Десять рамерийцев

Пять

- Пять рамерийцев судейство учинили, Засудили одного, осталось их четыре, - бормотал Кау-Рук, игнорируя недоуменные взгляды Мон-Со. Менвиты угрюмо завтраками концентратами, не забывая награждать друг друга подозрительными взглядами, и если и начинали разговоры, то только для того, чтобы обменяться конспирологическими теориями. Сравнительно довольным выглядел только опальный штурман. Всю ночь он раздумывал над сложившейся ситуацией и к утру составил для себя кое-какие выводы. Стихи Баан-Ну, украшающие стену в столовой, гибель повара-распорядителя и его помощника, ночное нападение на лабораторию Лон-Гора сложились в единую картину, и Кау-Руку не хватало одной-единственной малости – доказательств. Для этого ему срочно требовался Баан-Ну. Который, очевидно, решил пропустить завтрак – первый раз в своей жизни! И этот факт удивлял не только звездного штурмана. - Странно, что нет генерала, - поделился с окружающими Мон-Со. – Как бы чего не случилось. - Да что с ним случится, - резко сказал Кау-Рук. - В самом деле, - тонко улыбнулся Лон-Гор. – Он, наверно, забаррикадировался у себя после вчерашнего. Кау-Рук недовольно проворчал, что, конечно, сейчас самое время баррикадироваться, и высказал версию, что генерал банально проспал завтрак. Но Баан-Ну не появился к обеду, и к вечеру Лон-Гор все же решил проверить генеральскую спальню на предмет баррикад. Взяв с собой Кау-Рука, Мон-Со и пару летчиков для поддержки, судовой врач открыл дверь вежливым пинком: - Генерал! Генерал Баан-Ну!.. Генерал не отзывался – он лежал на кровати, на залитой кровью кровати, совсем неподвижный. - …! - выругался Кау-Рук. – Не может быть! Мон-Со потрясенно молчал. - Не подходите! – резко сказал Лон-Гор, и любопытствующие застыли на пороге. Врач открыл тревожный чемоданчик, опустился на колени перед телом, провел несколько манипуляций и покачал головой: - Мертв. Застрелен в упор. Застывшие в ожидании присутствующие синхронно выдохнули, и только с губ Кау-Рука сорвалось что-то, похожее на ругательство. Весьма отдаленно похожее. Нет, это определенно было что-то другое. И самым странным было то, что обычно невозмутимый штурман выглядел потрясенным. - Что вы сказали? – переспросил Мон-Со. – Что вы сказали?.. Кау-Рук повернул к нему голову, и летчик поразился кривой усмешке на его обычно строгом лице. - Я сказал – «четыре», - повторил штурман. – Вы все идиоты. Я тоже. Четыре! Он шагнул было к телу, но Лон-Гор отстранил его движением руки. - Идите к себе.

