Дальнейшее - молчание (Колыбельная для Валар - 3)

Очень далеко от Белерианда, в дальнем Хараде, возле теплого южного моря, щелястая дверь трактира задрожала и пошла рябью, словно отражение в тронутой ветром воде. Огастас, нетрезвый с рождения и вполне безбедно живший подаянием, мутным взглядом оглядел трактирный зал, допил чье-то пиво и швырнул кружкой в стену. Ухмыльнулся разлетевшимся во все стороны брызгам и осколкам и, вытерев валявшейся здесь же тряпкой лоснящуюся черную физиономию, шагнул за порог. День, несомненно, удался. Он успел пьяно помахать рукой странно одетым трактирным шлюхам и удивиться обилию света глубокой ночью, сделав несколько шагов по непривычно ровной дороге. Потом на него с визгом и ревом налетело нечто огромное, чудовищной силы удар оторвал ноги Огастаса от земли и мир для него навеки канул в небытие. Наутро во Флориде шериф города, что расположился на берегу теплого южного моря, бесцеремонно вызванный с выходного дня, плюясь и ругаясь составлял дело о афроамериканце без документов и в карнавальном костюме, в пьяном виде сбитом ночью на шоссе грузовиком неподалеку от дешевой придорожной забегаловки. В это же время, в клетке с окнами из толстого пуленепробиваемого стекла, расположенной в подвале тюрьмы, старик в тюремной пижаме смотрел телевизор. Вся обстановка состояла из бетонной, чтобы нельзя было сдвинуть, кровати, да стула и стола из прессованного картона. В этой клетке он прожил не один десяток лет - почти всю свою жизнь. Телевизор передавал только один канал - хочешь смотри, хочешь нет. Еще были записи классической музыки и игровая приставка. Иногда тюремный психолог даже приносил книги и бумагу. Разве этого было мало? Бобби почти не помнил другой жизни. Да и что было там, о чем стоило бы сожалеть? Жизнь то была или сны, где была молчаливая, равнодушная ко всему женщина, то-ли мать, а то-ли нет, братья, которые иногда были дружелюбны, но чаще - злы, и человек, казавшийся огромным и страшным, чья рука тянулась лишь для того, чтобы вытащить из комнаты, иногда дать что-нибудь поесть, но чаще - избить и снова запереть… Его Бобби боялся. Это была его клетка номер один. Оттуда он попал в клетку номер два - приют при монастыре. Там не били, кормили почти досыта и даже чему-то учили. Может быть, потому что Бобби старался быть как можно незаметнее, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания воспитательниц-монахинь? Он не знал этого. Он просто понимал, что быть незаметным - значит не быть битым. Зато там были книги. Научившись читать, Бобби готов был поселиться в библиотеке, потому что казалось - в книгах было все. Читая все подряд, он пытался понять - что, недоступное ему, знают люди, что позволяет им жить вместе? Сам он не чувствовал необходимости их присутствия в своей жизни - от людей исходило ощущение опасности. А еще была музыка, в которой было все. Таинственный язык, где не было слов, но были чувства потрясающей силы и глубины, язык, хранивший великую красоту. Наяву была клетка - в музыке таились неведомые миры. А когда отец (или тот, страшный, кто называл себя отцом) снова забрал его, вернув в клетку номер один, пришло осознание - хочешь выжить среди людей - умей думать и действовать быстрее, чем они. Клеткой номер три оказалась улица. Сбежав из клетки номер один, Бобби убедился - вырвавшись, он просто попал в клетку размером побольше - и все. Здесь точно так же не было смысла, зато в изобилии имелась вся мерзость, о которой много и охотно говорили воспитательницы-монахини в клетке номер два. Бобби пытался подлаживаться под людей - и убедился, что этот путь не ведет никуда. Людей он знал мало и плохо, а знания о людях, почерпнутые из книг, оказались почти бесполезны, и, чтобы выжить, Бобби был вынужден продавать себя, а наркотики, которые те, кто называл себя друзьями, описывали чуть ли не как панацею от всех бед, лишь на время глушили чувство омерзения - и только. Все возвращалось стократно, стоило только