Мертвый, живой, мертвый

Я умер в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое февраля. Стояла лютая зима, шел високосный год, и белые волки гнались за мной. Я бежал по каменным узким улицам Города, прятался между темными невысокими домами и надеялся на спасение. Все повторялось снова спустя двенадцать лет. И я снова был во власти той, кто звалась моей матерью, сильнейшей Ведьмы во вселенной. Я задыхался, а легкие сдавливало спазмами, но я не мог остановиться. Генерал Ноэль терпел столько боли и решил пожертвовать собой ради того, чтобы я жил. Как бы сильно мне ни хотелось сдаться, опустить руки и позволить зверям растерзать меня, я больше не имел на это права. Я больше не мог сам распоряжаться своей жизнью. Если подумать, то я никогда не мог быть хозяином собственной судьбы, но у меня было целых двенадцать счастливых лет. Двенадцать лет — очень много для человека, даже для того, чьи родители жили уже не один век. Снег обжигал своим холодом. Ветки деревьев хлестали меня по лицу, рукам и ногам, но я не замечал ни боли, ни крови. Волчий вой дурманил разум. Или это холод так на меня действовал?.. Белые волки приближались. Белые волки не знали пощады. Белым волкам был нужен я. Я споткнулся и плашмя упал на ледяную, заснеженную землю. Снег был горячим и смешивался с кровью. Я не знал, сколько времени бежал и где оказался. В нескольких метрах от меня стоял разваливающийся деревянный домик. Рядом паслись четыре коня, и грива их развивалась точно огонь. Глаза у всех — черные как смоль, пустые и немного дикие. Один конь поднял голову, уставился на меня и заржал, чтобы было мочи. Это был конь Войны. Он встал на дыбы и не замолкал, а грива становилась все больше, опаснее, горячее. Я затаил дыхание. Волчий вой стих. Схватившись за стоящее рядом дерево, я попытался подняться, но ноги подкосились, а руки дрожали. Кажется, бежал я очень и очень долго. Ладонь резко съехала вниз, кожа содралась, и я невольно вздрогнул. Не было у меня никаких сил ни бежать дальше, ни даже просто стоять на ногах, и я остался сидеть на коленях. Метка Смерти, оставленная двенадцать лет назад, начала гореть, и руку сводило судорогой. Я тяжело дышал, из груди вырывались хрипы. Холод сводил с ума. За моей спиной стояло пятеро белых волков. Я почувствовал их присутствие, а потом услышал, как один из них наступил на сук. Дикий вой на мгновение оглушил меня. Конь Войны успокоился, я встретился с ним взглядом и увидел вместо зрачков красные точки, словно сам Война смотрел на меня его глазами. — Ты же не хочешь быть вторым Войной, не хочешь нести только разрушение, — раздался добрый, ласковый голос. То говорила не Гликерия, один из волков, тот, что стоял по середине. — Я знаю, ведь я твоя мать. — Мать, которая второй раз убивает меня? — я горько усмехнулся, даже не обернувшись на голос. — Ведьма ты. Безжалостная, беспощадная. — Безусловно, — голос ее похолодел, в нем проскальзывала угроза. — И если Ведьма захотела твоей смерти, значит, так оно и будет. Я помолчал, волки не нападали — ждали ее приказа. И вдруг почувствовал, как все во мне восставало против нее, против ее желаний. Я снова вцепился в дерево и поднялся на дрожащих ногах, не чувствуя пальцев от холода. Я твердо ответил ей: — Что, если я соглашусь пойти с отцом? Я бы не согласился. Никогда, ни за что. Стать пятым Всадником Апокалипсиса, стать еще одним воплощением войны, самого страшного людского кошмара — не для этого я поступал в Военную Академию, не для этого жил. А губы сводило от осознания, что я назвал Войну отцом. Кто-то из волков заскулил. Я непроизвольно обернулся через плечо: тот