что нравилось самой Акире и что она хотела видеть в отражении – она не знала очень давно. Она настолько сильно погрузилась в Рана Хайтани, буквально пропиталась им – даже после расставания – желая быть как можно дальше от него и мыслей о нём, пойти наперекор даже в таких мелочах, что, кажется, в этих попытках сбежать потеряла саму себя и в первую очередь сбежала от себя же. Тогда она решила взять ножницы, так и не поняв, это было искреннее желание или ещё одна возможность пойти наперекор Рану Хайтани.

***

Ран отбивает монотонный ритм кончиками пальцев, рассматривая идеально вымытую белую плиту; его взгляд постоянно расфокусируется, но он смаргивает и продолжает глядеть в одну точку. – Ты чего завис? Риндо выходит из ванной, обмотанный снизу коротким полотенцем, и вторым просушивает волосы, медленно убирая с них влагу; его грудная клетка легонько вздымается от мерных вздохов, и капли падают на его ключицы и живот, скатываясь вниз и скрываясь за тканью. Он заговаривает не сразу; сначала наблюдает за братом и хмурится от этого пустого взгляда в никуда. – Ты... быстро? – Ран сам не понимает, с какой интонацией задаёт вопрос: то ли спрашивает, то ли просто утверждает. Сидя здесь и глядя в одну точку, он потерял счёт времени. Риндо подходит ближе и смотрит на наручные часы, которые сам оставил на столе перед походом в душ, и пожимает плечами: – Меня минут сорок не было. Это быстро? Ран встряхивает головой и запускает ладонь в волосы, проходясь ногтями и массируя кожу. Как только он слышит голос брата, он чувствует, как его тело расслабляется, и ему становится так легко и спокойно. – О чём так усердно думал? – Риндо толкает брата в бок, когда тот встаёт на ноги и облокачивается на плиту, поднимая подбородок вверх. – Колись давай, – он берёт яблоко из небольшой корзинки с фруктами и прижимает вторую руку к груди. Ран крутит головой направо и налево, неспешно разминая шею, и устало потирает веки кончиками пальцев. – Мы это обсуждали, Риндо, – вяло отвечает Ран. – К твоему сведению, вкинуть пару едва понятных фраз – не равно обсуждению. – Но ты же меня понял, – слегка повернувшись боком и склонив голову на плечо, резюмирует Ран. Риндо отвечает не сразу; позволяет себе на долю секунды закатить глаза – и после согласно выдыхает: – Понял. У старшего Хайтани всегда была эта грëбаная привычка – не договаривать. С годами младший мастерски научился всё это считывать и понимать с полуслова, а Ран, хоть и не сразу и с натяжкой, научился разговаривать. Но уходить от ответа, юлить и откладывать разговор на потом – по-прежнему было с ним. Ран только успевает подумать о том, что после этого короткого «понял» их разговор не закончен, как Риндо мягко, но настойчиво добавляет: – Но это не значит, что этого достаточно. Ран усмехается и прикусывает кончик языка, зарываясь ладонью в волосы, и полностью разворачивается, смотря на Риндо расслабленным взглядом полуопущенных век. – Я подозреваю, что Кира может быть подсадной уткой. Эта мысль появилась у Рана на уме практически сразу – как только он вышел из шокированного состояния, вызванного настолько неожиданной встречей с человеком из прошлого. Но он не торопился давать ей возможность увеличиваться в масштабах в собственной голове и не делал никаких поспешных выводов; он долго наблюдал, анализировал, смаковал каждый взгляд, жест и любую – даже самые малые крохи – информацию. Но было одно существенное «но» – Ран Хайтани впервые в жизни не мог быть объективным. Любой неправильный, по его мнению, взгляд мог означать совсем не то, что ему показалось; Акира питала к нему сильную ненависть, Ран не был полнейшим идиотом, чтобы не понимать этого, но было там нечто и ещё – что-то, оставшееся от былых чувств? Игра, чтобы усыпить его бдительность? Чтобы сбить с толку? Она-то, в отличие от него, знала, куда она идёт и с кем будет работать бок о бок. И все эти мысли бесконечным потоком прокручивались у него в подкорке. Она знала. Она могла потратить немало времени на подготовку, чтобы сунуться сюда, и могла мастерски отточить своё поведение. Но Ран нутром чуял, что в его присутствие как раз она теряет контроль и скрыть свои эмоции, по