окончиться их действию, а навеваемые ими сны, в которых призрачные голоса требовали убить тех, кто был жесток с ним, мешались с явью. Бобби ненавидел людей и еще больше - себя, но что с этим делать - не знал. Дважды он пытался уйти навсегда, покончив с собой - но и в этом ему было отказано. Люди присвоили себе абсолютное право распоряжаться не только чужими жизнями, но и смертью. Лечебница была клеткой номер четыре, принесшей очередную истину - никому и никогда нельзя позволить лезть к себе в душу, если хочешь сохранить себя, какими бы добрыми мотивами эти попытки ни были прикрыты, а доверять можно только самому себе. Незаметно для себя самого Бобби стал изменяться. На месте доверчивого и пугливого появлялся новый Бобби, внимательный и скрытный. И, когда те, кто задумал побег, позвали его с собой, он не стал отказываться. И снова была клетка номер три, к которой Бобби уже приспособился… ну, почти. Потому что когда человек, с которым он находил работу и кров, предложил ему “поразвлечься”, показав фотографии этих “развлечений”, он напал на него и свернул ему шею, сам не поняв, как. То, что, мнилось, было его сутью, оказалось куколкой, и куколка треснула и открылась, выпуская на свет нового, иного Бобби, сильного, осознавшего себя и признающего лишь свои правила. На фото были дети, такие же, каким был он сам. Дети, которых насиловал и убивал ради развлечения тот, кто был намного сильнее их, и простить ему это означало превратиться в столь же отвратительное существо. И новый Бобби был Мстителем, вставшим между тварями из мира людей и теми, кто был слишком мал и слаб, чтобы защититься от них. Бобби понимал, что отныне против него будет весь мир - но нисколько не сожалел об этом. Следующего своего врага он встретил в клетке номер пять. Бобби знал, чем заманил его в камеру тот, с кем сидел Бобби. Оба они видели в Бобби объект страсти. Эти твари в обличье человека были сильны. Каждый намного сильнее Бобби, которого никто и никогда не учил убивать, всячески вколачивая заповедь “Не убий”, одолеть первого своего врага у которого получилось случайно. Повезло или нет, что сокамерник оказался труслив и предпочел присоединиться к Бобби, когда в камере разгорелся бой? Повезло или нет, что страсть сокамерника переключилась с Бобби на того, кто был осужден за изнасилования и убийства женщин? Бобби был слишком выдохшимся, чтобы сражаться еще и с тем, кто сначала помог ему, но потом сначала пытал уже поверженного врага, а потом принялся его есть. Настолько выдохшимся, что было все равно, когда все, включая людоедство, приписали ему. Он знал - на его защиту не встанет никто, денег на адвоката нет и не будет, но все те, кого уже не смогут убить убитые им твари, не осудят его. И когда его снова посадили в камеру с двумя осужденными на десяток лет за педофилию, расправился с ними быстро и тихо, без сожалений и жалости. Бобби уже знал, что его заключение будет пожизненным. Но разве можно напугать клеткой того, кто никогда не видел ничего, кроме клетки? Мститель научился убивать, получив клеймо самого опасного в мире преступника и подписав себе путь в очередную клетку. Он больше не пытался бежать - потому что бежать было некуда. В новой клетке, клетке номер шесть, расположенной на острове, Бобби учился, развивая свой интеллект, набирался опыта - и дичал. Одиночество никогда не тяготило его, суля спокойствие и безопасность. Он стал осторожным и терпеливым. Он, умея свободно говорить на любую тему, научился вовремя вычислять и обходить каверзы психиатра - единственного человека, которого видел на протяжении нескольких лет. То, что он почерпнул из книг, не пригодившееся ранее, оказалось востребованным теперь. И у него оставалась музыка. Таинственный язык без слов, вплетенный в плывущие по небу облака и утренний туман над берегом и водой, стержень, не позволяющий сойти с ума. Бобби не ожидал, что его отправят в клетку номер семь. Это была тюрьма в тюрьме, клетка в подвале, где не