волк, что говорил со мной ее голосом, ее словами, смотрел на меня, и глаза у него были ее — белые, без зрачков. Пугающие. — Тогда не спасешь своего любимого Генерала, — пренебрежительно ответила Гликерия, а после так же уничижительно добавила: — И что вы все в нем находите? Что ты, что Луиза, что Война. Будто бы мир расколется, если вы не будете им восхищаться. — Мой мир расколется, — выдохнул я. — Ты не знаешь его, Ведьма. Он умный и всегда знает, как правильно поступить. Самоотверженный и готов броситься защищать даже такого, как я, потому что он уверен, что все заслуживают шанса. Он дал мне этот шанс несмотря на то что знал — я сын Войны. Он добр, когда это нужно, и строг, когда необходимо. Он сильный и всегда побеждает своих врагов, — выпалил я на одном дыхании. Позади пятерых белых волков стояла она. В длинном, обтягивающем, темно-зеленом платье. Где-то оно было порвано или выжжено. На коже виднелись пятна сажи, а волосы с подпаленными прядями рассыпались на плечах неровными волнами. Не будь она так ужасающа, была бы красива. Красные губы изгибались, и было непонятно, то ли она так улыбалась, то ли сдерживала слезы. Но такие, как она, не умели плакать. — О, мой бедный мальчик, да ты любишь его, — и в голосе ее действительно сквозило человеческое сочувствие, но губы — я понял — едва сдерживали насмешку. — Как жаль, что он тебя — нет. У меня не было сил ей отвечать, а весь революционный настрой растворился, услышь я ее слова, резанувшие по сердцу как ножом. Я знал это и без Гликерии, но боль от этого не становилась меньше. — Хватит, — единственное, что я смог ответить ей. — Как скажешь! — радостно воскликнула Гликерия. Такая интонация, будто бы она маленькая девочка, которой подарили конфету, ей не к лицу. — Не прикидывайся добренькой, — поморщился я. — И закончи это побыстрее. Насколько же я был слаб, раз мне хватило одной ее фразы, чтобы сдаться?.. Почему Генерал Ноэль выбрал меня в качестве своего преемника?.. Двое волков вонзили клыки мне в ноги. Щиколотки пронзила острая, резкая боль, вязкая горячая кровь опалила тонкую кожу и стекала тонкими струйками. Я втянул в грудь столько воздуха, сколько смог. Опустился на колени. Ведьмы сильны. Ведьмам нельзя противостоять. Точно не таким ведьмам как Гликерия Дамалис. От двух одновременных укусов я застонал, боковым зрением замечая, как Гликерия брезгливо морщилась. — Ты можешь спасти его? — вскинув голову, спросил я. Волки глубже вонзили зубы, вызывая новый стон сквозь стиснутые зубы. Я согнулся пополам, вцепился пальцами в холодную землю. Руки у меня дрожали, и интуитивно я уже догадался, что произойдет дальше. Гликерия мне не ответила.. Как сын Ведьмы и Войны мог стать таким ничтожеством, она не понимала, и от этого ее желание уничтожить меня усиливалось. Еще двое волков приблизились ко мне с двух сторон и вцепились в запястья. Я закричал. Рукава быстро окрашивались красным. Боль окутывала все тело неторопливо, словно успокаивала меня. Но мне все равно хотелось кричать настолько громко, насколько хватало воздуха, но я изо всех оставшихся сил сдерживал стоны. Когда огонь заключил в свои объятия Генерала Ноэля... — Пожалуйста, мама. …он кричал. И этот крик мне не забыть даже после смерти. Волки сжали челюсти сильнее, двое из них, кто держал в пасти мои руки, вынудили меня лечь. Гликерия не отвечала, не смотрела и, казалось, не слышала мои мольбы. Все ее внимание было направлено куда-то в сторону. Там, в стороне, около разваливающегося дома, помимо четырех коней стояла девушка, чей возраст определить по внешности сложно. Легкий черный плащ вряд ли спасал от морозов, губы ее