Дальнейшее - молчание (Колыбельная для Валар - 3)

Перед рассветом, пока туман еще не рассеялся, Лютиэн собрала припасов в дорогу и, поцеловав супруга и сказав ему, что едет в Дориат, повидаться с матерью и сыном, облачилась в простое дорожное платье и, тайно покинув Круг Света на Тол Гален, двинулась на север. Мелиан обязательно даст совет, утешит и поможет. Здесь, на юге, зима почти не чувствовалась - осень плавно переходила в весну. Дым костров, запах лошадей и людей. Караван остановился на привал на обочине дороги, под сенью раскидистых платанов и вечнозеленых падубов. Гномы-погонщики распрягали пони и мулов, кашевары разводили огонь и вешали котелки, подростки таскали хворост и воду. Мальчишка-кашевар, завидев Лютиэн, кивнул ей. -Расседлывай лошадку, тетенька, да садись к костру, отдохни с дороги. Похлебка скоро сварится. Если есть чего съестное – делись, ну коль нет – миски похлебки для странницы не жалко. Всем нынче несладко. Лутиэн выложила на чистую тряпицу круг козьего сыра, лепешки и флягу темного орехового ликера, приятно согревающего в холодные ночи. Присела к огню, пряча лицо под капюшоном. Парнишка удивленно хмыкнул, но ничего не сказал. К костру подтянулись женщины с разновозрастными детьми. Каждая что-то добавляла к общему столу. -Видать, ты, тетушка, знавала лучшие времена, - заметила одна из женщин, ловко нарезавшая какие-то клубни. – “Темная ночь” делается только в Дориате. Дорогое вино. Редкое. Откуда ты и куда путь держишь? -С севера, - вздохнула Лютиэн. - Вышла замуж, на юг перебрались жить, а сейчас еду родичей повидать... -Скверно им, значит, под Броддой жить? Лутиэн неопределенно хмыкнула. Она, живя в Круге Света, понятия не имела ни о прошедшей войне, ни кто такой этот Бродда и вообще что сейчас творится северо-западнее Дориата. -То-то и я говорю – несладко, - участливо заговорила повариха. – При эльфах-то, пожалуй, лучше было. Они хоть последнее не отбирали. -Зато папка наш за них голову сложил, - окрысился мальчишка. -Ох, малец, к эльфам-то добровольно шли, да и платили они за службу щедро. Порядок был при арфингах да феанорингах. А Бродда всех на войну да в неволю гонит от мала до велика, да еще своих разбойников притащил, а они хуже орков, видят боги. Вот и мы бежим кто куда. Ты, тетка, тоже вдовеешь небось? Ореховый ликер и сытная еда развязали женщинам языки. Лютиэн, вспомнив обещания Берена и свои, обернувшиеся неизбывным холодом надежды, вздохнула: -Да лучше бы вдовела... -Э-эх, подруга, все они такие. - махнула рукой неопрятного вида баба с рябым лицом, - Человек, как таковой, перво-наперво скотина. И только сверху у него бывает слой порядочности, вроде горбушки хлеба, на которую намазали сала. -Вот и мой старик, бывалыча… - охотно подхватила какая-то старуха. И Лютиэн, ужасаясь, слушала обычные бабьи сплетни. У той муж скупердяем оказался, у этой - бабником, один решил купцом заделаться, влез в долги да не вышло у него, за долги все имущество описали, семейство по миру пошло, а самого в долговую яму бросили. А у той пропивал последнее, колотил жену и ребятишек, выгонял босиком на мороз. А еще один все женино приданое промотал, в кости проиграл, долгов наделал да и сбежал к разбойникам. «Вот как люди живут… - с горечью думала дочь Мелиан, - Вот что я выбрала, поверив словам смертного… Ах, если бы можно было повернуть все вспять!» Тем временем, хлебнув еще немного, люди захотели чудных историй. -Ну-ка, сынок, потешь нас, - велел подростку один из путников. -Отчего ж не потешить. Слыхали историю о том, как Берен за ведьминой удачей ходил, но со страху до медведей допился и ничего не смог? А как