Заплатки

                  Чем ближе они подходили к подкосившейся церкви, тем свирепее рокотали вокруг волны анодной музыки — они толкались, бежали внахлест, толкали Гарри, обвивая его невидимыми щупальцами искрящихся проводов. Гарри чувствовал себя зажатым в карнавальной толпе, в брюхе у многоногого удава, ползущего на зов зачарователя — и ему уже заранее было так весело и легко, что петляющие движения «джемрокской охоты» незаметно перевоплощались в новый — и, несомненно, ультрамодный — танец.        — Йоу, офицеры!       Вихрь музыки и света обрушился на них ревущим потоком. Эй-Камон со своего пьедестала орал и размахивал длиннопалыми руками. В окружающем море всполохов его голова светилась, раскачивалась, как ополоумевший поплавок. Гарри обернулся на безуспешно пытавшегося проморгаться Кима — сеточка выстреливших из уголков его глаз морщин осветилась ярко-лиловым всполохом. Никаких оправданий типа «я ослеп» или «я оглох» сегодня не принимается — Гарри безапелляционно и, возможно, несколько немилосердно втянул лейтенанта внутрь, под улетающие в полупрозрачную темноту своды. С другого конца церкви вразнобой послышались приветствия, и вскоре вся кучка спидфриков собралась перед ними. Их лица мозаично переливались, больше походя на раскраску какого-то дикого племени, а пот струился по их лбам, не в силах разрушить эти иллюзорные разноцветные маски.       — Привет, чуваки!       — Чуваки? — застонал Ким, поправляя сползшие от грубоватого обращения Гарри очки. Его следующие слова потонули в накативших с новой силой басах.       — Что-о?!       — Говорю, вашему амплуа не к лицу такие фразочки! — прокричал голос Кима прямо Гарри в ухо. Волоски на шее приятно зашевелились, только добавляя масло в и так раскалившийся от восторга огонь.       — А что же мне к лицу, лейтенант? — заорал Гарри в ответ, поигрывая бровями. Ким не ответил, но Гарри был почти уверен, что за стробоскопически моргающими стеклами тот, прикрываясь какофонией, беззастенчиво закатывал глаза.        — Выдайте какой-нибудь мув, сэр! — завопил Андре, пытаясь перекричать музыку. От его импровизированных кульбитов пришлось образовать широкий круг, иначе кто-то бы точно получил дико вращающейся лопастью по глазу. Андре ни на секунду не останавливался, окунувшись в рваный ритм, словно его никто не видел и одновременно — смотрел весь мир. Гарри даже несколько завидовал его самозабвенному трансу — в прошлый раз у него не получилось оторваться, он потоптался на месте под авторитетно выгнутой бровью Кима, и с тихим позором ретировался, оставив развлекаться молодежь, — но не теперь, когда он и сам чувствовал в себе неуязвимость, чистый поток свободы, пронизывающий его с ног до головы. Его ноги и так уже, не дожидаясь сигнала сверху, притопывали под ритм и ждали только, когда им дадут зеленый свет.        — Ким, мы в прошлый раз с тобой так и не затусили! Давай, отжигай!        — Мы не что?.. — Гарри расхохотался, глядя на бессильно растерянное лицо напарника, и выдал мув. Похоже, гипердрайв только и ждал, когда его наконец подрубят к этому закостенелому куску мяса — пятку в пол, развалюха! — ноги Гарри, вырвавшись из-под контроля центрального процессора и взбунтовавшись против рутины, жили своей новой жизнью диско-звезд, откусывая себе все больше и больше танцпольных земель. Кажется, происходит переворот!.. нет, в буквальном смысле он пока не готов на такое — заминка дала ему на секунду вынырнуть:       — Ким, танцуй!       Не было времени дожидаться ответа — Гарри все дальше уносило пульсирующее течение, разливающееся под кожей жидким огнем, в ушах стоял грохот — то ли топот собственных ног, то ли все нарастающий шум музыки. Все его существо теперь стало чистым проводником энергии, анодным лазером, искрящейся точкой, всеобъемлющей пространство и время и несущей в себе весь экстаз мира.       — Давай, напарник! Не заставляй меня отдавать приказ! Я все-таки типа старший по званию, я дважды-ефрейтор, м-мать его, трижды-закон, я…       Глаза сами собой закрывались, налитые сочным светом до краев. Гарри — если это по-прежнему был он сам — будто отдалялся от всего земного, на грани осознания любопытствующе наблюдая, как с обратным отсчетом яркая щелочка-иллюминатор теряет в яркости.       Его засасывало куда-то, и это было приятно. Все-таки настолько громкие биты несколько излишни, вот так в самый раз… Гул в ушах перерастал в приятную тишину. Гарри открыл глаза, намереваясь уже просто силком втащить Кима на свой звездный танцпол, под блики планетарных масштабов диско-шара, но вместо этого ему пришлось резко зажмуриться — белый свет, льющийся с полуразбомбленного витража Долорес Дей, затопил крошечную церковь, прижимая его к земле, а ее саму окутал мягкой пеленой, скрывая черты лица.       Гарри с трудом сел — что произошло? где все? где Ким? и почему он напрочь забыл об этом витраже? Ведь прежде, чем стать клубом, это место было оплотом религии, с огромным ликом святой на полуразрушенной стене?        — Разве ты не хотел забыть? — в голосе Невинности скользнули нотки обиды. — Разве это не все, что ты делаешь — хочешь забыть?        — «Неправда», — подумал Гарри. — «Я еще много чего делаю, кроме этого».        — Например, Гарри?        — «Я танцую. Я играю в настольные игры. И даже выигрываю. Я ищу палочника».        — Разве это не одно и то же?       Дрожь пробежала меж его лопаток. На что это похоже? Словно кто-то, заливисто смеясь, попал в тебя снежком, и за шиворот льется обжигающе ледяная струйка воды? Словно чья-то рука спросонья проводит пальцем по твоей спине, и это первое, что ты чувствуешь, просыпаясь? Или ты ждешь кого-то, прижавшись к безразличной стене, и она перекачивает в тебя свою тоску вместе с холодом, и под ее шепот тебя пробирает до костей, и ты понимаешь, что никто не придет? На что же это похоже?       За твоей спиной — тьма. Не оборачивайся. Если не хочется — не смотри на Невинность, но не оборачивайся.       Ведь это место изначально было церковью, крошечной церковью с распирающим ее ликом святой, слишком маленькой, чтобы удержать внутри себя светоч, взлетающий со стены?        — Разве не было оно местом рождения? — Долорез Дей погладила свой округлившийся живот. На его месте — зияющий провал, воронка из острохвостых лепестков стекла. В своем неторопливом танце они отбрасывают блики и по чуть-чуть царапают полупрозрачную пуповину, закручивающуюся куда-то за спину Гарри. Он не оборачивается, он знает, что там.        — Может, и ты носишь в себе Серость? — мягкий голос, жалостливый.       Она права, братишка. Ты рожден здесь, из осколков другого человека, но что бы ты ни делал, ты не соберешь из них что-то совершенно новое. Некоторых кусочков паззла не хватает, и это, может быть, даже хорошо. Но это значит, что картинка неполная, и из прорех выглядывает что-то жуткое.       Чем бы нам заткнуть эти дыры? У нас были разноцветные заплатки, такие красивые, такие разные. Мы выглядели, как рок-звезды. Немного лоска, и уже не чувствовался запах гниения. Хотя кое-кто и лез к нам под шкуру, ну и зачем? Отравились, надышались, и потом винят нас! Может, в нас и правда гуляет ветер, разнося семена? Только вот кому какая разница, а?!       «Нет, это не так. Это не может быть так. У меня еще есть шанс. Я знаю, чем залатать это, чем прижечь это. Я ведь и сейчас пытаюсь, понятно?! Ну и что, что я иду на чужой голос, держусь за чужую руку, ступая, как гребанный канатоходец, я стараюсь изо всех сил! Я стану лучше, я больше не буду причинять всем вокруг боль, но я боюсь начинать все сначала один. Мне нужно только немного помощи. Рыжие всполохи накроют меня, словно новое солнце, и я снова стану целым, я снова стану…»       А уверен ли ты, что он не сгорит сам?       