Четыре

Кау-Рук не пошел к себе. Он вообще не хотел уходить до последнего, и Лон-Гору пришлось выпроваживать его персонально, когда остальные уже разошлись. Оставив Лон-Гора наедине с телом, он прогулялся по лагерю, а потом пошел к Ментахо – поговорить. У Кау-Рука не так уж и часто возникала потребность вообще разговаривать с кем-то – в этом плане он был человеком самодостаточным. Но после смерти генерала звездный штурман никак не мог собраться с мыслями, а вариант «разговаривать с зеркалом» он находил заведомо идиотским. Летчики сторонились его после самовольного ухода от битвы с орлами, Лон-Гор, Мон-Со и другие высшие менвитские чины могли оказаться причастны к убийствам, а простодушные рабы-арзаки были ненадежны из-за гипноза. Да и потом, Кау-Руку было тяжело обсуждать серьезные вопросы с теми, кого он не уважал – а из всей их братии каким-то минимальным уважением со стороны штурмана пользовался только Ильсор. Покойный Ильсор. Пленный беллиорец был умен, хитер, мастерски забалтывал собеседника даже находясь под гипнозом и, самое главное, был однозначно непричастен к убийствам по причине надежного алиби. Домик Ментахо и Эльвины находился на огороженной территории: да, им разрешали гулять внутри периметру, но без доступа в лагерь. Менвиты-захватчики все-таки не были идиотами. Хотя в последнем Кау-Рук уже начинал сомневаться. Первым делом он отправил Эльвину прогуляться. Потом отключил говорильную машину, чтобы та не записывала их беседу. И наконец процитировал удивленному Ментахо: - Десять рамерийцев отправились обедать, Один поперхнулся, их осталось девять. Девять рамерийцев, поев, клевали носом, Один не смог проснуться, их осталось восемь. Восемь рамерийцев пошли в соседний дом, Один не возвратился, остались всемером. Семь рамерийцев дрова рубили вместе, Зарубил один себя – и осталось шесть их. Шесть рамерийцев пошли на пасеку гулять, Одного ужалил шмель – их осталось пять. Пять рамерийцев судейство учинили, Засудили одного, осталось их четыре. Четыре рамерийца пошли купаться в море, Один попался на приманку, их осталось трое. Трое рамерийцев в зверинце оказались, Одного схватил медведь, и вдвоем остались. Двое рамерийцев легли на солнцепеке, Один сгорел – и вот один, несчастный, одинокий. Последний рамериец выглядел устало, Он пошел повесился, и никого не стало, - закончив, он посмотрел на Ментахо: тот был серьезен. – Вам все слова понятны? К сожалению, я не силен в беллиорском. - Если можно, я запишу это, - сказал Ментахо. – Мы с Эльвиной еще не так далеко продвинулись в изучении вашего языка. Некоторые вещи трудно воспринимать на слух. Кау-Рук хмыкнул и разрешил. Следя за тем, как пленник записывает менвитский текст беллиорскими буквами, он никак не мог отделаться от назойливой мысли. О том, как можно было ему, Кау-Руку, докатиться до того, чтобы помнить генеральские стихи наизусть. - Вы думаете, ваш… убийца руководствуется стихами господина Баан-Ну? – задумчиво сказал пленник. - Я уверен, что гибель Ильсора это случайность, - пожевал губами штурман. – Возможно, смерть повара – тоже. Но потом некто увидел параллель со стихами и решил… воплотить. - Но вы же знаете своих товарищей. Кто из них способен на такое? Звездный штурман нахмурился. Прикрыл глаза на секунду. «Кто способен?..» Он не хотел знать ответ. Но он знал. И это знание разбивало вдребезги все теории. Еще вчера Кау-Рук был уверен, что вычислил убийцу, но смерть Баан-Ну не оставила от его уверенности камня на камне. Штурман встал и включил говорильную машину. - У творчества господина генерала были поклонники?.. – не унимался Ментахо. Ну, он-то сидел спиной к окну и не видел трех летчиков во главе с Мон-Со. - Такой поклонник у нас был один на весь звездолет, - усмехнулся Кау-Рук. – И это был сам генерал. Ментахо открыл рот, да так и застыл: дверь в домик распахнулась как от пинка. В проеме показался Мон-Со с бластером в руках. - Руки вверх, штурман, - сухо сказал он. – Вы арестованы. Кау-Рук демонстративно сложил руки на груди: - Вы, кажется, забыли, что Гван-Ло назначил меня заместителем капитана. Это бунт? Однако Мон-Со не собирался отступать. - Вы арестованы за убийство, - он смерил взглядом застывшего Ментахо и предупредил. – Попытаетесь захватить беллиорца в заложники – я открою огонь. - Вы думаете, я убил генерала? – насмешливо уточнил Кау-Рук. – А доказательства у вас есть? - У меня пока – летчик выделил голосом слово «пока» - нет возможности доказать вашу причастность к убийству Баан-Ну. Но что касается убийства Лон-Гора... Усмешка слетела с губ Кау-Рука: - О чем вы говорите?.. Воспользовавшись минутным замешательством штурмана, Мон-Со бросился вперед и закрыл собой Ментахо: - Не смотрите на него! Глаза в пол, ну! – убедившись, что беллиорец не попадет под гипноз, летчик снова взял «на мушку» Кау-Рука. – Сдавайтесь или стреляю на поражение! У Кау-Рука не оставалось выбора. Он поднял руки, позволил обыскать себя и надеть на запястья наручники. Объяснений он больше не требовал. Кажется, все без этого было ясно. «Лон-Гор попался на приманку, их осталось трое».