посинели, а кожа была такая бледная, что она казалась уже мертвой. Худая до самых костей, с длинными голубыми волосами и поблекшими глазами, она молча наблюдала, как белые волки медленно меня убивали, и не торопилась их остановить. Город всегда был странным местом. Странным даже для кого-то вроде меня. Слабая улыбка тронула мои дрожащие губы. Глупо оказалось надеяться, что она захочет исполнить последнее желание родного и единственного сына. Она ведь никогда меня не любила. Волки ослабили хватку, заставили перевернуться меня на спину. Снег подо мной медленно таял, оставляя после себя окровавленную землю. Девушка с голубыми волосами легкой походкой направлялась к Гликерии. Остановилась неподалеку от нее, молча рассматривала сначала Ведьму и единственного оставшегося рядом с ней волка, потом меня и четверых других волков. Девушка бездумно и немного грустно улыбнулась мне, кивнула в знак приветствия. Боль в руках и ногах притупилась, но я все еще чувствовал, как из меня вытекала кровь, как волки сторожили меня, готовые в любую секунду, стоило мне шевельнуться, снова впиться в меня острыми клыками и на этот раз поломать кости. Пятый волк вильнул хвостом и рысцой подбежал ко мне — Гликерия дала ему знак рукой. — Уверена в этом? — спросила девушка с голубыми волосами. Сочувственно, с желанием помочь. Гликерия кивнула: — Его гибель — единственный выход. Ты-то должна это понимать, Смерть. — Но он твой сын, — возразила Смерть. Она понимала лучше кого бы то ни было, но и у нее, у Смерти, как выяснилось, были чувства. В отличие от моей матери. Последний волк остановился около головы, поставил лапу на шею, слегка надавил. Я все еще мог дышать, но пошевелиться не было и шанса. Слез почему-то не было, хотя внутри меня каждая клеточка хотела рыдать в голос. Привычная злость сразу растаяла, как только я оказался на пороге смерти. Осталась всеобъемлющая пустота и непреодолимое желание закончить все безболезненно. Волк выпустил когти, задел кожу на шее и оставил четыре короткие царапины. Я подумал, что сейчас я должен буду захлебнуться в собственной крови, но ничего не случилось. Он нагнулся ко мне, открыл пасть. — И он должен умереть, — бесстрастно ответила Гликерия. Щелкнула пальцем. Его зубы с легкостью вошли в мою шею. Кричать я больше не мог. Мне хотелось снова попросить ее, но вместо слов выходили неестественные хлюпающие хрипы. — Разве что ты согласишься сделать его одним из своих слуг, Смерть, — ее слова, хладнокровные, равнодушные доносились до меня словно из другой реальности. Смерть и Ведьма посмотрели друг на друга. У меня перед глазами все плыло, то ли от слез, то ли от потери крови, которая ручьями вытекала из меня. Волк впился в шею еще раз, более осатанело, озверело. Я распахнул глаза и сразу же вновь закрыл их. Сердце билось все медленнее. — Почему? — спросила Смерть. — Потому что он все же мой сын, — это было самое доброе, что она могла сказать обо мне. Смерть кивнула. Ей не хотелось забирать меня и забирать тех, кого мог бы прислать к ней Война. — Все-таки ты его любишь? — Всадница возникла рядом со мной. Она стояла на коленях и гладила меня по лбу так, как могла бы гладить моя мать. — Это не любовь, Смерть, — скучающим тоном протянула Гликерия. — Это то, что осталось от меня, некогда живой. Крупицы человечности, которую я в себе выжгла, — а это было самое откровенное, что она когда-либо говорила. Я вдохнул. Выдохнул. И сердце мое остановилось. Метка Смерти больше не жгла окровавленное, раненное запястье. Боль исчезла. Умирать — не страшно и не больно. А Смерть — не такая жестокая, какой ее привыкли представлять люди.

