bitterromantic.

«Я любил его до безумия и сейчас люблю. И сейчас люблю до сих пор».

Он пах мужским гелем для душа с мятой и машинным маслом, носил одни и те же белые футболки и поочередно две пары старых истертых джинсов. Иногда надевал шлепки, иногда — кроссовки. Одно оставалось неизменным — он постоянно ходил с сигаретой в зубах. Но почему-то никто вокруг из взрослых не говорил: «Это дурной пример! Не общайтесь с Шиничиро!» Все любили Шиничиро, и Баджи любил тоже. По-другому, правда, по-особенному. Сейчас Баджи прожигает в нем дыру своим взглядом, смотрит в упор, а тот внимание не обращает, да и не обращал никогда. Это игра на двоих, когда Баджи мог различить именно его макушку средь тысяч черноволосых макушек японцев, когда он мог посмотреть на какую-то совершенно обыкновенную вещицу, и она непременно напомнила бы ему о Шиничиро, когда Баджи ложился спать, думая о нем, просыпался, вспоминая о нем, и в школу шел, все также размышляя о Шиничиро; а тот просто живет и не думает о Баджи. Вот такая игра.

«интересно, чем он сейчас занят?»

«а я тут на уроках сижу, мог бы в гараже ему помочь»

Иногда, сидя за партой в школе, хочется подорваться и пуститься в бега, чтобы просто оказаться рядом с ним. У Шиничиро улыбка простая и сам он простой, иногда наивный, дурной он, совсем о себе не думает — оттого и не может представить, что в него кто-то влюблен. Глупый, добрый Шиничиро, который непременно потреплет Баджи по голове, как только он скажет: «Я получил за тест четверку! Наконец-то!» и даже потреплет по голове, когда Баджи скажет: «Я получил тройку». Баджи иногда бывает горько и стыдно, но чаще всего он просто превращает это в агрессию. Но что ж, обо всем по порядку. Школа у ребят была одна, и все друг друга знали. С Майки и Хару Баджи проводил все свое время, бегала с ними и малышка Сенджу, пока не обзавелась подругами, но все же так и оставалась на протяжении всего детства, отрочества и юности с пацанами, и замашки у нее вечно были какие-то «мальчишеские». Неотъемлемой частью простого, хоть и порой грустного, детства Баджи являлся Шиничиро. Сколько Кейске помнил, ко всем Шиничиро относился одинаково. Майки ругал, если тот косячил, и Баджи тоже, хотя вовсе он ему не брат, но мама была не против, если Баджи воспитывал мужчина, потому что отца у них с мамой нет. У Шиничиро и Майки — тоже. А с Хару и Сенджу все было мутно и непонятно. Поэтому они тянулись к Шиничиро тоже — из Такеоми получался такой себе старший брат. Противоположность Шиничиро, он был ведомый, слабоватый и падкий на искушения. В Хару это отразилось чуть-чуть иным образом — в преданности Майки и пристрастии к наркотикам. А Баджи был простым ребенком со своими причудами, не умел контролировать эмоции и любил драться. Частенько шел на авантюры, но Шиничиро и Майки приходили на помощь. Баджи не на кого было положиться, а маму он не хотел тревожить. Так и повелось, что Шиничиро будто бы просто стал его старшим братом. Кейске так думал до одного момента — пока не начал взрослеть. Когда Шину было девятнадцать, он не поступил в университет или колледж. Все время говорил, что слишком глуповат для этого и пытаться не хотел, точнее, ему это не нужно вовсе — никакой тяги к познанию, впрочем, как и сам Кейске, не питал. В девятнадцать, закончив давненько школу, на лето Сано устроился работать вожатым в летний местный лагерь. Шиничиро любили все и знали тоже все — если ты знаешь Майки, ты знаешь и его старшего брата. Детей в этом забытом богом городке тоже было мало — и они на полное лето отправлялись в этот лагерь, если не уезжали куда-то с родителями. Матушка Баджи работала и отправила его вместе с другими ребятами, все-таки под присмотром Шиничиро ей становилось спокойнее. То время Баджи вспоминал с любовью, пусть и столь яркие ранее воспоминания теперь поблекли как старые фото, но он четко припоминал, что