Три

Кау-Рука судили наскоро собранным трибуналом из летчиков, штурмовиков и снабженцев. Ему ничего не объясняли, только допрашивали – по всем событиям сразу, начиная от смерти Ильсора. Как прогнозировал штурман, смерть арзака признали случайностью – тем более что у «подозреваемого» было железное алиби. Насчет последующих смертей алиби у Кау-Рука уже не имелось – его извечная привычка к одиночеству вышла боком. Пожалуй, тут штурман впервые за долгую жизнь пожалел, что не окружал себя толпой друзей. Допрос проходил однообразно: - Что вы делали в такой-то день во столько-то часов? – спрашивал Мон-Со. - Читал, - отвечал Кау-Рук. – Гулял. Спал. - Кто-нибудь может это подтвердить? - Нет. Тоже нет. Мог: повар-распорядитель Гор-Мел. Мог: Лон-Гор. Никто, конечно, не мог призвать в свидетели Лон-Гора или Гор-Мела, и Кау-Руку опять не верили. Летчики усмехались, один Мон-Со был серьезен, и, кажется, пытался докопаться до правды. Впрочем, к доводам Кау-Рука он тоже относился скептически. И вот они перешли к Лон-Гору. Беднягу убили в каюте Баан-Ну: неведомый злоумышленник напал на него сзади, прижал к носу тряпку, пропитанную отравленной беллиорской водой, и держал до тех пор, пока врач не надышался ее парами и не заснул вечным сном. Кау-Рук был последним, кто выходил оттуда, плюс Мон-Со лично нашел в каюте у генерала его непромокаемые летные перчатки. - То есть обвинение основано на том, что я идиот? – скептически уточнил штурман. Мон-Со поджал губы: - Я думаю, что вы специально воспользовались своими перчатками, чтобы отвести от себя подозрения. Можете рассказать, когда их у вас «украли». - Ну, конечно, - пробормотал Кау-Рук. – А что насчет охраны? Каюта Баан-Ну охранялась. - Мы уже допросили дежурного. И он сказал, что вы были последним, кто выходил оттуда. Я лично обнаружил тело. Штурман задумался, прикидывая варианты развития событий. Он помнил, что возле генеральского трупа дежурил арзак, что существенно усложняло расследование. Что, если арзаку приказали оговорить Кау-Рука? Мон-Со, кажется, прочитал его мысли: - Я лично проверил дежурного на наличие чужих внушений. Все чисто. Кау-Рук хмыкнул, признавая свое поражение. Когда арзак попадал под влияние двух и более менвитов с противоположными установками, он исполнял приказы того, у кого была более сильная воля. Сильнейшим на звездолете был, как ни странно, генерал Баан-Ну, за ним шел Кау-Рук – который, впрочем, от гипноза обычно воздерживался – а за ним шел главный исполнитель генеральских приказов Мон-Со. Все остальные менвиты «Диавоны» не могли перебить влияние Мон-Со, что было, конечно, исследовано и задокументировано еще на Рамерии. Так что вариантов было немного. Собственно, все два: или неведомый злоумышленник приказал арзаку забыть о своем визите, или убийцей был сам Мон-Со. - Я хочу поговорить с дежурным, - сообщил Кау-Рук. – Приведите его. Он знал, что Мон-Со откажется - был уверен на все сто процентов. Но тот почему-то решил поиграть в беспристрастный суд и послал за дежурным. А, может, главный исполнитель генеральских приказов и вправду был беспристрастен. Но толку от этого не было никакого. Несчастный арзак отравился беллиорской водой на глазах у менвитов, которые пришли забрать его на повторный допрос. Кто дал ему злополучный пузырек? Кто отдал приказ выпить воду, когда его позовут допрашивать? Кто велел дождаться второго допроса, и как Мон-Со проглядел скрытое внушение «отложенного действия»? У Кау-Рука ответов не было. Как и иллюзий.