***

За тем, что происходило после, я наблюдал со стороны. Смерть гладила мертвого меня по голове, взяла за руку и долго рассматривала следы от клыков ее гончих. Волки попятились от нее и вернулись к своей хозяйке, окружив ее со всех сторон. Они обе больше не разговаривали друг с другом. Что случилось с Королевой Луизой и Генералом Ноэлем, я не знал, но очень надеялся, что с ними обоими все хорошо, что Война уйдет и больше никогда не вернется в Королевство. А если Генерал Ноэль все же погиб… я надеялся встретить его в Царстве Мертвых. Смерть развернулась, посмотрела на меня. Тому мне, который наблюдал за всем с высоты полета, который стоял на границе мира живых и мира мертвых. Помахала рукой и поманила к себе. Волей-неволей я подлетел к ней. Не касаясь земли, я стоял рядом со Смертью, с опаской оглядываясь на Гликерию, но я больше не вызывал в ней интереса. Смерть взяла меня за руку, и я почувствовал ее прикосновение, словно у меня все еще было тело. Словно оно все еще меня слушалось. Она потянула меня к моему телу. Я зажмурился, думая, что ничего не получится. А когда открыл глаза, увидел, как Генерал Ноэль и Королева Луиза решали вопросы государственной важности, как Королева Луиза отправилась одна в дом Гликерии Дамалис. Как Война явился к Смерти и как Чума и Голод ушли вместе с Войной. Я увидел Генерала Ноэля маленьким ребенком, на которого кричала мать. И как мать его ударила. Увидел, как он учился драться, как поступил в Академию и как выпустился. Как оказался на службе у Королевы и как давал ей клятву верности. Я увидел множество других картинок, свидетелем которых не был и быть не мог. То была память Смерти, ведь Смерть — вездесуща и знает все. Как и ее жнецы. Раны затянулись, но засохшая кровь мешала и вызывала отвращение. Я приподнялся, пощупал свое лицо, плечи. Смерть слабо улыбалась и беззвучно смеялась. Моя кожа побледнела, стала такой же, как у Смерти. Я исхудал. Скорее всего, глаза у меня так же выцвели, а губы посинели, но зеркала здесь не было, и я не мог убедиться в своих догадках. — Вы сделали меня… — начал я, но не знал, о чем именно должен спросить. — Нет, — перебила меня Смерть. — Я не сделала тебя вторым Смертью, как хотел Война сотворить пятого Всадника. Ты — жнец. Мой слуга. Тот, кто собирает людские души и переправляет их в Царство Мертвых. Или наоборот — возвращает в мир живых по моему приказу. Не живой, но и не мертвый. Где-то по середине. Когда я сгину, сможешь занять мое место, — зачем-то добавила Смерть, словно надеялась поскорее уйти в отставку. — Значит, вы можете вернуть тех, кто умер? — с надеждой спросил я. Гликерия цокнула языком и закатила глаза. Она уже знала, о чем я хотел попросить Смерть и что Смерть мне ответит. — Могу, — согласилась Смерть. — Но мертвые должны оставаться мертвыми. Твой Генерал прожил полную жизнь, пусть и не самую счастливую. Его время пришло. Если хочешь — можешь сопроводить его в Царство Мертвых. В горле у меня застрял ком. — Почему вы не дали мне умереть? — еле слышно спросил я, когда понял, что мои выходки привели к гибели Ноэля. — Твоя мать попросила об этом, — беззлобно ответила Смерть. — А давним подругам не отказывают в простых просьбах. Гликерия несколько раз подряд хлопнула в ладоши. Она наслаждалась происходящим и отчего-то больше не казалась мне такой жуткой. Может, потому что я больше не был живым? Она подошла к нам, осмотрела меня с ног до головы и надменно произнесла: — Ты же не хотел умирать. Так чем недоволен? Я опустил глаза. Недоволен я был лишь смертью Генерала Ноэля Карлайла. Все остальное меня успокаивало. Даже то, кем я стал. — Я действительно могу сопроводить Генерала Ноэля в… — я не мог произнести это вслух, поэтому сказал: — В последний путь? Смерть кивнула. Гликерия хмыкнула и отвернулась от меня. — Если хочешь, — тихим голосом добавила Смерть и протянула мне руку. — Что я должен делать? Я взял ее руку, и мы вместе поднялись. Она снисходительно улыбалась мне. — Ты поймешь, — не стала вдаваться в объяснения Смерть. — Я буду ждать тебя здесь. И она указала мне на возникшую из ниоткуда темную деревянную дверь. Город все-таки был для сумасшедших. А я и был сумасшедшим. На темном дереве вырисовывались картинки. Каждый раз разглядывая ее, я подмечал новые детали. Там был ад, рай и чистилище. И мир живых. Всадники Апокалипсиса. Богиня с маской Чумного доктора, которой поклонялись все жители Города, а за его пределами она была кем-то вроде Великой Создательницы. Там были волки моей матери. Женщина с глазами без зрачков, стоявшая немного поодаль от Всадников. Там были реки крови и красивая женщина на троне. Даже спустя столетия я так и не решился спросить у Смерти, что означали эти рисунки: нашу реальность или древние легенды, ведь легенды никогда не рождались просто так, а реальность строилась на основе уже случившихся событий. Я схватился за ручку, открыл дверь и оказался там, где в будущем буду проводить много времени. В Царстве Мертвых.