мышей для повелителя котов ловил? А о том, как он волчью шкуру задом наперед нацепил и не с того конца мясо жрал? Моргот, сказывают, так хохотал, что сам ему камень подарил – в награду за потеху. А еще, сказывают, в Дориате опять человек завелся, вроде как Хуринов сын. И мало того что завелся – Тингол его усыновил! И все права дал, как принцу! -А дочка-то как же?! – ахнули женщины. -А что дочка? - пожал плечами бородатый мужик в залатанной одежде и опорках, подвязанных веревкой, чтобы не отваливались стоптанные подметки, - От крови своей отреклась, замуж выскочила - почитай, отрезанный ломоть. Человеком стала, с Береном на Травяном острове поселилась, что во владениях лесных эльфов. С тех пор их и не видел никто. Может, уже и померли. -А слыхали историю, как боги Лютиэн человеком сделали? Это они еще по-доброму с ней обошлись. А могли бы сказать на те твои полторы тыщи лет или сколько тебе там! Человеческих! Разом! Бери, мы не жадные! -Ахххаха! -Уххуху! Полторы тыщи… разом… -Кстати, знаете байку про бедного писаря, лорда Карантира и теплый плащ? Не знаете? Желаете послушать? Путники охотно согласились и паренек начал рассказ. -Жил во владениях лорда Карантира писарь один. По молодости в учениках у дайна ходил, да сана не получил и в писцы наемные подался. Хоть и грамотный, а денег у него не водилось - хозяйке за постой дай, за обед в трактире дай, за свечи заплати, дайну тоже заплати, чтоб на работу благословил, а еще лорду налоги в казну не забудь отдать. И самому одеться-обуться надо. И стражникам на воротах монетку дай, чтобы в город пропустили. Словом, едва сводил писарь концы с концами. И вот идет он как-то к богатому судье дело кляузное переписывать, да чует - чтой-то спину уж больно прохватывает. А зимой дело-то было. Ветра с Анфауглиф холодные гуляли - ого-го какие. С ног прям сшибали. Трусит писец по городу, ёжится, корёжится, кутается в свой ветхий плащишко, а тот не греет нисколько - заплата на заплате, а где не заплата - там просвет. Пришел, рассмотрел при ярком свете свой плащ - а там дырка на дырке сидит и дыркой погоняет, а где дыры нет - там просвечивает. Загрустил писец, пришел домой, попытался дырки залатать - а плащ, как назло, еще больше расползается. Знать, срок службы ему вышел. Вытряс тогда писец из своей кубышки последнее, да отправился к портному. Мол, так и так, почем возьмешь новый теплый плащ пошить? Ну, портной и заломил - сукно хорошее, подбой - ежели собачий либо овчинный, то меньше, а ежели выдра или, скажем, снежная коза, - то дороже. Испугался писарь. Не надо мне, - говорит, - ни выдры, ни козы снежной. Ты уж как-нибудь так, подешевле обойдись. Считали-считали, торговались до хрипоты да и сошлись на трех золотых. А у писца всего-то один набрался, если еще и медь считать, а коль серебром - так и того меньше. Перестал он в трактире обедать - дорого слишком показалось. Утром лучок с кваском, вечером - квасок с лучком, вот и вся перемена. По праздникам еще и тюря из кваска с хлебом. Так и жил. Совсем отощал, ветром шатает. Но набрал еще только полтора золотых. Где еще пол-золотого взять? К ростовщику пошел, в долги залез, но все-таки набрал денег и пришел к портному. Вместе на ярмарку ходили, сукно да мех выбирали, нитки крепкие купили, крапивные, даже фибулу медную - и то купили. Работал портной, рук не покладая, и управился за два шестиночия. Надел писец новый плащ и пошел себе важный, точно лорд. Тепло ему, хорошо. На радостях в трактир зашел, наелся-напился, просидел допоздна и по темноте навеселе домой отправился. А на перекрестке трех дорог напали на него не то разбойники, не то орки - он