влюбился в Шиничиро именно в тот момент. Лето было особенно жаркое. Ребята отправились в поход всей толпой из сорока с лишним человек. Шиничиро бы ни за что не справился с гурьбой детей от восьми до четырнадцати лет, поэтому взял с собой друга, которого Баджи знал тоже, и пусть он им восхищался тайно, в глубине души уже испытывал к старшему какую-то ненависть. Вакаса был необычайно красивый, все называли его «белый леопард» — бледноватый, длинноногий, величественный, и впору бы ему поехать в Токио да заняться моделингом, но он отчего-то ошивался здесь. Маячил. Раздражал. В него были влюблены все девчонки, и Шиничиро часто шутил, что из-за Вакасы у него нет подружки, потому что все они попросту влюбляются в Ваку. Дети собрали рюкзаки, встали по два человека в ряд и отправились в поход. День ветреный, городишко находился у моря, и оттого ветер морской охлаждал их лица, и становилось приятно. Отправились они в лес, и даже при том, что знали большую его часть как свои пять пальцев, а дорожки и тропинки там были давно протоптаны и помечены, это все равно оставалось чем-то необычайным, волшебным. Группа преодолевала папоротники, ступала по мягкому мху, колючие растения царапали ноги ребят, и становилось чрезвычайно приятно слушать шум леса, щебетание птиц и знакомые голоса, где каждый переговаривался о чем-то своем. Шиничиро и Вакаса учили детей правильно разжигать костер, мастерить подвес для походного котелка, готовить еду. Ребята собирались вокруг старших, наблюдая внимательно, а кто отвлекался, получал от Баджи и Майки подзатыльник, а уж Майки боялись все. Сколько Баджи помнил себя, ему всегда нравилось наблюдать за Шиничиро. Обыкновенный парень, в котором осталась какая-то детская мечтательность, и хоть он пытался быть с детьми построже, они все равно чувствовали в нем эту детскость. Он был улыбчивый, находясь среди людей, но его лицо менялось, когда оставался один. Шиничиро непременно глупо и несмешно шутил, с чем-то косячил, а с чем-то обращался настолько умело, что Баджи мог только следить за его быстрыми руками; он матерился, а потом долго извинялся перед детьми, что их только больше смешило. Когда Шин сдавался и, вздохнув, передавал эстафету Вакасе, девочки тут же замолкали, внимательно смотря на него, вслушиваясь в голос и даже звон его красных сережек. Тот объяснял все красиво и коротко, а в целом, являлся полной противоположностью Шиничиро. И Вакасу стоило бы назвать идеальным. Но Баджи идеальные не привлекали. Это скучно. Дети разбили палатки и остались на ночлег, разожгли несколько костров и принялись готовить еду по заветам старших. В лесу стоял гул от подростковых голосов, но к двенадцати ночи все жутко устали, так что едва ли оставался тот, кто посмел еще шуметь в этот момент. Все улеглись спать, а Баджи размышлял, спит ли сейчас Шиничиро или же он охраняет сон детей (но Кейске нравилось представлять, что Сано заботится именно о нем). Наверное, он курит сигареты раз за разом, чтобы не заснуть, или они с Вакасой договорились вести пост по очереди. Баджи заснул с мыслями о Шине, это было уже привычно, но на тот момент он совершенно не понимал, что это могло быть чем-то странным. Посреди ночи Баджи захотелось в туалет. Он растолкал Санзу, потому что нарушать сон Майки лучше не стоит, иначе драка обеспечена, но Хару махнул рукой, сказав, чтоб Кейске дотерпел до утра и вообще не мешал спать и, прильнув к Майки поближе, снова заснул. Баджи вздохнул, огляделся — вокруг была кромешная тьма, только звезды и луна едва ли освещали путь. Будить или тревожить Шиничиро не хотел: боялся, что он подумает, будто бы Баджи струсил, и отправился подальше от ночлега самостоятельно, чтобы отлить. Сделал он это беспрепятственно и стал возвращаться обратно, но, кажется, спросонья перепутал стороны и пошел в противоположную. И заблудился. Шиничиро говорил в