***

Его я увидел сразу. Он выделялся на фоне толпы мертвых душ, слишком отстраненный, слишком яркий и в то же время изо всех сил пытающийся скрыться от чужих глаз. Мертвым все раны ни по чем, мертвые не чувствуют боли — мне хотелось в это верить, потому что больше всего в тот момент я хотел, чтобы Ноэлю не было больно. В его жизни боли было достаточно, так пусть хотя бы после смерти отдохнет от нее. Ему было некомфортно находиться рядом с другими, такими же мертвыми, плачущими, напуганным. Он излучал спокойствие и уверенность — как и при жизни. Но что-то изменилось. Усталость и тоска, желание побыстрее покончить со всем и забыться — в каждом движении, вдохе, выдохе. У него больше не было сил сражаться дальше. Выживи он — и вряд ли был бы тем же великолепным солдатом, которого восхваляла Королева и все Королевство. Смерть оказалась права: его время пришло. И как я сам не заметил этого?.. Вокруг меня сновали туда-сюда множество таких же, как я, — исхудалых, бледных, с выцветшими глазами. Жнецы брали за руки умерших, уводили туда, откуда нельзя вернуться. Кто-то улыбался и начинал говорить со жнецами; кто-то пытался убежать, да бежать было некуда. Кто-то рыдал и просил о пощаде, обещая исправиться, стать лучше и больше никогда так не делать. Все это могло бы сработать при жизни, но смерть… она другая. На жнецах были надеты длинные плащи, цвета чуть темнее, чем у Смерти. Я не сразу его заметил. Плащ скрывал все мое тело, и я не хотел смотреть, каким стал, обратившись в жнеца. Знал, что не выдержу, если увижу. Ноги сами понесли меня к нему, такому величественному, строгому, статному. И бесконечно-бесконечно уставшему. Его темные безмятежные глаза слегка расширились, когда я подошел к нему. Он удивился, хотя старался не подавать виду, а потом улыбнулся слабой, грустной улыбкой. — Значит, и ты тоже?.. — только и вымолвил он как-то слишком безнадежно. Еще бы. Он свою жизнь отдал за меня, а теперь думал, что я тоже мертв. Я поспешил его разуверить, но отчетливо понимал, что его разочарование — самая нормальная реакция на происходящее. Я попытался объяснить ему все безумие, которое произошло за последние минуты, но получалось плохо, поэтому я ненадолго замолк. — Генерал Ноэль, я здесь, чтобы проводить вас, — наконец на одном дыхании выпалил я, решив не вдаваться в подробности. Он засмеялся тихо, искренне и даже с толикой радости. — Я уже не Генерал. Просто Ноэль. Верно. Мертвым не нужны армейские звания. Но эта до дрожи простая истина отзывалась новой болью, новым отчаянием. Мимо нас проходили другие жнецы и другие умершие, каждый из них уходил туда, куда должны уйти все, оказавшиеся здесь — на границу мира живых и мертвых. А мы продолжали говорить как старые знакомые. — Куда ты там должен меня проводить? — легко спросил Ноэль. — В Царство Мертвых, — эхом отозвался я. Мы оба застыли, оцепенело смотря на проходящую мимо парочку: жнец вел за руку пожилую даму, а она заливисто смеялась и что-то ему тараторила без остановки. И была совсем не прочь переступить черту жизни. Я протянул руку Генералу Ноэлю. Он проигнорировал мой жест. Его бледное лицо стало еще бледнее, глаза — темнее, а губы — краснее. Он стал еще более прекрасный, чарующий. В сознании всплыли картинки его прошлого. Те самые, которые я увидел в памяти Смерти, жестокие, ужасные сцены его детства, о которых я не имел права знать. И мне сделалось стыдно, что я видел его страх, его слезы, слышал его крик и мольбы. Что стал невольным свидетелем того, о чем он никогда бы не рассказал сам. — Вот как? Что ж, тогда веди, — он взял мою руку легким, немного небрежным движением. Я опустил взгляд. От его прикосновений по спине прошлись миллиарды мурашек, а сердце, которое уже не могло биться, трепетно задрожало. Передо мной появилась дорога. Тонкая, истоптанная тропинка извивалась неуместными, странными зигзагами и уходила куда-то далеко-далеко. Конца ей я не видел. Едва наши с ним руки соприкоснулись, все остальные вокруг исчезли: мы словно перенеслись