было ничего, кроме стола, стула и кровати, сделанных так, чтобы ничего не могло послужить оружием. Место, где ему предстояло оставаться до конца своих дней. Напрасно Бобби пытался просить, чтобы ему дали хотя-бы бумагу и пластинки с классической музыкой - или цианид, если не хотят выполнить первую просьбу. В нем хотели видеть только дикого и опасного хищного зверя, и делали все, чтобы он стал таким зверем. Но даже в этом бетонном мешке, оказалось, имелись какие-то уши. Просьбу о бумаге выполнили. Видимо, кто-то из охраны проболтался и история дошла до падких на жареные факты журналистов. Постепенно к бумаге и пластинкам добавился телевизор и игровая приставка. Телевизор показывал только один канал - хочешь, смотри, хочешь - нет. Научная работа Бобби о теории музыки, в которой он пытался объяснить людям таинственный, не нуждающийся в словах язык, оказалась не нужна никому. Никто не захотел обсуждать с ним то, что он хотел донести до других. А годы шли. Бобби старел и начал терять счет времени. И сейчас он бездумно смотрел на телеэкран. Где-то там, за метрами бетона, за пространством и временем поднималось солнце и слышалась незнакомая и одновременно знакомая и понятная, удивительно красивая песня среди утреннего тумана, где не нужны были человеческие слова. Вокруг больше не было решеток под током, пуленепробиваемого стекла и метров бетона клетки номер семь. Изображение было таким реальным, что Бобби показалось - он чует запахи травы и дождя, упавшего на сухую землю. Восходящее солнце звало и он сначала пошел, а потом побежал ему навстречу. Легко, как когда-то давно, так давно, что он успел забыть об этом, и каждый его шаг был вдвое длиннее предыдущего. Все, что было наносным, опадало и рассыпалось с беззвучным шелестом, и Бобби метеором мчался через призрачное ничто... Утром охрана, принесшая завтрак заключенному, не нашла старика. Камера была пуста. Не выключенный телевизор показывал один канал. Хочешь смотри, хочешь - нет. -Вот ты и явился! - прозвучал заполняющий собой все мироздание но при этом беззвучный голос. Бобби проснулся и потянулся на соломенной подстилке. В сияющем тумане поднималось солнце. Мир пах тысячами запахов и Бобби блаженно жмурился. Потом поднялся, с наслаждением чувствуя, как легко ему это далось, легко, как не было уже много лет, как твердо стоят на земле его одетые жесткой шерстью лапы. Он попробовал сделать шаг - и обнаружил, что на его шею надет ошейник, от которого к кольцу в стене тянется цепь. А еще - что он не один. что здесь много таких, как он. И цепи тянутся от каждого ошейника. Он неуверенно вильнул хвостом - и хвосты других завиляли в ответ. Бобби вдруг ощутил странную общность с теми, кто был рядом с ним. Общность, которую напрасно пытался найти среди людей. Да и был ли тот мир, мир пронумерованных клеток? И разве имя Бобби было его именем? Его звали иначе, и это имя было правильным. Настоящим. Но что это было за имя? Он не знал. Было время запасать последнее, чем могла одарить осень. Пограничье года было уже не за горами. Брюн, юная дочь бывшей деревенской ведьмы и оборотня, явившегося оттуда, откуда не возвращаются, пряла. Кружилось в танце сикоморовое веретено и кудель, скручиваясь в тонкую нить, вбирала в себя древнюю магию, чтобы в свой срок превратиться в дар, способный скрывать истинное обличье того, кто его наденет. - Брюн, пойдем в лес? Скоро дожди начнутся, тогда уже не погуляешь. Старшие братья за яблоками ушли еще с рассветом, в Медовый лог. А мы, значит, дома сидеть должны? Мы чем хуже? Поколебавшись несколько мгновений, Брюн отложила веретено и побежала вместе с Локисом, Будимиром и Фьюриэль. О том, что идти в лес одним может быть рискованно, никто даже не подумал. Пронзительно-прозрачный осенний день, один из уже немногих перед приближавшимися снегопадами и морозами, казалось, никогда не кончится. Копыта коней мерно стучали по мягкой земле, шуршала опавшая листва. У земли местами еще зеленый, над