крайней мере полностью – не может. Но какова вероятность того, что она так ведёт себя не по заранее подготовленному сценарию? – Это я, как ни странно, понял. У самого такая мысль возникала, – заметив, как Ран снова о чём-то думает, Риндо отвечает не сразу. – В прошедшем времени? – подмечает Ран, сложив руки на груди. – Я не знаю, Ран, – честно признается Риндо. – Её папаша всегда был мутным типом, – усмехается Ран. – Впрочем, как и наш. Да и как любой человек, плавающий в этом болоте. – Но она всегда была близка со своим отцом, в отличие от нас. Хватило бы у них смелости на такое? Акира всегда была умной девушкой, если нужно – осторожной и продумывающей каждый свой шаг, и за время долгого отсутствия в жизнях друг друга она могла стать ещё более расчётливой . Даже стала наверняка, раз занималась делами отца в другой стране вместе с ним. В противном случае она бы просто не выжила. – Майки ничего не говорит по этому поводу, – спустя пару минут произносит Риндо. – Но он сам себе на уме, как обычно. Если что-то и обсуждает, то только с Санзу. – Если Сано в курсе, что мы с ней были знакомы, то он может намеренно утаивать от нас что-то, – Ран шумно выдыхает и ставит перед собой стул, усаживаясь передом к спинке. В комнате наступает молчание. Риндо подбрасывает яблоко вверх, наблюдая за нахмурившимся братом, который закрыл глаза, и сжимает пальцами второй руки шею, обдумывая дальнейшие слова, не решаясь их озвучить вслух. – Я чувствую твой взгляд, – произносит Ран, поднимая голову, и сталкивается взглядом с братом. – Говори. Риндо недовольно цокает языком – порой он сам удивляется, как хорошо они знают друг друга. – Если Кира действительно окажется предателем... Ран сглатывает, сжимая спинку стула. – Я знаю. – Ты сможешь её убить? – Этим буду заниматься не я. – Ты сможешь её убить? Спинка стула жалобно скрипит. Хайтани смотрят друг на друга немигающими взглядами, когда Ран выдыхает: – Смогу. Надеюсь, ты не думаешь, что её жизнь я поставлю выше наших, правда? Риндо первым отводит взгляд, смотря на ночное небо за окном. – Неважно, что думаю я по этому поводу. Важно, как думаешь ты. Ран не сразу разбирает смысл сказанных им слов и не успевает ответить, когда Риндо добавляет: – Но, что бы не случилось, я буду на твоей стороне.

***

Ран стряхивает пепел на землю, когда телефон в кармане его пальто издаёт сильную вибрацию. Он хмурится, видя на экране имя своего подчинённого, и против воли его кулаки сжимаются, когда он понимает, по какому поводу ему звонят. – Слушаю. Голос Хайтани звучит так, как будто это произносит не живой человек – в нём сквозит такой пронизывающий холод, как будто вместо звука из его рта вылетают кусочки льда. На лице не дрогнуло ничего, лишь глаза приоткрылись чуть шире обычного. – Она с какой-то девушкой. Лицо Хайтани против воли приобретает лёгкую степень удивления или даже растерянности – брови приподнимаются, но Ран быстро возвращает невозмутимое выражение. – Одна девушка? Больше никого? – он точно уверен, что не ослышался, когда Акира говорила о встрече. Стоп. А почему он вообще решил, что она встречается с парнем? Но одна мысль об этом заставляет что-то внутри неприятно шевелиться, как будто какой-то паразит медленно разъедает, вызывая сильный, не дающий покоя зуд. И залезть себе под кожу, чтобы этот зуд прекратить – невозможно. – Да. Они около часа сидят в ресторане. Больше никого. Будут ещё указания? Ран выбрасывает погасшую сигарету и разминает пальцы, переводя на них взгляд. Что он чувствует в данный момент – точно понять не получается; что-то среднее между облегчением, злостью и самой малой долей отчаяния. Облегчение – потому что там нет никакого мужчины. Злость – потому что от этого факта он вообще почувствовал облегчение. Отчаяние – потому что вообще решил за ней проследить. Но, если он подозревает её нахождение в Бонтене подставным, то и следить за ней, чтобы убедиться в этом или в обратном, он, как наблюдательный подчинëнный, может. Так ведь? Так, Ран? – Проследи, пока они не уйдут, если что-то изменится, дай мне знать, – когда Ран слышит чёткое солдатское «понял», то добавляет: – смотри, чтобы она тебя не заметила.