Два

В пустыне было жарко. В вертолете этого не чувствовалось, но когда Кау-Рук спустился по веревочной лестнице к большому черному камню с надписью «Гингема», у него мгновенно пересохло во рту. - Последнее слово? - крикнул Мон-Со из вертолета. Верный исполнитель генеральских приказов свято чтил протокол – даже если дело касалось позорной казни. А самая позорная казнь на Рамерии заключалась в том, что провинившегося отвозили в пустыню и приковывали к камню без еды и воды. Для исполнения этой казни приспособили два вертолета: один должен был отвезти штурмана и Мон-Со, а второй дежурил поодаль на случай, если пилот не рассчитает высоту и вертолет прилипнет к камню, как в прошлый раз. Надо ли говорить, что летчиков для казни отбирали под угрозой ареста. Кау-Рук, конечно, предпочел бы расстрел, только его никто об этом не спросил. Просить об этом в последнем желании было бы страшным унижением. Поэтому в качестве последнего желания он попросил жареных беллиорских грибочков – его всегда интересовало, какие они на вкус (среди менвитов грибы считались едой для рабов). Оказалось – вполне ничего. - Последнее слово! – повторил Мон-Со. – Штурман, не портите казнь! - В качестве последнего слова попрошу записать, что я невиновен! - крикнул Кау-Рук. – Мон-Со, вы идиот! Вы все идиоты! Мон-Со, конечно, ничего не ответил. Пожалуй, ему было сложно придумать что-нибудь, чтобы не утратить достоинство. Вместо ответа он велел поднять лестницу и увести вертолет. Кау-Рук следил за уходящим вертолетом в тени камня Гингемы и все гадал, застрянет тот или нет. Обошлось – на этот раз летчикам удалось рассчитать длину веревочной лестницы так, чтобы опустить Кау-Рука и не попасть в зону действия камня. Когда вертолет улетел, штурман растянулся на песке и предался невеселым раздумьям. Его тревожила неразгаданная тайна генеральских стихов. Тогда, на суде, он прямо обвинил во всем Мон-Со, и ему, конечно, никто не поверил. Впрочем, если бы Мон-Со обвинил кто-то другой, Кау-Рук первый усомнился бы в реальности обвинений. Самый верный исполнитель генеральских приказов никогда не отличался богатой фантазией. Он никогда бы не додумался до подобного. Когда вертолеты исчезли из зоны видимости, Кау-Рук предпринял заведомо безнадежную попытку сбежать с места казни, но черный камень, конечно, «работал» и на земле – неведомая сила не давала уйти. Обессиленный, штурман лежал в тени камня и думал о том, сколько он продержится без воды при такой жаре. Если вначале он еще питал надежду освободиться, то после десятка попыток он окончательно убедился, что это бесполезно. Думать об этом было неприятно, и он мысленно вернулся к генеральским стихам. «Двое рамерийцев легли на солнцепеке, Один сгорел – и вот один, несчастный, одинокий. Последний рамериец выглядел устало, Он пошел повесился, и никого не стало.» - Легли на солнцепеке, - пробормотал Кау-Рук потрескавшимися от жара губами. – Легли на солнцепеке… «все чисто», как говорил Мон-Со… «все чисто»… я скоро сгорю... Тень сместилась, и у штурмана уже не было сил переползти вслед за ней. Кругосветные горы на линии горизонта двоились и расплывались перед глазами. В последнем усилии воли штурман перевернулся и ткнулся носом в песок. Кау-Рук был уверен, что угадал убийцу. И он был мертв.