головами лес сиял прозрачным золотом на фоне глубоко-синего, безоблачного неба и в мире царила безмятежность. Путь вел мимо рощицы диких яблонь. Весной они сияли убранством своих темно-розовых цветов и медно-красных листьев, а сейчас были усыпаны пурпурными плодами и в неподвижном воздухе разливался аромат сидра. Дорога петляла, то ныряя в лощины, заросшие ольхой и ивами, среди которых потаенно текли тихие лесные речушки, то огибая вершины каменистых холмов. За каждым поворотом открывалось что-нибудь новое. То куст бузины, чьи ветки поникли под тяжестью кистей лоснящихся черных ягод, то причудливый нарост на стволе дерева, то заросли осенних астр, чьи метелки цветов были почти такими же синими, как небо над головой. Приподнятое настроение передалось и коням. Они пританцовывали под седлами и просили повода, явно желая двигаться резвее. Настал момент - и лес раздвинулся, разбежался по сторонам, открыв широкую луговину. Дорога пересекала ее из конца в конец и снова скрывалась в лесу, казавшимся непроходимым. Ее компания пролетела словно ветер, пустив коней в карьер. Добравшись до Ясеневого увала и оставив коней пастись на опушке, дети углубились в заросли лещины и терна. Лес полнился безмолвной перекличкой голосов :”Ты где? Я здесь!” - где-то неподалеку был дозор младших дружинников-квенди. Брюн успела наполовину наполнить свой холщовый мешок орехами, как вдруг кто-то из дружинников, возникший словно из воздуха, дернул ее за руку. -Сюда! Быстро! Вокруг ничего не успевших понять детей мгновенно сомкнулось плотное кольцо младшей дружины. Из распадка выехало полдюжины всадников на вороных, без единой отметины, конях. “Орки?!” Размалеванные лица, бурые одежды, волосы, висящие сальными космами. Вылитые орки, какими их описывали те, кто служил в пограничной страже. Орки - почти что в самом сердце заповедных земель? Всадники перестроились в клин и направили коней на пешее кольцо дозорных. Вибрирующий клич... “НААААШИХ БЬЮЮЮТ!!!!” - Брюн постаралась крикнуть как можно громче, и голосом, и мысленно, чтобы услышали все, кто мог бы услышать и прийти на помощь. На поляне словно из воздуха сгустилась еще пара отрядов. Но что пешие для конных? Лошади-то мирно пасутся на опушке... “НААААШИХ БЬЮТ!!!!” - повторила Брюн. К ней присоединилась Фьюриэль и остальные. Яростно взревел, поднимаясь на дыбы, перекинувшийся черным медведем Локис, закрывая сестру собой. Откуда ни возьмись появился Улво Форвег с винтовкой за плечами. Но какой из него защитник... Брюн почувствовала, как в душе поднимается ледяная волна. Она сосредоточилась и стала собирать силу с леса, гор и воды, как учила мама. В волосах ближайшего всадника заискрился иней, а его конь из вороного стал седым. “Еще лед... Больше льда... Сейчас ты у меня ледяной статуей станешь...” У вороного пар повалил из ноздрей. Под инеем закурчавилась шерсть. У всадника по крупнокольчатой кольчуге пошла изморозь. Но тут откуда ни возьмись из-за кустов галопом вылетели два старших феаноринга, на скаку обнажая мечи. Боевой клич - резкий, пронзительный, леденящий душу вопль, которого ведьмина дочь ни разу до того не слышала. - Локис, уймись,- коротко велел Маэдрос, пролетая мимо. Орки или то, что казалось орками, кинулись врассыпную. Они вовсе не ждали появления настоящих заступников. Феаноринги бросились в погоню. Замороженный всадник, потеряв ориентировку, влетел на всем скаку в густые колючие заросли терна, где его и смахнуло с седла низко нависшей веткой. На упавшего тут же навалились. Коня тоже поймали. - Ребята, конь-то крашеный! - заорал Будимир, показывая всем испачканную в саже ладонь. - А всадник? - с холодной невозмутимостью поинтересовался вернувшийся Маглор. - Сейчас проверим! - Я сам. Маглор спешился, ухватил орка за нечесаные патлы и бесцеремонно повозил его физиономией по сырому мху и опавшим листьям. После чего столь же бесцеремонно вздернул и заставил пленника поднять лицо. Остатки раскраски кое-где сохранились, но