такие моменты оставаться на месте, но подросток стал метаться и, кажется, заблудился еще больше, вокруг только тьма, папоротники, которые щекочут своими кончиками ноги и оттого кажутся устрашающими, отсутствие фонарика и Баджи, ребенок тринадцати лет, который потерял хоть какой-то ориентир. Баджи не мог точно определить, сколько блуждал по лесу, потому что у него не оставалось часов или телефона, ничего. Но набрел на ручей и сел подле него, на холодный камень, и стал ждать, умирая от холода. Баджи знал, что его найдет Шиничиро. Не Вакаса, не Санзу, а именно Шин. Казалось, прошла целая вечность. — Баджи! — Я здесь! Здесь! — Баджи! — Иди к речке! Баджи увидел свечение фонарика, услышал голос Шиничиро, он направлялся к потерявшемуся ребенку стремительным шагом. Но Шин был очень зол. — Ты просто представить себе не можешь, я чуть не обосрался, ты понимаешь, что ты натворил?! Баджи, почему ты меня не предупредил? Если бы я не сделал обход и не заметил твое исчезновение, ты бы тут примерз к камню! А Баджи сам не заметил, как начал плакать: — Прости. Прости меня, Шин. Прости. Шиничиро одел свою олимпийку на Кейске, укутал и прижал к себе. Баджи обнял Шини, сцепив руки за его спиной, и плакал. — Прости меня, что я накричал. Просто тогда бы у твоей мамы никого не осталось. Ты что, этого хочешь? — Нет, не хочу. — Мы же договорились, что ты должен всё говорить мне, мы договорились, помнишь? — Помню… я все говорю тебе. Они присели на камни, Шин усадил Баджи рядом с собой, чтобы ребенок успокоился. Они сидели в тишине, только вдвоем, и Баджи понял, что раньше почти не находился с Шиничиро наедине. Кейске положил голову на плечо старшего. Шум ручья и присутствие Шиничиро его немного успокоило. Светало. Должно быть, около четырех утра. В отражении ручья Баджи наблюдал себя и своего рыцаря. С тех пор он был уверен, что Шиничиро всегда будет его спасителем. И никогда не сделает больно. Баджи наконец подумал, что Шиничиро наверняка холодно и, ощущая свои горячие щеки, протянул тому олимпийку. — Все, пойдем! Спасибо! — Баджи стыдливо отвернулся. — Да забери ты, утром отдашь. Замерз же. — Нет, не замерз. Что ты со мной, как с маленьким, мне не девять лет. — Ну да, не девять уже. Но всего тринадцать, — хохотнул он, улыбнувшись. Они направились к палаточному лагерю, там Баджи получил подзатыльник от Вакасы, но мальчику уже было все равно — он погрузился в свои мысли. Он снова лег, но уже не смог заснуть до утра — то ли был слишком потрясен происшествием, то ли попросту зарылся в размышления о природе своего странного поведения. В то утро для Баджи все перевернулось, потому что он взглянул на Шиничиро будто бы под другим углом. Как девчонки смотрят на Вакасу. — Ну как ты, ссыкун мелкий! — Вака с утра принялся потешаться над Баджи, но об истории не распространялся, знал только Санзу, которому ничего не стоило понять, что его друг все-таки заблудился. — Отстань от него, Вака, — вдруг нахмурился Шин. — Ты так и не заснул, да? — Шиничиро чуть нагнулся на уровень роста мальчика, Баджи встретился с ним взглядом и… пропал. Баджи просто понял, что не может смотреть ему в глаза. Щеки его стали в тот же момент горячими. — Ты тоже… отстань от меня! — ляпнул он и тут же пожалел о своих словах, но они вырвались сами собой. Баджи был поражен, резко поднял взгляд на старших, лица у них были озадаченные. — Ну, ладно. Мы тебя не хотели обидеть, Баджи, — махнул рукой Шин. Баджи будто бы глядел на мир по-другому, все было иначе — люди, солнечные зайчики на листьях, даже обыкновенные зеленые папоротники и мягкий мох. Он смотрел на мир не так, как раньше. И на Шиничиро поглядывал по-другому. Оказалось, что у него густые черные ресницы, а Кейске просто не замечал. Наверное, это называется влюбленность, подумал он тогда. Баджи было тринадцать, а Шиничиро был на шесть лет старше Кейске, Майки и Санзу.

