Заплатки

      Было как-то…ненормально оставлять Кима одного. Или, лучше сказать, оставаться одному, без Кима? Гарри больше молчал, пытаясь найти подход к этой мысли, пока они с Леной медленно двигались в сторону острова.       Мысль эта путалась и извивалась. Не как склизкая рептилия, не желающая ловиться и оставляющая в руках только огрызок хвоста, но как закручивающийся кольцами сизый дым, игриво подначивающий, ускользающий сквозь пальцы, оставляя лишь тень прикосновения между фалангами. Что же это?.. Дым не отвечал, словно предлагал самому раскусить эту маленькую тайну.       Обрывками к Гарри возвращались давно забытые ощущения — те, что он с головокружительным облегчением запустил пинком куда подальше, как только на его горизонте снова засверкали небесно-голубой бок «Купри Кинемы» (несомненно, обворожительно сексуальной как для представителя машиностроительного прогресса, но история не про нее) и, конечно, рыжая молния авиаторской куртки Кима Кицураги. Да, сэр, послал эти поганые ощущения, что мир снова схлопнулся до стола в 41м участке, заляпанного жирными после шаурмы пальцами и паттерна из круглых узоров от грязного донышка кружки с кофе. На нем — неровные стопки бумаг, а под ним, в самом темном углу ящика — платок лейтенанта, тогда еще обманчиво тёплый, словно какой-то орган, дышащий под пальцами, вырванный из тела на прощанье. Тогда мир схлопнулся так резко, будто кто-то отобрал у него все, после того как он был по-настоящему счастлив, — только он не сразу это осознал.       Он вспомнил тот день, когда все, что случалось, было словно в первый раз. Обычная середина недели в Мартинезе, начавшаяся с головной боли: Гарри занимался всякой ерундой почти до рассвета и потом еще долго не мог уснуть. Кажется, Ким именно в тот вечер занимался транспортировкой трупа, Гарри не помнил: тогда он не обратил на это никакого особого внимания, потому что то, что должно было произойти на следующий день, еще не произошло. Например, многочасовое мысленное обдумывание «гомосексуального подполья», но это было лишь из чистого любопытства, маленький кусочек паззла в еще невидимой большой картине. Это было не самым главным.       В тот день они впервые стали свидетелями чего-то невероятного — тогда дыра в их мире еще казалась Гарри всего лишь интересным феноменом, — и наоборот, чего-то очень обычного: рейверы наслаждались своей исполненной мечтой, наперебой выкрикивая все новые идеи для клуба через всю церковь и рев анодной музыки — конфетти, диско-шар, трубочки в виде ма-ма-да-квы, пузыри, бесплатная жвачка, нахуй трубочки, попросить человека-краба пускать пузыри сверху? — и танцевали. Отрывались. После нескольких неудачных попыток присоединиться, Гарри все-таки позволил Киму увести себя в «Танцы». Кажется, это, кстати, был последний раз, когда Гарри на него сердился. Лейтенант лишь молча слушал ворчанье, а потом выгнул бровь и в ответ на «полезность ночных приключений» напомнил про ботинки, которых почему-то не оказалось на трупе. Гарри прикусил язык и послушно заткнулся.       Но ненадолго: подходя к «Танцам», он вдруг вспомнил, что они так и не вскрыли новенькую коробку «Сюзеренитета». Гарри до сих пор без понятия, как у него получилось уговорить Кима на полуночную партию, но тот почему-то согласился, даже не особо сопротивляясь. Началось противостояние не на жизнь, а на смерть, но в какой-то момент Гарри моргнул и увидел расслабленно прислонившегося плечом к колонне Курильщика. Тот наблюдал за ними с неизменной сигаретой в руке, изредка поднося ее ко рту. Тогда моргающая красная точечка отражалась в его полуприкрытых глазах, а в долгом взгляде было что-то любопытствующее и умиленное. Гарри воспользовался сосредоточенностью Кима, склонившегося над доской, и вопросительно вскинул брови на таинственного Курильщика. Тот бесшумно рассмеялся, жестом головы указывая на Кима: что? что не так с…       О, все было так с Кимом. Просто Гарри словно в первый раз увидел его. Уставился на его слегка горбатую переносицу. Он раньше не замечал, какие у его напарника темные, с плавным изгибом глаза. От них разлетается ворох еще неглубоких морщин, когда он так хмуро смотрит на доску, обдумывая выигрышный ход. Гарри непроизвольно скользил глазами по его острому лицу, отмечая каждый штрих. Он…красивый. Не для всех, наверное, исправился Гарри, но ему почему-то казалось именно так. Привлекательный. Интересно, все мужчины находят его таким?..       — Гарри? — одновременно с Кимом из воспоминания окликнула его Лена. — Дорогой, смотри, пожалуйста, под ноги, так и упасть недолго.       — Угу.       — О чем ты так задумался?       Гарри тогда так смутился, что проиграл партию. Но раздражения не было: он смотрел на старающегося сдержать довольную улыбку Кима и молчал, прощая ему все его уловки. Ему тогда первый раз стало стыдно — за стянутые керамические сабатоны — но он не успел и рта раскрыть, желая, как всегда, вывалить все свои мысли и чувства, как Ким поднялся, потягиваясь, и стал с завидной скоростью и точностью складывать фигурки и фишки по пакетикам. Гарри таким похвастаться не мог, и скорее мешал, сталкиваясь пальцами по столу, но мешать продолжал, рассеянно вслушиваясь в ощущения от прикосновений кожи к коже. Крошечные фейерверки, нарастающие по амплитуде. Еще один паззл неторопливо вставал в общую картину, и когда, наконец, Гарри увидел ее полностью, он обнаружил себя стучащимся в дверь номера Кима.       — Детектив, который час? Что-то случилось? — Гарри обрадованно задрожал, находя в себе подтверждения своей теории, одно за другим: его хриплый сонный голос тоже откликался где-то внутри, будто что-то резким движением подсекало внутренности.       — Ким, я хотел объяснить, о чем я так задумался…       Гарри вдруг осознал, что сейчас собирался сделать, и в первый раз остановился на полпути.       — …Да? — обреченный вздох за дверью.       — Э-ээ, ну в общем, это может, наверное, подождать до завтра, — каким-то едва шевелящимся языком проговорил Гарри, в ужасе глядя на безразличное дерево перед собой.       — Замечательно, — послышалось за дверью. — Тогда увидимся завтра, детектив.       Это была первая из многих и многих ночей, когда Гарри не мог заснуть, думая о Киме. Что было бы, расскажи он все сразу? «Ким, я, кажется, понял. Про это «подполье» и все такое. Я точно там был, потому что я час назад в тебя влюбился. Жесть, да?»       А потом у них больше не было времени. Дело о Повешенном вдруг завертелось стремительнее, вовлекая в свою какофонию весь Мартинез, не давая ни секунды остановиться и подумать, оставляя место только для вспышек острой тревоги — не за себя, а за Кима и за тех, кто мог невольно стать жертвой все вздувающегося, словно испорченный плод, конфликта, готового вот-вот взорваться и осыпать всех вокруг ошметками ядовитой гнили.       Тогда Гарри был как никогда живым — когда его «первое» дело рисковало обернуться последним, когда все вокруг кружилось с бешеной скоростью, заставляя его глотать информацию, практически не жуя, и когда рядом был Ким, несущий в себе что-то новое и что-то старое, полузабытое, его проводник не только по вновь обретенной реальности, но и тот, кто знал путь назад — туда, где Гарри чувствовал себя целым.       Он был по-настоящему счастлив тогда, в тот день. И — когда уже в Джемроке лежал в кровати и пока расставание еще не отдавалось болью, — мечтал, чтобы так было всегда — не совсем так спокойно и тривиально, конечно, они ведь по-прежнему полицейские, — но чтобы он был рядом, и чтобы по выходным они собирались играть в настолки дома у одного из них…и Гарри даже согласен проигрывать, хоть всегда, каждую партию…смирится, если получится не на каждых выходных, а хотя бы через одни…       В этом длинном периоде уступок самому себе Гарри где-то проиграл взаимность. И решил не отыгрывать ее, все еще боясь поверить в то, что Ким вернулся. Хватит и этого, думал он, чувствуя, как ноги дрожат от предвкушения и радости, когда каждое утро его встречали начищенный бок «Кинемы» и приветственный кивок его напарника. Стоило получше знать себя и быть готовым, что со временем этого станет мало.       Но теперь ставка возросла, продолжала расти с каждым днем, а у Гарри на кону было практически все — не только напарник, но и дружба этого человека, возможность, проигрывая в очередной партии, видеть, как он улыбается…и еще Гарри было страшно от мысли, что он может не удержать себя от полного распада, если Ким уйдет, на этот раз по-настоящему. А если он развалится на куски прямо перед ним и если в нем действительно разрастается Серость, то что тогда будет с Кимом?..       — Эй, офицер, — Гарри слегка повернул голову на подошедшего Морелла. Его высокие сапоги были почти доверху измазаны грязью и тиной.       — Не хочу показаться невежливым, — сдержанно проворчал криптозоолог, — но вы еще яйца себе не отморозили? — он кивком указал на плоский камень, на котором сидел Гарри. — Мы вообще-то уже сворачиваемся, вас ждем.       — А, уже? — Морелл молча и хмуро пождал губы. Похоже, Гарри даже не заметил, как пролетело время. Солнце уже начинало скатываться по горизонту, золотя верхушки тростника и удлиняя тени. Застывшее, словно в янтаре, море, неподвижное и спокойное.       — А знаете…я, пожалуй, еще тут побуду, — рассеянно ответил Гарри, не отрывая глаз от бескрайнего неба.       За его плечом Морелл тихо хмыкнул, и его ботинки зашуршали по песку, удаляясь. Приглушенный шум сгружаемой техники, бурчание недовольных очередным бесплодным днем зоологов, деревянный стук шагов по причалу, — все это наконец потонуло в прозрачной умиротворяющей тишине. Ни единого звука, ни единого движения, лишь плавная размытость тростника, сливающегося в позолоченную ленту над медным зеркалом воды.       Мысли тоже замедлили свой бег, завороженные и убаюканные, и теперь стали текучими и неторопливыми, как песок, что Гарри бездумно растирал между пальцами.       У Элизиума есть время, очень много времени, прежде чем он обратится в Серость, прежде чем погибнет этот тростник и этот песок, вода и камни, не будет больше ни неба, ни солнца. Прекрасное время, наполненное своими радостями и печалями. Сколько же из него отмеряно Гарри? Не так много, а может, и еще меньше, чем кажется. Он хотел бы быть частью чего-то, а не оторванным от карнавала жизни проходимцем. Частью чего-то светлого, дышащего, а не одинокой кляксой, расползающейся и маркой. Он хотел бы быть частью чьей-то жизни, пока еще может, отдать всего себя, все хорошее, на что он способен, и спрятать глубоко внутри всю тьму и Серость. Он бы позволил ей забрать себя, когда придет время, распотрошить и выкарабкаться наружу. Он бы врал и обманывал, старался, боролся бы с демонами до самого конца, если бы только кто-то принял его.       Гарри зачем-то безмолвно клялся в этом самому себе, слепо глядя на мягко сверкающую пелену тростника, словно пытался убедить кого-то, что именно так бы все и было, если бы этим кем-то, кому бы он подарил свою жизнь, был не Ким. Если бы это был не Ким. Он не может обманывать его — даже если бы и мог, не захотел бы, он бы просто не смог жить с этим стыдом. Горько признавать, но именно Ким оказался на перепутье, когда новая страница жизни Гарри еще была девственно пуста, а старая грязным комом валялась в его разгромленном номере, заплывших с похмелья глазах и абсолютно опустевшей голове. Если бы он знал тогда или если бы мог начать сначала… Ким знал его настоящего, с полубезумными выходками и фразочками, с голосами в голове и «копотипами», с его старыми ранами и готовым сорваться с поводка саморазрушением. Как он может предлагать ему свою любовь, если иногда ненавидит себя настолько, что, кажется, слышит утробный рокот — хохот — поднимающийся из глубины, рвущийся наружу?       Тростник перед его глазами качнулся, полыхнув теплым мраморным светом. Бесшумно переступил, вызывая лишь пару маленьких колечек на стоячей воде.       — Твои мысли такие оглушительно громкие, — зазвенело хрустальное эхо в голове. — Я услышал их еще с другого берега.       Гарри поднял глаза на Фазмида. Его похожая на волнистую прядь длинная антенна плавно раскачивалась на едва уловимом ветру.       — Ты услышал мои мысли? — переспросил Гарри. Высокий перезвон откуда-то из глубины хитина, словно трель крошечных колокольчиков. — Почему ты показался мне?       — Твоя душа — как открытый цветок, хрупкий и чувствительный. Я сопереживаю тебе, хотя и не могу понять. Мне грустно оттого, что тебе больно.       На фоне предзакатного неба существо казалось сотканным из множества сияющих волокон, из ослепительных нитей, распутавшихся из окружающего тростника. Одно перетекало в другое, и только по отблеску солнца на гладких конечностях можно было определить размытую границу между телом Фазмида и морем растений.       — Я не знаю, как это прекратить, — признался Гарри. Глаза зажгло. Он смотрел в черные фасеточные глаза Фазмида, похожие на игральные кубики с сотнями, тысячами граней. Интересно, насколько мал шанс на «критический успех»?       Мягкий рокот, похожий на тихий смех.       — Тебе это не нужно, Гарри, — прошелестел Фазмид. — Задай мне действительно важный вопрос.       Среди всех вставших перед глазами слов Гарри не находил нужных. Он беспомощно метался взглядом по бело-золотому хитиновому панцирю.       — Почему…во мне действительно есть крупица Серости?       Голова Фазмида склонилась, соцветия тростника на ней беззвучно заколыхались.       — Нет, Гарри. Ты собран из осколков, по-прежнему ищешь недостающие части, но в тебе нет Серости. То, что разрывало тебя на куски многие годы и теперь медленно умирает, это лишь часть жизни, необходимое несовершенство. Оно не должно пугать тебя — просто прими это, как один из осколков, которые невозможно было не подобрать, потому что это часть тебя. Часть любого человеческого существа.       Фазмид словно бы улыбнулся, глядя, как слезы непроизвольно скользят по щекам Гарри.       — У тебя большое сердце, созданное, чтобы любить. Позволь ему, позволь себе. Открой его и отпусти свой страх.       Солнечный свет окутывал криптида лучистой короной, разбегающейся от его головы. Из-за застилающей глаза пелены он и вовсе на секунду показался Гарри миражом.       — Чего я боюсь? — спросил он хрипло.       Фазмид молчал. Завораживающая красота его завершенности, гармоничности — Гарри прикрыл глаза, пытаясь восстановить дыхание. Слезы по-прежнему бежали по его лицу, щекотали бороду, но он просто ощущал их, не пытаясь смахнуть, чувствуя, как что-то уходит вместе с ними.       — Неизвестности, — наконец, прозвенел в голове голос. — Вот, чего ты боишься, и вот, что гонит тебя вперед. Ведь ты поэтому стал детективом? Потому что жаждешь разгадать очередную тайну, открыть очередную дверь, узнать, что за ней. Потому что хочешь знать, что скрывают другие люди, понять их намерения и мотивы, проникнуть в их головы и прочитать их мысли. Тогда почему ты остановился сейчас? Споткнулся, несмотря на то что неизвестность мучает тебя?       Гарри потерянно открывал и раскрывал рот.       — Но ведь это…совсем другое!       — Твои мысли и чувства отдаются во мне, резонируют. То, что у вас зовется любовью. Я не понимаю этого, — Фазмид склонил сверкающую голову. — Я люблю солнце и воду, люблю этот тростник, в котором хорошо прятаться, и саранчу. Это — Элизиум.       — Это…примерно одно и то же, — осторожно сказал Гарри, словно пробуя свои слова на вкус.       — Значит, ваша любовь — это тоже Элизиум?       — Определенно, — выдохнул Гарри. Фазмид вскинулся, возбужденно потрясая соцветиями. Серебряный звон прокатился по воде, высекая пыль и пуская круги. Волосы на затылке Гарри сами собой поднялись дыбом от обрушивающегося осознания, еще хрупкого и туманного.       — Это часть тебя, Гарри. Элизиум. Любовь. Человек-«открывашка». Ничто не сможет удержать тебя. Но этот мир не вечен. Любовь — не вечна. Время бежит с неумолимой скоростью, пока ты смотришь на запертые двери и даже не пытаешься. Ты узнаешь, что за ней — но лучше раньше, чем никогда. Ты — не вечен. Но ты ошибаешься в себе, если думаешь, что можешь столкнуться с чем-то, что тебе не по силам.       — То есть…даже если за дверью…отказ? — задыхаясь, проговорил Гарри.       — Конечно. Вы, люди, очень прочные существа, — Фазмид переступил хрустально позвякивающими конечностями. — Если бы это было не так, вам бы не были дарованы такие вещи, как любовь, ружья или запертые двери.       Гарри задержал дыхание — словно что-то послушно скользнуло между пальцами, наконец-то позволяя быть пойманным — и долго выдохнул, глядя на свою раскрытую ладонь. Солнечный зайчик, отраженный от мраморного хитина, заплаткой накрывал его руку и переливался — абрикосовым, рыжим, белым.       — Ты очень мудрый палочник, — со слабой улыбкой сказал Гарри.       — Спасибо, — скромно чиркнула трель.       — Но…что мне ему сказать?       — А разве сказать то, что он твой Элизиум, недостаточно? — удивленно спросил голос.       — Ну-у… Как-то слишком…прямо, — Гарри сцепил руки.       — Скажи, все, о чем так громко думал. Скажи, что тебе нравится его голос, ботанские очки и морщинки у глаз, когда он улыбается. Скажи, что ты совсем не расстраиваешься, проигрывая ему в настольных играх, и дуешься, чтобы рассмешить его. Скажи, что тогда, в утро-«Парабеллум», ты едва не поцеловал его и жалеешь об этом. Что тебе кажется, будто тогда он сам едва не поцеловал тебя. Скажи, что каждый раз, когда он отказывает тебе сесть за руль, ты ворчишь просто для показухи, а на самом деле тебе нравится сидеть рядом и смотреть не на дорогу, а на него. Скажи, что больше не будешь воровать помидоры из его салата, разрешишь ему взглянуть на старые фотоальбомы и позволишь ему всегда выбирать музыку в мотокарете.       — Нет, ну последнее уже… Стоп, что? Об этом я точно не думал.       — Я очень мудрый палочник, — беззастенчиво отозвалось эхо. — Попробуй это сказать. Я почти уверен, что это и есть любовь.