в другое измерение — тихое, принадлежащее только нам одним. Тропинка уходила в густой исполинский лес, и я неуверенно повел Генерала Ноэля за собой, так и не осмелившись еще раз посмотреть ему в глаза. Он не сопротивлялся. Чересчур послушано шел за мной, держа меня за руку. Обычно это я шел за ним, и оттого эта ситуация становилась еще более дикой. — Почему она била вас? Ваша мать, — ненужное уточнение прозвучало тише. Я никогда не умел молчать, не умел держать язык за зубами и вовремя останавливаться. Смерть этого не изменила. Я закусил губу и внутри весь похолодел, мысленно гадая, как у меня вообще хватило смелости спросить об этом. Второй мой самый дерзкий вопрос. Первый касался его отношений с Королевой. Когда в ответ мне прозвучало молчание, я неловко объяснил, кем меня сделала Смерть и откуда я узнал его прошлое, но Генерал Ноэль все равно молчал. Не так я хотел с ним попрощаться, но извинения выдавить из себя не смог. Он хотел отпустить мою руку, но я не позволил: если разомкнем руки, связь пропадет, и я не смогу выполнить свою работу, а Генерал Ноэль так и останется на этой границе. Эти знание возникло в моей голове внезапно, как будто я всегда это знал. — Нельзя, — проговорил я и чуть сильнее сжал его руку. Исполинские деревья окружали нас с трех сторон. Они возникли позади нас, когда мы ступили на извилистую дорогу. Тропинка привела нас к черному океану. Мы остановились, как только деревья по бокам закончились, а перед нами возник дикий пляж. В светлом теплом песке вязли ноги, океан был спокоен. Неподалеку от нас на воде качалась деревянная лодка. Я повел Генерала к ней, мы молча сели друг напротив друга. Океан вмиг сузился, превращаясь в тонкую реку, и лодка поплыла по течению сама. Нам больше не нужно было держаться за руки, и, поняв это, Генерал Ноэль сразу же отстранился. Бескрайние морские просторы сменились лесом, но не исполинским. Деревья стали пониже, и вверху меж листвой виднелось солнце. Мне даже казалось, что я вижу животных: не реальных, живых зверей, а их души, прозрачные и светлые. — В похожий лес я убегал от нее, когда был маленький, — смотря куда-то в чащу леса, произнес Генерал Ноэль. Я встрепенулся, не ожидая, что он продолжит разговор. Путь в Царство Мертвых для каждого был свой. Он приобретал тот вид, который успокаивал умершего. Ноэля успокаивал лес. — Мой отец изнасиловал мою мать, — продолжал он безразлично, но голос странно, предательски дрогнул. — И она ненавидела меня за одно мое существование. Кого-то мне это напоминало. Меня самого. — Избиения были самым простым способом сделать себе хоть немного легче, — он пожал плечами. — Я ушел из дома в шестнадцать. Генерал Ноэль был раза в два старше меня, но выглядел всегда молодым. Его душа, сидевшая передо мной в мирно покачивающейся, плывущей в Царство Мертвых лодке, выглядела еще моложе. Я бы сказал лет на шестнадцать. — Простите меня, Гене… Ноэль. — За что? Ты не виноват в том, как сложилась моя жизнь, — отмахнулся он. И искренности в его словах слышалось намного больше, чем я мог ожидать. — Я доставил вам столько проблем, — признался я. — В конце концов, вы погибли из-за меня, — тише добавил я, прекрасно осознавая, что простого извинения здесь мало. Смерть не искупишь жалким «простите». Когда мы посмотрели друг на друга, я увидел, что он по-доброму улыбался мне. — С тобой было интересно, Роланд. Лодка неожиданно врезалась в берег. Лес продолжался и там, дальше, но листва казалась темной, а небо — готовящимся к грозе. Генерал Ноэль выбрался на берег, где его ждал некто в бесформенном плаще. Лица незнакомца было не видно, и, когда он протянул руку Ноэлю, я заметил вместо обычной человеческой кожи — кости. Генерал Ноэль не испугался, уверенно шагнул к нему и обернулся. — Спасибо, — он отдал мне честь. И ушел со скелетом в черном плаще, больше ни разу не обернувшись. Оставил меня там одного в этой лодке, растерянного, непонимающего и разбитого, один на один с моей нескончаемой болью и чувством безмерной вины.