Гарри начал захлебываться. Океан внутри церкви безразлично сплющивал его легкие, наваливаясь темной толщей, отрывая от него куски, безликая фигура меркла, растворяясь в соли и превращаясь в пыль, а лопнувшие перепонки затапливало выстрелами — один за другим, один за другим они раскраивали свет на вспыхивающие апельсиновым тряпки, рыбками кружащиеся в водовороте, ускользающие сквозь пальцы угрями, а темное нечто за его спиной, откликаясь головокружительными миазмами, уже влажно хрипело ему в спину, разинув беззубую пасть.       В последний момент Гарри смог ухватиться и вынырнуть: щеки горели от пощечин, а в бороду стекали капли солоноватой воды. Он валялся на полусгнившем полу, на влажно чавкающих досках, если посильнее надавить. Пальцы на остывшей жесткой ткани подсказали, что его кулак крепко сжимал рукав куртки Кима. Когда Гарри удалось кое-как расцепить зажмуренные мокрые глаза, он, наконец, увидел его: лицо лейтенанта было словно высечено из холодного камня — в отсутствие светомузыки оно казалось каким-то серым и безжизненным и ничего не выражало. Гарри вдруг вздрогнул. Его рука невольно поднялась, желая снять очки и увидеть за ними тревогу, гнев, — да все что угодно, только не эту застывшую маску, с которой уставший полицейский приподнимает простынь, скрывающую недавнего человека.       — Что случилось, детектив? — вкрадчиво и профессионально. Гарри опустил руку и сглотнул, глядя то на Кима, то на застывших за его спиной спидфриков. Тени на их лицах расплывались кляксами. Где-то там, еще дальше, угадывались размытые штрихи витража. Музыка была выключена, и в этой тишине было слышно, как поскрипывает старая церковь.       — Ким, я…       Черные стрекозиные линзы долго всматривались в его лицо, не моргая и гипнотизируя. Так и не дождавшись ответа, Ким едва слышно вздохнул.       — Вероятно, вы слишком перевозбудились. Хватит на сегодня впечатлений, — лейтенант встал, отряхивая влажную пыль с колен. Сумерки по-прежнему скрывали его лицо, и все что Гарри мог делать — это сидеть там же, где он и очнулся, и смотреть на него во все глаза.       — Детектив?       — Я все еще сплю? Ты настоящий? — просвистел чужой голос из его глотки.       — Да, как и всегда.       — Что?       Ким вздохнул.       — Да, говорю, вы были неотразимы, как и всегда. А теперь поднимайтесь, вам нужно отдохнуть.       Гарри неуклюже встал, опираясь на чужую руку. Часть его хотела прилечь прямо здесь, но лейтенант бы ему не позволил. До «Танцев-в-тряпье» он плелся бесконечно долго, кивая и кое-как отвечая на двигающиеся губы Кима, не в силах выцепить ни одной связной мысли из ворошившегося в голове клубка. Гарри повернул голову на что-то, что говорил ему Ким, опять, как болванчик, кивнул, увидев, что губы его больше не шевелятся, а ждут, сжавшись в тонкую полоску. Ким как в замедленной съемке открыл дверь в свою комнату, и, еще раз прошив стрекозиным взглядом, скрылся за ней.       Деревянный хлопок вывел Гарри из ступора. Он тупо смотрел на закрывшуюся дверь, потом все-таки взглянул на свою. Открыл ее и вошел в комнату. Он оглянулся, слабо понимая, почему он оказался именно здесь и именно сейчас. Он осторожно, по крупицам, начал выцеплять слова из прокручивающейся назад пленки, собирая их в осмысленные предложения.       — Как вы себя чувствуете?       — Лучше не бывает, Ким.       — С вами точно все в порядке?       — Почему ты спрашиваешь?       — Вы упали и долго не могли прийти в себя. Почему же еще.       — Да нет, я, может быть, о ногу свою запнулся, вот и все. Скажи, как я выглядел? Как рок-звезда?       — Затрудняюсь ответить. Но если вам так хочется думать, то да, как рок-звезда.       — Меня это почему-то не вполне устраивает.       — Гарри, вы абсолютно уверены, что в порядке?       — В каком смысле?       — В любом, каком вам хочется. Ответь, пожалуйста, на вопрос.       Гарри остановился. Тусклый звездный свет милостиво скользнул так, чтобы показать ему глаза Кима — настороженные и темные.       — Д-да, конечно.       Ким не ответил.       «Ты всегда будешь проклят, Гарри».       