на орка существо уже не походило. - Кто тебя послал? Отвечай, мразь! - Враг. Больше некому, - заявил Питьякано, выбираясь из зарослей. - Отвезем к конунгу - пусть он разбирается. Пленника допрашивали в доме ближайшего Видящего. С конюшни вызвали Будимира, где тот отмывал свой военный трофей. Коня выкрасили смесью сажи и сала, так что сын Огнеслава сейчас выглядел ничуть не лучше раскрашенного пленника. - Это еще что такое? - сдерживая улыбку, строго поинтересовался Видящий. - Мне приказали явиться срочно - вот я и явился... - Чем ты занимался? - Отмывал добытого коня. Хорошо выкрасили, постарались. Он на самом деле красивый, серебристо-гнедой в яблоках. Отлично выезжен, ласковый, послушный. Давно такого хотел, - Будимир мечтательно прижмурился. - Назови его Трофеем, - посоветовал Улво Форвег. - Но тебя не за этим вызвали. Расскажи, что случилось в лесу. - Мы за орехами пошли. Коней на опушке оставили. С Брюн и Фьюри глаз не спускали! Они все время с нами были. И тут слышу - чужие мысли. Громкие. Мы-то в лесу молчим... А думают о нехорошем. Ребята вокруг встали. А тут - шестеро, все верхами. Все, - думаю, - сейчас сомнут. Что пешие с ножами против конных? - Мрази, - свистящим шепотом уронил Маглор. - Ответят мне за это. По всей строгости ответят. - Брюн вот этого приморозила, а остальные-то целы. Она как заорет - наших бьют! Еще дозорные прибежали, кто поблизости был, да толку-то... Улво явился. С винтовкой. Локис медведем перекинулся, но он-то один, а их много... - Подъезжая к лесу, мы услышали сигнал “Наших бьют!”, подкрепленный образом орочьего разъезда. Успели вовремя, - продолжил Маэдрос. - Отвечай, мразь, кто послал? - Он подошел к пленному и крепко встряхнул его за шиворот. - Камлост... - сдавленно прохрипел тот. - Что приказал? - Переодеться орками и без лишнего шума увезти ведьму. Камлост велел ее доставить, а дальше не наша забота. - Хорошие шутки у королевского зятя, - процедил Маглор. - Веселые. - Похоже, Камня Эрхамиону становится мало... - тон старшего брата не обещал ничего хорошего. - Разберусь я с ним. - Да кому интересно мнение отставного короля?! - внезапно осмелел похититель. - Ты сам отдал корону и теперь никому не нужен. Будь ты хоть трижды старший - твое слово ничего не значит. Ваш Дом потерял право и на корону и на Камни! Первым расхохотался Маглор. Подхватил Форвег. Остальные еще пытались сдерживаться, но надолго их не хватило. - Вне Дома... Хорошая шутка! - выдавил кто-то из стражи. - Ой, держите меня! - Мой лорд все рассчитал правильно. У нас бы все получилось, если бы тут не отиралась толпа низкорожденных! - выплюнул пленный. - Ох, побегууут! - стражник замотал головой от удовольствия. - Побегут, - согласился еще один. - Уже побежали. - Одна ласточка весны не делает! - снова вступил пленный, сверля своих пленителей злобным взглядом. - То, что к вам перебежал нерадивый слуга, мнящий себя господином, еще ничего не значит! - А два эскадрона вооруженных всадников из Дориата, вернувшиеся под руку Мориквэндо - тоже пустяк? - ехидно поинтересовался Видящий. - А потом еще восемь! Из Нарготронда! - добавил явившийся Билли. - И дюжина кораблей из залива Балар! - Те, кто называет себя Светлыми, никогда не сообщают дружинам об истинном положении вещей, - спокойно проговорил Маэдрос. - Это было и есть. Твои сведения устарели. Кроме того, все мы официально объявлены вне закона. Причем давно. Так что за эту забавную шутку отвечать тому, кто ее затеял, придется по всей строгости. Он задел наших друзей, и не важно, кому и кем он приходится. - Ваши друзья! Прихлебатели одноглазого конунга. Или он уже объявил себя королем? Какой он король! Проходимец, получивший власть только из-за ведьминой удачи! - А ты скажи это в лицо моему отцу, - посоветовал до того молчавший Локис. - Замечательная мысль! - обрадовался Форвег. - Так и поступим. - Тинголу мышей отправили, а этого - конунгу? Вот подарочек-то! - как обычно, Фьюриэль не смогла