***

– Не думала, что мы ещё сможем увидеться, Джесс. Акира обнимает девушку, вдыхая цветочный аромат, исходящий от её блондинистых волос, и медленно отстраняется, заглядывая в золотисто-карие глаза напротив. На губах Джессики появляется тёплая тень улыбки, и она согласно кивает, откидывая волнистые волосы назад. – После смерти отца изменилось многое, – девушка устало выдыхает и плюхается на мягкий диван. – Мать сначала перешла на алкоголь, потом на жёсткие антидепрессанты. Короче, я полагаю, что лежать в психушке у нас теперь семейное. Ну ты знаешь. Акира согласно кивает и усаживается рядом, протягивая руку, чтобы взять меню. Руки Джессики нервно подрагивают, когда она берёт второе меню, и её взгляд на несколько секунд задерживается на одной точке, но потом она часто моргает, возвращая на лицо непринуждённую улыбку. – Мне следовало приехать на похороны, – подаёт голос Акира, касаясь рукой предплечья Джессики. – Это были не похороны, а цирк. Мы с твоим отцом подумали, что тебе нет смысла кататься туда-сюда. Я думаю, это разумно. Ехать в другую страну на похороны человека, до которого тебе нет никакого дела, последнее, чем Акира хотела бы заниматься сейчас, когда дел у неё скопилось немало. За последние годы она стала отмечать в себе малое или полное отсутствие эмпатии – ей не было жаль этого человека, и она не знала, как нужно реагировать в подобных ситуациях и что надо говорить. «Я так тебе сочувствую» или «Мне жаль», а уж тем более «Всё наладится» – казались невероятно глупыми и странными вариантами – зачем это вообще говорят? – поэтому она выбирает нейтральное, что, на её взгляд, было самым подходящим. – Что ты почувствовала, когда узнала о его смерти? Джессика прикрывает глаза, отстукивая какой-то ритм по поверхности стола, и пожимает плечами. – Ничего? – её голос звучит чуть тише, и девушка начинает чесать тыльную часть ладони, но резко прерывает себя. – Возможно, облегчение? Мне кажется, я точно не успела понять. Мать слетела с катушек, пришлось многие вещи решать самостоятельно. А я, как ты знаешь, совершенно на это не способна, и благодаря кому? Всю жизнь пытался уберечь дочурку от страшного внешнего мира, пока она не оказалась в месте с мягкими стенами. Больной ублюдок, – последнее она выплëвывает с отвращением, а после сутулится и напрягает плечи, пытаясь спрятаться, словно сказала что-то неподобающее. Когда отец Акиры решил увезти свою семью в Америку, то первым делом он начал искать лучших психологов, чтобы помочь пережить дочери болезненное расставание, из-за которого она чуть не свела счёты с собственной жизнью. И психиатрическая больница, куда могли попасть только люди с большими связями и деньгами, стала отличным вариантом. Там она однажды и познакомилась с Джессикой Эванс. Джесс не была похожа на психически больного, неуравновешенного человека; когда она говорила о себе, Акира понимала лишь одно – обделëнный любовью и вниманием ребёнок, который всячески пытался это заполучить. Связаться с плохой компанией, найти парня-тирана, сбежать из дома, покалечить себя и многое другое – лишь бы её заметили. Акире это было чуждо, её отношения с родителями всегда были хорошими, возможно, не всегда идеальными, но даже сюда она пришла по своей воли, пусть и после долгих разговоров с отцом, который места себе не находил. Её ни к чему не принуждали и не считали психопаткой, ей просто хотели помочь вернуться к жизни. – Но теперь тебе придётся самостоятельно отвечать за свою жизнь и принимать решения, – резюмирует Акира. – Что-то