в темноте-то не разглядел. Огрели дубиной по башке и отняли плащ новый, из сукна крепкого, да с бараньим подбоем. Очнулся бедолага-писец в канаве. Холодно, голова болит. Хвать-похвать - а плаща-то нет. И кошеля с медяками тоже нет. Еле домой добрел. На другой день, завернувшись в свой старый плащ, пошел он к сотнику - управу на разбойников искать. Посмеялся над ним сотник, сказал, что пить надо меньше, да и выставил взашей. Тогда пошел писец к воеводе. А воевода на то время страшенным похмельем маялся. Не дослушал он горемыку, швырнул ему мелкую сребрушку да велел слуге выставить просителя с глаз долой. Да в дорогу напутствие дал - ступай дескать, в трактир, залей горе. “Я, - говорит воевода, - завсегда так делаю”. Тогда несчастный писец пошел к судье. “Я , - говорит, - завсегда тебе помогал, сложные дела переписывал, кляузы строчил, бумаги разные составлял. Помоги и ты мне - вели, чтоб поймали стражники разбойников и вернули мне мой плащ. За мной не пропадет - отработаю”. Судья тоже посмеялся и выгнал его вон. В полном отчаянии бедняга-писец дошел до самого лорда Карантира. Лорд потехи ради принял его, выслушал, посмотрел как на вошь да и молвил: “Что мне до того, как люди живут? Ступай к сотнику, пускай он с разбойниками на дорогах и разбирается. Эй, слуги! Гоните смерда к Морготовой бабушке!” Вернулся писец домой, а там посыльный от ростовщика, с требованием долг вернуть с процентами или стражники придут, имущество заберут за долги. А у писца ни плаща ни денег. Слег несчастный от огорчения. И никакой знахарь ему не помог - кто ж бедняка задаром лечить станет. Так и помер писец. Но это не конец истории. Помереть-то писец помер, но дух его не покинул пределы мира и не отправился на Пути Людей. Стал писец нежитью, бесплотным призраком. Как только загорятся на болотах ночные огни, являлся он на перекресток трех дорог и с каждого встречного-поперечного плащ сдирал. Бедняков не трогал - только богатых грабил, пугал до полусмерти да в канаву скидывал. Долго ли, коротко ли - а начал городской люд роптать. За что, дескать, мы лорду налоги платим, ежели он нас от твари Морготовой защитить не может? Позвали светлого дайна. Тот травки воскурил, молитвы светлым богам прочитал, взял плату и ушел восвояси. А призраку-разбойнику хоть бы хны. Как злобствовал, так и злобствует. Стражники три шестиночья его ловили - так и не поймали. Как выйдут вечером на перекресток трех дорог, так утром все в кабаке и очнутся, без денег, без доспехов и оружия, а как туда попали - и сами не ведают. Что делать? И тут один маг-недоучка и надоумил их позвать ведьму. Ей, дескать, призрака буйного на Пути Людей спровадить - что воину кружку пива опрокинуть. Собрали стражники промеж себя плату, позвали ведьму. В новолуние, в самую темень, когда все зло полную силу имеет, явилась колдунья на перекресток трех дорог. Как зажглись болотные огни, сотворила старая ведьма молитву Морготу, воскурила грибы поганые и призвала призрака. Тот не замедлил явиться. -Чего тебе надобно, дух неупокоенный? - спросила его ведьма. - Отчего на Пути Людей не ушел? -Обидели меня крепко, - отвечал ей мертвый писец. - Никому до моей беды при жизни дела не было. Ни сотнику, ни судье, ни воеводе, ни самому лорду. Озлился я после смерти и к Морготу на службу пошел. Приветил меня темный властелин, пригрел, обласкал и повелел разбойничать на этом перекрестке до тех пор, покуда лорд Карантир сам сюда не явится в новолуние, не попросит у меня прощения и не отдаст мне плащ со своего плеча. А до того буду я всему роду людскому мстить да эльфам пакости строить. С этими словами призрак исчез. Пересказала