промолчать. - Питьякано, - позвал Видящий. - Подойди-ка сюда. Леди Иримэ спрашивает, что с тобой случилось, а ведьмы - не началась ли война. Присоединись к цепочке и ответь им. “Это были не орки, а слуги Камлоста, переодетые орками. Что у них там творится, если если он позволяет себе охотиться на детей?” “Вот как? Ну-ка, покажи все, что видел... “ “Ловите!” “ Действительно, пусть скажет это нам в лицо. Привозите. Примем со всеми почестями”. - Совет согласен, - объявил Видящий. - Улво Форвег, Локис, доставьте эту пакость к конунгу. Да не забудьте приложить письмо. - А для охраны дай ему две дюжины волчьих всадников, - вставил Билли. - Будет весело. Пленник просто позеленел. Брюн даже не представляла себе, что можно побледнеть так - до зелени. Почти как мертвый. Бросать такие оскорбления в лицо ее родителям он явно не был готов. - И коня - обозного, - шепотом добавил Питьякано. - Чтоб не сбежал по дороге. - Стража! Увести пленника. И глаз с него не спускать. Карнтатаэн ко мне. Остальные свободны, ступайте. - Брюн, хочешь на коня посмотреть? - осведомился Будимир, когда они вышли за дверь. - Хочу. А как отмывать такого чумазого - покажешь? - Покажу. Пошли. Трофей походил на коня Маглора, такой же серебристо-гнедой, но с отметинами. На лбу широкая белая полоса и ноги в белых чулках. Отмывали его в четыре руки до темноты. Конь и вправду оказался добрым. Обнюхал обоих, за хозяина признал Будимира, но гладить себя позволял всем. Когда конюхи зажгли огонь, в конюшню заглянул Талион Редферн. Будимир и ему гордо продемонстрировал свое отмытое сокровище. - Что ж, придется и тебя верховой езде учить. Раз уж ты обзавелся приличным конем. В седле ты, конечно, держишься, но это не посадка, а позорище. - Опять силы не рассчитала, - улыбнулась Галвэн, увидев сонную дочку, которую Талион передал ей с рук на руки, - . Не надо было с такой силой морозить. Результат-то один и тот же... -Глупо-то как...Спать хочу… - пробормотала Брюн, пытаясь протереть глаза, а потом уютно сворачиваясь на руках матери. Кто и как отнес ее наверх, мама или старший брат - Брюн не помнила. Кажется, эльфы долго спорили о каком-то воздушном коридоре. А потом просто было хорошо. Когда она проснулась, через слюдяное окно комнаты пробивался неяркий свет. Что-то мерно шелестело за стеной. - Дожди начались, - проговорила мать, сидевшая рядом. - Теперь никуда уже уехать нельзя. Через некоторое время, когда землю прихватит морозом, но снега будет еще немного, проехать будет можно. Но потом - все, до самой весны. -Осень кончилась? - Брюн потянулась и села на шкурах. - Lasselanta кончилось. А осень еще не кончилась. Выспалась? - Кажется, да... Брюн попробовала сделать так же, как поступали отец, братья и лесной менестрель Каринто - уйти в себя, дабы проверить, все ли в порядке. Все. Даже лучше, чем было. Сила хлещет через край. -Мама, а я долго спала? - Целую ночь. Зато научилась собирать силу с мира и сама проверять, все ли с тобой хорошо. - А ты не проверяешь... - Проверяю. Но лишь по необходимости - так же как и ты. Зачем мне сейчас себя проверять? И без того знаю, что все в порядке. - Это ты за мной присматривала? - Я. - Зачем? Ведь ничего страшного не случилось. Просто не рассчитала силы. Впредь буду умнее. Галвен заглянула ведьминым зрением - с дочерью все было в порядке и даже чуть лучше, чем раньше. - Ну? Убедилась? Больше так не поступай. - Но...зачем? Я выспалась и сама встала. - Ты все время забываешь, что с ведьминой силой нужно быть аккуратной. Особенно с такой могучей, что досталась тебе. Мне уже сообщили. Вот я за тобой и присматривала. Так надо. Нельзя все время только брать, как было у нолдор на том берегу. - Почему нельзя? Я ведь ничего не требовала взамен... Меня для того и учили. - А боевой магии не учили, потому что еще рано. Так надо. Так правильно. Из тебя может выйти неплохая целительница, а может быть и больше. Но для этого тебе нужно прилежно учиться всему, что должна знать настоящая ведьма.