планируешь? – Я приняла решение приехать увидеть тебя. Неплохо для начала, а? – Джессика расплывается в широкой улыбке, когда ей приносят заказанный десерт и мятный чай. – Ладно, давай позже об этом. Я помню про того парня, о котором ты рассказывала, и что он из Японии. Ты снова встретила его? Акира шумно выдыхает, вспоминая те долгие и ужасно мучительные дни, те страдания, через которые она прошла, и те эмоции, которые разъедали её нутро, как будто бы её органы щедро облили серной кислотой. Её глубокие шрамы на запястьях, которые уже никогда не смогут сойти, напоминали о том дне, когда она решила уйти из жизни, лишь бы не чувствововать ничего. – Да, – сглотнув, шепчет она, натягивая рукава чёрной водолазки на ладонь. – От меня можешь не прятать, я же знаю, что там, – понимающе говорит Джессика. – Я понимаю, что вы варитесь в чём-то криминальном, я же не дура, но лезть мне нельзя, я это тоже понимаю. Что-то мне подсказывает, что и отец был не простым честным бизнесменом. Поэтому просто расскажи мне, что почувствовала ты. Делая большой глоток кофе, Акира задумывается и озирается по сторонам; сощурившись, она быстро возвращается взглядом к Джессике, что-то отметив про себя. – Не облегчение, уж точно, – она устало потирает переносицу и допивает напиток в несколько глотков, сразу же жестом подзывая официанта, чтобы заказать ещё один кофе. – Злость? Ярость? Ненависть? – Но не любовь? – подмечает Джессика, придвигаясь ближе. – То есть ты больше не любишь его? – Разумеется, нет, – без доли сомнения моментально отвечает Акира. Джессика хмурится и мотает головой: – Слишком быстрый ответ. – Здесь нечего думать, Джесс. С этим человеком нас более ничего не связывает. – Сильно сомневаюсь, – она собирает непослушные волосы в пучок и осуждающе хмурится. – Ты бы хотела его убить? – вдруг спрашивает она. – Убить? – повторяет Акира. – Обычное желание, когда человек причинил тебе сильную боль. Тогда она задумывается. Тогда, много лет назад, она, возможно, и малодушно помышляла об этом, но некоторые воспоминания были смазанными, блëклыми – когда думаешь о чём-то в состоянии, в котором она пребывала, связь с реальностью заметно меняется, разрушается, и сложно отделить настоящее желание от призрачного, секундного порыва, о котором ты можешь и не вспомнить после. Но сейчас, когда разум не затуманен эмоциями, хотела бы она его смерти по-настоящему? – Нет, – наконец-то отвечает Акира, чувствуя, как в горле внезапно пересохло. – Но ты бы хотела, чтобы он страдал, как страдала ты? – Да, – резко отвечает она, когда в памяти всплывает их недавняя встреча у неё дома. Я же знаю, что ты меня любила. В отличие от меня. Акира резко дёргает головой в сторону и сжимает стакан в руке, игнорируя горячую поверхность керамики, когда её тело прошибает от этого воспоминания. – Ты что-то вспомнила? – предполагает Джессика, придвигаясь ближе. – Нет, – врёт она, но ловит недоверчивый взгляд. – Просто он сказал, что никогда не любил меня. – И ты в это веришь? – Я это знаю. Любящие люди не говорят таких отвратительных вещей. – Возможно, – пожимает плечами Джессика. – Так ты можешь заставить его страдать? – У меня нет власти над ним и ни у кого... – она спотыкается, вспоминая про Риндо, – и ни у кого её нет. Джессика снова улавливает сказанную ложь, но не продолжает, просто кивает и тыкает пальцем в меню. – Может, нам стоит заказать что-то покрепче? Акира молча кивает в ответ, пряча на дальнюю полку в голове вопрос: она бы действительно хотела заставить Рана Хайтани страдать?