ведьма стражникам его дерзкие речи. Но во всей дружине не нашлось ни единого смельчака, который бы передал лорду Карантиру слова злобного призрака. Знали люди, что лорд Карантир в гневе уж больно лют. Так и остался призрак обиженного писца на перекрестке трех дорог. И посейчас, поди, разбойничает. Так-то. К концу рассказа и люди, и погонщики-гномы держались за животики. -Неужели смертные феанорингов в грош не ставят? - удивилась Лютиэн. -Отчего ж? - возразил рассказчик. - Старших, что на севере крепость свою поставили, у нас в деревне оченно даже уважают. Средние далеко, кто их знает, что у них там творится, а младших - это верно, ни во что не ставят. Как дурак в деревне Бараний Лоб их на смех поднял - до сих пор не показываются. Боятся людям в глаза смотреть. Каждый мальчишка пальцем ткнуть норовит - вот, мол, феаноринги, одного берете - второго получаете в подарок! Лютиэн задумалась. Уж не тот ли это провидец Злоязыкий, исчезнувший неведомо куда, что пророчил гибель Нарготронда? . Вовка-Обломион мог бы гордиться собой. Стремясь угодить непритязательным слушателям и свести счеты с эльфами, он и не предполагал, чем все обернется. И очень порадовался, если бы только мог услышать, как люди пересказывают байки, которые он рассказывал в трактире Лысого Тома! Местный аналог интернета - сарафанное радио - работал четко и без сбоев, превращая героическое в непотребное, непотребное в смешное, а смешное в похабное и делая героями тех, кто даже не подозревал об этом. -А еще говорят, будто Диор ей вовсе не сын. - опасливо оглядевшись, шепотом поведала какая-то молодуха, - И даже не Беренов ублюдок. А вообще неизвестно чей ребенок. Люди болтают, будто она и вовсе не знает, откуда дети берутся. Морготовы слуги, наверно, слухи хулительные распускают. -Уххахахахах! Что ж муженек-то зевал? Дело-то простое. Задрал подол на голову да и объяснил. Бабы, мужики и подростки отпускали шуточки одна другой сальнее и скабрезнее. -А все ж таки что-то неладно с этой парочкой. - назидательно сообщил сгорбленный и плешивый седобородый дедок, погрозив неведомо кому корявым посохом, - Не зря лесные эльфы называют остров, где они поселились, как воскресли, землей живых мертвецов и обходят его десятой дорогой. Они, конечно, пакостники, одно слово, но просто так языком трепать не станут… На душе Лютиэн становилось все горше и горше. Вот, оказывается, какова она, память простых людей… Хорошо хоть, имени не спрашивали и принимали за такую же смертную. Похоже, именами вообще никто не интересовался, и не удивительно, ведь пути их идут рядом случайно и скоро разойдутся навсегда. Какой смысл спрашивать, как зовут случайных попутчиков… Эсгалдуин словно и не заметил прошедшего времени и по-прежнему катил свои зачарованные в давние времена воды от зловещих холмов Нан Дунгорфеб мимо поросших сумрачными борами равнин Химлада к величественным широколиственным пущам Эгладора и светлым рощам Нэлдорета и Менегроту, укрытому среди заповедных лесов. Распрощавшись с попутчиками у Сарн Атрада, Лютиэн доехала по Древнему тракту до моста Йант-Йаур и свернула к югу, на берег зачарованной реки. Край, помнившийся ей светлым и спокойным, ныне казался сумрачным и словно вымершим. От начала ее пути с поросшего тростниками берега Тол-Гален луна из тонкого серпа дважды успела стать полным кругом, усохнуть, исчезнуть и народиться вновь. Скоро, скоро бедам ее настанет конец, надеялась Лютиэн, наверняка матушка своей майарской силой сумеет помочь! Но не успела дочь Мелиан проехать и полумили, как ее остановили. Саурон и тут оказался прав. В Менегроте ее никто не ждал. Но кое-что хорошее