Мы притягиваем к себе всякую гадость, и вот то светлое, что нам посчастливилось встретить, уходит, растворяясь в неоне, сгорбив спину, чтобы прикрыть огонек последней спички. Будем ли мы догонять этот призрак? Или лучше прямо сейчас развернуться и оставить его с миром, не видеть, как мы впитываем, выжираем его до последней капли?       Что происходит с нами, Гарри? Почему он так смотрит на нас? Неужели мы опять что-то забыли, что-то потеряли, или же сами предпочли забыть? Неужели есть кто-то еще, кроме нас, кто все портит? Мы ведь избавились от него, правда? Если раскурочить ту могилу, там ведь будет его труп?.. Где же она?       «Я ведь пытаюсь, правда. Почему все, чего я касаюсь, должно медленно увядать?»       Гарри опустил взгляд на свои руки. В одной — дымящаяся сигарета, в другой — обжегшая пальцы спичка.       — Ким, я ведь не делаю ничего странного?       — Ничего странного? Сформулируйте вопрос по-другому.       — *хохот* Ну да ладно тебе! Я серьезно.       — Все, что вы делаете, в какой-то мере странно.       — Ну, это ведь странность в пределах нормальной странности, да? То есть, я сейчас просто наслаждаюсь «перерождением», это так уж странно?       — Пожалуй, нет. Все люди в какой-то степени странные, но ваша странность источает…       Как он сказал? Выражения его лица наслаиваются одно на другое, блики очков пугающе искажают образ, и уже сложно понять или вспомнить, что он ответил. Нет или да, жизнь или смерть?..       Кажется, сознание расслаивается, но голоса не спешат вступать в хор. Как будто он остался совсем один, хотя всегда — никогда не — был. Шепот изнутри — инородный, и Гарри не хочет его слушать. Оно бормочет что-то о зеркале, предлагает взглянуть. На что, на цирк одного урода?.. Лучше просто тихо посидеть так, прижавшись спиной к двери, может быть, он все-таки услышит те знакомые звуки — шаги, едва слышный звон опускаемых на тумбочку очков, скрип кровати, или перелистывание страниц. Что угодно, но не это гудение в голове, нарастающий гул в кишках, и шорох, крадущийся за ним от самой церкви.       Ты знаешь, как это называется, а, Текила? И я не знаю. Но это уж точно не любовь. Ты — паразитирующая тварь, высасывающая все хорошее без остатка. Даже если оно когда-то и было, его больше нет или скоро не станет. Очень, очень скоро. А он — извращенный больной ублюдок, которому нравится ощущение твоих сжимающихся на горле зубов. Свинчивающих его голову, словно открывашка, — чпок! Или он слишком добр, чтобы плюнуть на тебя, грязный кусок полусгнившего мяса, придушенный галстуком, — и ему та-ак жаль тебя, что он останется с тобой до конца — в глубине души надеясь, что ты все-таки кончишься первый, и он сможет хоть немного перед ускоренной тобою смертью надышаться неотравленным воздухом. Но это уж точно не-гребанная-любовь. Как он там сказал?..       — Если тебе что-то понадобится…       Как-как? Давай я помогу тебе:       — «Если нужна будет помощь, помоги себе сам».       В его руке — что-то холодное и тускло поблескивающее. Гарри, кажется, знает, что это. Его верный друг, вечный спутник. Вот уж кто точно не оставит его одного. Они всегда вместе, связанные невидимой пуповиной — как церковь с Серостью, как Невинность, как Дора, и как сам Гарри. Вечный танец с разными движениями и с одним концом. Темный зев смотрит на него, не моргая.       Гарри углубляет поцелуй и жмет на курок.       Слезы текут из его глаз, когда жидкость лениво проваливается в горло вулканической породой. Зубы скрипят по горлышку, и его едва не рвет. Он гадливо сплевывает. Промокшие комки табака, корчась, жмутся под полусгнившие половицы.       — «Может, сжечь тут все к чертовой матери?»       Ему не хватает сил добросить бутылку до остатков витража, и он сидит, в заторможенной ненависти глядя на ее черное в едва-едва дотягивающемся досюда свете лицо.       Если бы мы родились не здесь, все было бы по-другому? Или Серость — наша неотъемлемая часть, чудовище, наспех запечатанное в хрупкой пробирке из костей и плоти? Неужели мы не сможем навсегда пожрать свои крылья? И он тоже уйдет, да, Дора?