***

На улице начинает смеркаться, и небо затягивают тучи. Акира выходит из машины и поправляет чёлку, к которой ещё не успела привыкнуть, и укутывается в шарф, чувствуя, как холодный ветер так и норовит пробраться под одежду. Она видит выходящего из здания Рана: выглядит как всегда идеально, лишь выбивающиеся из причёски пряди под потоком сильного ветра заставляют осознавать, что идёт настоящий, живой человек, а не фарфоровая кукла. Такой же пустой взгляд, направленнный на наручные часы – явно торопится и постоянно на них поглядывает. Тогда Акира ловко хватает Рана за запястье, тормозя и впиваясь ногтями в кожу. Тот переводит взгляд на их соприкасающиеся участки кожи и неспешно проходится беглым по Акире – длинная чёлка быстро бросается в глаза, и спадаюшие длинные пряди спереди совсем скрывают её лицо. – Не хватает тактильного контакта? – ухмыляется Хайтани. – Выбрала не самый подходящий момент, я спешу. Акира расплывается в улыбке, выпуская его руку, и делает шаг на ступеньку выше. И Ран замирает, когда она почти неслышно шепчет: – На сломанные конечности никто не жаловался? Ичиро, один из его помощников, тот самый, кого Ран послал следить в ресторан, вернулся с синяками и сломанной рукой, сказав, что нарвался на толпу местных гопников. Что ему светит за такую опрометчивость и слабость, он ещё не решил, но попытка утаить истину – всё равно что подписать собственноручно смертный приговор. – Что? На этот раз Хайтани хватает Акиру за руку, резко развернувшись. В его глазах отражается недоумение вперемешку с желанием сжать это тонкое запястье как можно сильнее, чтобы она вскрикнула от боли, чтобы в её глазах отразился ужас и страх перед ним, но он знает наверняка – случись такое, будет держаться до последнего, скорее язык себе откусит, чем покажет что-то. Гордая сука. Акира чувствует, как внутри неё медленно растекается торжество маленькой, но победы – она застала Рана врасплох. На её лице едва уловимой улыбкой – лишь один уголок – растекается удовлетворение. – Думаешь, я бы не заметила за собой слежку? Маленький совет: тренируй лучше своих собачек или не выпускай без поводка, – она выступает вперёд, втягивая щëки, и добавляет: – иначе я их кастрирую. Хайтани шумно выдыхает, и возле его рта появляется маленькое облако; его губы смыкаются в тонкую полоску, когда он придвигается совсем близко. Большим пальцем проводит по её виску, задевая чёлку, и подавляет в себе желание спросить – зачем ей полностью скрывающие лицо волосы и линзы, не показывающие настоящий цвет глаз? Глупо это скрывать. – Не понимаю, о чём ты говоришь, – Ран быстро возвращает себе маску отчуждённости и расслабляет пальцы на её запястье. – Ты кому-то что-то сломала? Решив, что я за тобой слежу? Не знал, что твоё самомнение настолько раздутое. – Судя по всему, правду от тебя утаили, – она игнорирует его слова и придвигается ещё ближе, почти сталкиваясь с ним носами. – Я сломала? Нет, всего лишь тонко намекнула паре мужчин, что мой бывший парень сталкерит меня, угрожает, иногда даже избивает и поэтому я не могу познакомиться с одним из них. Я решила, что тоже могу действовать не своими руками. Хайтани приглушëнно посмеивается, наматывая тёмную прядь на палец, ощущая лёгкую влажность – плохо просушила после душа – и резко тянет назад, заставляя Акиру запрокинуть голову и сжать челюсть от ощутимой боли. – Слушай, – Ран приближается к её уху, переходя на едва различимый шёпот, – я не знаю, кем ты себя возомнила и с чего ты взяла, что я стал бы устраивать за тобой слежку, но вот тебе тоже совет, – он тянет за волосы чуть сильнее, – не суйся с подобным ко мне, мне не интересно всё, что связано с тобой. Надеюсь, я понятно выражаюсь, или мне стоит повторить ещё раз, чтобы до тебя это дошло? Пальцы резко размыкаются – и на запястье, и на волосах – и Ран отступает на шаг назад, наслаждаясь произведëнным эффектом. Нечто внутри противно скребет, и Акира сглатывает комок в горле, возвращая себе вид победившего в негласной схватке. – Раздавая советы, Хайтани, не забывай применять их и к себе. Когда она уходит с высоко поднятой головой, Ран не может понять одну вещь: а кто из них проиграл, если его пальцы прошибает лёгкий заряд тока, словно тысячи мелких иголок, от недавних прикосновений к её коже?