«В тот же вечер я понял, что влюбился не в того, в кого следовало бы»

Баджи мог бы влюбиться в Сенджу. Мог бы — в одноклассницу или девчонку со двора, в Казутору или Чифую, которых он любил безмерно, но по-дружески; однако по-настоящему и навсегда Баджи влюбился только в одного человека — в Шиничиро Сано, которому наплевать было на еще одного сопляка, что вечно ошиваются возле него. Летние каникулы только начинались, а Баджи уже попал в беду. Кейске тогда долго рассуждал: может быть, мне показалось, и я все придумал, но эта ночь существовала, а в ней был Шиничиро, я видел его отражение в воде, и он спас меня. Летним вечером в конце июня они ходили в общественную баню, а потом устроили во дворе пикник, Шиничиро пожарил вкусные ребрышки, дети пили лимонад, и к ним присоединились еще Изана и Какуче. Они были частыми гостями в доме Сано, Шиничиро приходилось брать разрешение, чтобы взять их на время из детского дома. Изане уже было шестнадцать, а Какуче — четырнадцать. Он постоянно смотрел на Изану с таким благоговением и восхищением, и его будто бы ничего не интересовало в этой жизни, кроме Изаны Курокавы. Баджи не стал расспрашивать о своей трепещущей под ребрами проблеме Санзу, хоть они и были близки. Майки для него всегда оставался больной темой. Баджи специально уселся, уединившись с Какуче, пока Шиничиро и Изана играли в бадминтон во дворе. Какуче с хрустом ел арбуз и не отводил взгляд от игры Курокавы и Шиничиро. — А как ты понял, что влюбился в Изану? — спросил Баджи. Его лицо стоило бы видеть, он обомлел и даже перестал жевать арбуз. Затем быстро прожевал и со звуком проглотил. — Откуда ты знаешь?! — Это все знают, — хохотнул Баджи. — Почему? Кто сказал? — Никто, просто все знают. Ты постоянно смотришь на него, бегаешь за ним хвостом. Ну, так что по поводу моего вопроса? — Кейске стал уже повышать голос, чтобы Какуче немного испугался. Ему на всех, кроме Изаны, было наплевать, поэтому он мог бы и проигнорировать вопрос. Справившись со своим смущением, Какуче все же проговорил: — Наверное, у всех по-разному, — сказал Хитто неопределенно. — Говори, как у тебя, — Баджи уже начинал злиться. — Просто я… по ночам думаю, как мы целуемся. И не только, — он опустил глаза и стал ковырять носком кроссовка землю. — И еще мне нравится, когда он меня гладит по голове. И я хочу, чтобы он смотрел только на меня, потому что я смотрю только на него. Всегда. Той же ночью, придя домой и снова оставшись один, потому что мама была на работе в круглосуточном кафе, Баджи лег в кровать и попытался представить, как целуется с Шиничиро. Как его губы касаются губ Баджи, как он облизывает их, как он трогает плечи Кейске. Сердце его быстрее забилось, оно отдавалось шумом в ушах, и с тех пор он каждую ночь представлял, как целуется с Шиничиро. Между тем ему было девятнадцать, и Баджи понимал, что когда-нибудь Шин уедет из этого захолустья в большой город.