во встрече с отрядом, стерегущим границу Хранимого Королевства все же было - Белега, который командовал пограничной стражей, она несколько раз видела, когда тот по каким-то делам являлся с границы в Менегрот… Однако встретил он ее отнюдь не любезно. -Ни шагу вперед! Или неведомо тебе, что никто не вправе появляться здесь без приглашения государя Элу Тингола? Ступай назад, пока цела! Лютиэн откинула капюшон и гордо вскинула голову. -Я Лютиэн, дочь Мелиан! Как ты смеешь преграждать дорогу и дерзить мне, Белег Куталион! -Я знаю Лютиэн! Я видел ее. Лютиэн прекрасна, она искусна в чарах и музыке, волосы ее чернее ночи и укутывали ее плащом, когда она в лазоревом платье танцевала среди высоких зарослей могучих трав с длинными темными листьями, чьи стебли поддерживали сотни красивых зонтиков. Ее белые руки, обнаженные плечи и светлые одежды, и волосы, где белели дикие розы, все сияло в лунном свете, как вода в озере, а ее песни были прекраснее песни соловья. Чудо в бледном лунном свете. Она сияла холодным дивным пламенем, а лучи солнечного света играли на самоцветах,украшавших ее голубой плащ и цветы распускались под ее танцующими ногами. Лютиэн прекраснейшая из эльфийских дев и даже выбор доли смертных и Мандос не смогли умалить ее красоты. А ты - взгляни на себя.Ты стара и безобразна. Человек, несколько напоминавший Берена, подошел к Белегу, на ходу вытаскивая меч из ножен. -Убирайся отсюда, черная ведьма, Морготова прислужница!! Отряд пограничной стражи, вслед за своим командиром, взял оружие наизготовку. Лютиэн слезла с лошади и взглянула в речную заводь. Темная вода отразила усталое лицо, словно в мороке, наведенном Сауроном. Время, которого она раньше не замечала, теперь показало, что оно сотворяет с красотой смертных. Лютиэн одиноко стояла у темных могучих вод Эсгалдуина, там, где когда-то встретила Берена и тихо пела о том, как бесконечно катятся безжалостные воды, зачарованные в давние времена первым из величайших эльфийских менестрелей, чье имя было забыто. К этому пришла в конце концов ее любовь, и остались только воды Эсгалдуина, боль в сердце и одиночество… И песня переходила в плач. Стоило ей заплакать, как серая кобыла взвилась на дыбы с испуганным ржанием и ускакала в неизвестном направлении. Воинов пограничной стражи, о храбрости которых слагали легенды, как ветром сдуло. Белег, с исказившимся лицом, шарахнулся в сторону. Сухо хлопнула тетива его тяжелого лука Бельтрондинга из черного тисового дерева и стрела, просвистев в доле фута от Лютиэн, перелетела Эсгалдуин, канув в заросли болотных трав и шеломайника на другом берегу. Белег судорожно пытался вытащить из колчана следующую стрелу - руки не слушались, скованные невыносимым ужасом. Та, что была дориатской принцессой, так и не поняв, что произошло, не разбирая дороги, кинулась прочь. За ее спиной слышался отчаянный, почти неузнаваемый крик Белега, предупреждавший о появлении Морготовой твари… Нет, ее не хотели здесь видеть. Оставалось только вернуться на Тол Гален, в Круг Света, где был покой, но не нашлось ни тепла, ни счастья. И Саурон, и Моргот опять оказались правы. -Чтоб не болели, не горели, чтоб разом все вы околели, - шептала сквозь слезы Лютиэн слова проклятия, чувствуя, как сковывает сердце черный лед, - Чтобы не выжил ни один. Чтоб век не знать вам доброй доли, ни мать с отцом, ни вольной воли. Да поразит тьма твои глаза, Белег Куталион, не пожелавший узнать меня. Да станешь ты, смертный, которого усыновил, себе на горе, мой отец, самым мерзким разбойником из всех, что ходят по земле. И будь навеки прокляты все, кто вздумает протянуть тебе руку помощи...